Жанр: Любовные романы
Охота на последнего дикого мужчину
...; его пища.
— Если бы я не была беременна. — Гадор ворочается под простынями,
пытаясь поудобнее устроить свой вздувшийся живот.
— Ладно, Гадор, хватит. Пора спать. Завтра мне на работу.
Вдруг у Гадор, будто по какому-то сигналу, открываются шлюзы, и она начинает всхлипывать, как овца.
— Слушай, Гадор... — Я поднимаюсь и зажигаю лампу на ночном
столике. — Теперь в чем дело?
— Ни в чем. Просто я больше не могу, черт возьми!
— Успокойся, это нехорошо в твоем состоянии...
— В моем состоянии нельзя даже дышать. Представь себе. Конечно, ты не
можешь представить. Ведь ты... ты... — она снова начинает всхлипывать,
но на этот раз я уже запаслась туалетной бумагой и передаю ей длинный и
мягкий сверток. — Ты не замужем, ни с кем не связана, никто тебя не
дергает за юбку и не брыкается у тебя внутри, у тебя нет мужа, который
трахается с другой сразу после вашей свадьбы и который купил себе
видеокамеру, хотя тебе приходится экономить даже на завтраках — все время
печенье и никаких круассанов с мармеладом. Он развлекался с другой и все
снимал на видеокамеру, купленную только благодаря тому, что я все время
старалась тратить поменьше денег на завтраки, покупая печенье вместо
круассанов. Как выяснилось, он держал видеопленки в коробке рядом с моим
подвенечным платьем. Его проклятые фильмы! Представляешь, какое свинство? И
вот однажды ты никуда не идешь, встаешь и ищешь коробку, в которой хранишь
свое подвенечное платье. Тебе нужно его разыскать, потому что... не знаю...
тебя что-то подмывает, тебе хочется вспомнить те времена, когда ты еще не
ощущала бомбы внутри себя, и был дом, хоть ты и жила с четырьмя сестрами. Ты
могла свободно слушать музыку, а готовкой занималась мама... Рядом с твоим
подвенечным платьем коробка, как ты считаешь, с его свадебным костюмом, и
если бы тебе не пришла в голову мысль проверить, нет ли там моли или чего-
нибудь грязного, ты бы не обнаружила в ней целую дискотеку.
— Видеотеку, — мягко поправляю я ее. — Перестань, Гадор, тебе
вредно. Постарайся заснуть.
— Черта с два я усну!
— Успокойся, ляг поудобнее... — Я встаю и подхожу к ее кровати,
которая находится меньше чем в метре от моей, и подкладываю подушку ей под
шею. Она потеет, а ее глаза похожи на два белых бильярдных шара.
— Не представляешь, что значит даже не иметь дома видео. И ты
отправляешься в магазин на углу, где продают бытовую технику, который
принадлежит Пако Гандиа, тому самому, однорукому.
— Гадор, ты мне уже рассказывала. Не стоит так страдать, повторяя все
снова.
— Бедняга подходит и говорит, что эти пленки слишком маленькие и нужен
адаптор. А я не поняла, какой адаптор. Я только знала адаптор для розетки,
потому что это единственное чудо техники, которым мне посчастливилось
пользовалась в моей квартире, если не упоминать о холодильнике и телевизоре
в четырнадцать дюймов. Что касается телевизора, то в нем все кажутся не
больше блох. Нужна лупа, чтобы разобраться, что показывают: футбол или
праздник в Бенидорме.
— Здесь у нас большой телевизор, завтра целый день можешь смотреть его,
лежа на диване, — говорю я ей.
— И теннис, черт, как мне раньше нравился теннис, помнишь, Кандела?
— Помню, помню...
— А по моему паршивому телевизору я даже не могла разглядеть, куда
летит мячик. Экран такой маленький, что чертов мячик просто не виден.
Поэтому я перестала смотреть теннис по телевизору, хотя это была
единственная возможность увидеть игру.
— Ничего страшного, здесь ты сможешь смотреть.
— Да, конечно... Бедный Пако Гандиа идет и приносит адаптер
Панасоник
, потом ставит пленку в потрясающую видеосистему, которая
продается со скидкой и у которой огромная мощность. Знаешь, я в этом не
разбираюсь, но на меня она произвела впечатление. В общем, я стою там, в
магазине Пако...
— Ты уже много раз говорила, Гадор... — устало шепчу я.
— ... а на экране появляется этот недоносок Виктор со своими поникшими
шарами и в фуражке, как у полицейского регулировщика. И больше на нем нет
ничего, Кандела. Стоит нагишом, козел.
— Шш... знаю, знаю.
— У меня все еще перед глазами эта картина, — она тыкает
указательным пальцем в переносицу, — особенно та тетка. У нее такой
зад... если бы ты видела, ты бы обалдела. Хочу сказать, он просто огромный.
Может, ты и видела такие габариты по телевизору, но это был не зад, а
стадион.
— С такой трудно соперничать, — признаю я, гладя ее волосы. —
Но не беспокойся, такой тип женщин, с такими задницами, уже не в моде. Они
остались в прошлом веке. Или даже в доисторической эпохе, до рождества
Христова.
— Ты ее не видела, Кандела. Не наблюдала за выражением ее лица. Она
наслаждалась. Мне никогда не приходило в голову развлекаться с Виктором в
постели. Я бы скорее предпочла круассан, чем его...
— Пенис, — подсказывает Бренди, входя в комнату и осторожно
прикрывая за собой дверь. — Что за плач?
— Еще одна! — начинает рыдать Гадор.
— Ты подслушивала? — спрашиваю я, желая вывести Бренди на чистую
воду.
— Совсем немного, в самом конце. Начало я слышала из моей комнаты.
Странно, что весь квартал еще не в курсе, — отвечает она, кивая на
огромное тело Гадор, дрожащее в моих объятиях. — И что сказал Пако
Гандиа? — спрашивает Бренди.
— Что он мог сказать, бедняга? — У сестры дергаются губы, она
закрывает глаза, снова все вспоминая. — Насколько я поняла, он думал,
что там видеозапись первого причастия. Правда, я его предупредила, что это
кое-что другое, но на самом деле это нечто — я бы могла брать деньги за
показ, такое это было красочное зрелище.
— Боже, Гадор, мне жаль! — Бренди подходит к Гадор и уже ведет
себя вполне по-человечески: она гладит руку, в которой Гадор сжимает остатки
туалетной бумаги, мокрой от слез и слюны.
Затем на ее лице снова появляется улыбка, и она посылает проклятия нашему
бывшему свояку.
— Может, рассказать все Кармине, — предлагаю я, забыв о
благоразумии.
— Не будь дурой, хочешь, чтобы она его убила и мы все попали в
переплет? — отвергает мое предложение Бренди. — Ты что, не знаешь,
какая у нас сестра?
— Мужчины просто отвратительны, — говорю я, думая о вполне
конкретных личностях, которые к этому моменту уже наверняка во всем
разобрались и пришли к выводу, что если что-то и есть в этом мире в избытке,
так это моя ложь.
— Знаете... — Бренди кивает и садится. — Я часто себя
спрашиваю, что способен мне дать мужчина такого, чего я не могу сделать сама
с помощью большого пальца?
— Ласку? — неуверенно предлагает Гадор.
— Да уж... Сомнительное удовольствие.
— Большой палец? — в свою очередь переспрашиваю я с некоторым
сомнением.
— Не знаю, не знаю... — говорит Гадор, — я искренне верила,
что мы с Виктором обустроим дом, где когда-нибудь будет если и не мобильный,
то хоть обыкновенный телефон. Такой, как в этом доме. Телефон, который
всегда висел здесь в коридоре. Я мечтала, что у меня будут трусы с кружевами
и крем
Нивея
. Даже видео. И ребенок, или даже два, если без этого не
обойтись, и они будут ходить в платный колледж, выучатся на инженера или
откроют свое небольшое дело...
— Например, видеоклуб.
— Заткнись, не напоминай мне! Тебе всегда нравилось надо мной
издеваться, Бренди!
— Извини, извини... — Похоже, Бренди раскаивается. Она снова
хватает руку Гадор, которая сначала немного сопротивляется, но в конце
концов уступает сестре. — Мне жаль, правда.
— Ты права, Гадор, наверное, здорово иметь страстные и стабильные
отношения, счастливые и продолжительные. Быть вместе...
— В высоком смысле этого слова.
— Да, хотя в твоем случае оказалось, что вы вместе катитесь под откос.
— Но он не был вместе со мной. Вернее, он был со мной и еще с той
шлюхой с толстой задницей. Они были вместе, с тех пор как мы поженились.
— Откуда ты знаешь? — спрашивает Бренди.
— Когда Пако Гандиа закрыл магазин, он позвонил мне в домофон... ах да,
это еще одно достижение техники, о котором я забыла упомянуть. — Она
подняла на меня покрасневшие глаза. — Он закончил работу и сообщил мне
об этом, потому что я его просила сделать мне одолжение и помочь мне
выполнить то, что я задумала. Я хотела, чтобы он меня оставил в магазине,
чтобы я могла спокойно просмотреть пленки, когда туда уже не заходят
клиенты. В общем, он мне позвонил, я спустилась и посмотрела еще две пленки.
Я не могла продолжать, потому что в моем положении я очень чувствительна не
только к запахам, но и ко всему на свете, включая порно. На пленках была
дата. Пако мне сказал, что, если нажать на одну из кнопок, можно просмотреть
все в быстром темпе и не придется долго выносить их стоны, а ты не
представляешь, как они стонали, как будто их били. О-о-о, а-а-а, и все
такое. Он скромно удалился в свой офис, оставив включенным кондиционер,
забрал с собой девочку и развлекал ее играми. Он даже закрыл дверь, чтобы
ничего не слышать и чтобы я могла страдать в одиночестве.
— Вот сукин сын — я имею в виду твоего мужа.
— Ты права, потому что это верное название и для его матери, поэтому я
согласна, что он сукин сын. Боже, как болит спина! Пленка... — Гадор
садится на кровати, скрестив руки на груди, — на одной из пленок
которые я видела, стояла дата нашей свадьбы. Мы женились вечером, помните,
потом был легкий ужин для гостей, так что, думаю, видео записали утром,
потому что там в комнате ярко светит солнце. Можете себе такое представить?
Я прихорашиваюсь, крашу волосы, делаю маникюр, примеряю платье, накладываю
на лицо вонючую маску, чтобы открыть поры, а он в это время занят ее
задницей.
— Он ее туда трахал? — хочет выяснить Бренди, которую всегда
интересуют детали.
— Кажется, да.
— А тебя?
— Никогда. А тогда вообще все могло закончиться большим конфузом.
— Так-так-так.
— Колит... Ведь ты помнишь, Кандела, в тот день я так нервничала, что
колит мучил меня почти до вечера? Мне даже пришлось наесться таблеток,
потому что мы боялись, что, если так пойдут дела, я и двух шагов не смогу
сделать, и у меня начнется понос прямо в церкви Святой Элоисы.
— Не напоминай, не стоит. Я никогда не была сторонницей добрачного
сексуального опыта, — с иронией замечаю я. — Этот боров мог
опоздать на собственную свадьбу.
— Да, я с трудом сдерживалась и чуть не плакала от боли, а он занимался
своими опытами. Я даже подумать о таком не могла. У меня так болит
спина. — Она массирует себе спину дрожащей рукой. — Понятно,
почему он не настаивал на сексе до свадьбы — у него в то время были
отношения с другой... Эти проклятые мужчины. Ай, моя спина!
— У нас в клинике есть аппарат, который снимает боль, стимулируя
нервные окончания, — сообщает Бренди. — Я могла бы устроить тебе
пару бесплатных сеансов.
— Мою боль не облегчит ни один аппарат.
— Ты только что сказала, что у тебя болит спина. С этим я тебе могу
помочь.
— Нет, я же сказала, что нет! Разве ты не понимаешь, что я страдаю?
— Из-за спины.
— Бренди, оставь меня в покое.
— Но я только хочу, чтобы у тебя не болела спина!
— Ладно, хватит! — вмешиваюсь я, хлопая в ладоши. —
Перестаньте, еще не хватало, чтобы вы принялись за старое и стали ругаться.
— Мы не ругались. Тебе изменяет память.
— Я решила, что убью его, — продолжает Гадор, внимательно
разглядывая плакат на одной из стен. — Как только он заявится, я его
прирежу.
— Кармина сделает это за тебя, у нее это лучше получится. Это ведь ее
дело, верно? — повторяю я, не в силах сдерживаться.
Неожиданно мы трое замолкаем. Мне начинает казаться, что комната становится
нереальной, что она уменьшается и сдавливает нас стенами, как будто мы
начинка в бутерброде. Я смотрю на Гадор и на Бренди, которые жестикулируют и
гримасничают. Гадор чешется, а Бренди закручивает на пальцы свои волосы.
Такое ощущение, как будто я смотрю видеоклип Мика Джаггера без звука.
Сюрреализм какой-то. Не знаю, что и думать.
— И что? — Бренди поправляет пижамные штаны мандаринового цвета.
— О чем ты? — Гадор кладет руку на живот, который, кажется, вот-
вот лопнет, и мягко поглаживает его в районе пупка.
— Что ты выиграешь, если его убьешь?
— Боже мой, просто я тогда успокоюсь!
— Да, и получишь бесплатную еду в кутузке, где твои внуки будут тебя
навещать в рождественские праздники.
— Боже, Бренди. Осторожно, — говорю я ей.
— А что?
— Здравые рассуждения?
— Очень остроумно.
— Я считаю, ты должна его проучить, — настаивает Бренди.
— Как? Дать ему по яйцам? — спрашивает Гадор, и на ее лице
появляется слабая улыбка.
— Нет, кое-что похуже. Те видеопленки у тебя с собой? Ты их не оставила
дома?
— Я чуть было этого не сделала... Нет, они в моем чемодане.
— Хорошо, мы что-нибудь придумаем, ладно?
Гадор впервые смотрит на нее ласково своими большими и грустными глазами,
такими же выпуклыми, как и ее живот.
— Да, придумаем.
— Когда он вернется от своей матери?
— Через пару дней.
— Тогда завтра посмотрим пленки, здесь ведь есть видео.
— Хватит, Бренди, не мучай меня! Я не хочу!
— Их посмотрим только мы с Канделой, и Кармина, если захочет. Я принесу
адаптор с работы.
— Тогда почему бы не посмотреть видео всей семьей: бабушка, мама,
ведьма Мари?..
— Нет, ни за что. Тете Мари может сделаться дурно... Чувствительным
людям такое лучше не видеть.
Гадор снова волнуется и сжимает в пальцах туалетную бумагу, превращая ее во
влажную массу, а потом в маленький и бесполезный белый комок.
— Это же не военный репортаж, Бренди. Они там просто трахаются.
— Понимаю, глупая.
Бренди поднимается и выключает свет, не спрашивая разрешения.
— До завтра, девочки. Тогда все обсудим.
Глава 5
Еще никем не доказано, что Бога не существует. Аристотель в IV веке до
рождества Христова — кажется, это было именно тогда — сам Аристотель, не
больше и не меньше, верил в то, что мухи, комары и моль возникают из ничего:
из грязи, из земли или из навоза. Ему представлялось логичным, что раки,
моллюски, угри и рыбы появляются из тины или водорослей как результат их
распада; крысы, по его мнению, зарождаются во влажной земле, а крупные
животные — в остатках огромных прозрачных червей. Идеи старика Аристотеля —
блистательного риторика, но довольно посредственного биолога и ученого-
исследователя будоражили умы на протяжении двадцати веков. Однако нужно
признать, что ценность представляют собой не выводы, которые он
делал, — часто бессмысленные с точки зрения научной логики наших дней —
а вопросы, которые он перед собой ставил. Очень часто вопросы оказываются
настолько же или более важны, чем ответы, и именно поэтому старый хитрец
считается одним из величайших учителей и мастеров.
Отдавая должное умению Аристотеля задавать вопросы, нужно сказать, что его
злополучное влияние до сих пор чувствуется в лабиринтах, по которым блуждал,
как сказал бы Лейбниц, разум на протяжении всей истории человечества. Ни
Копернику, ни Галилею, которые опровергли греческий геоцентризм, не удалось
опровергнуть теорию Аристотеля о спонтанном зарождении к жизни, хотя они и
предложили миру свое — величайшее открытие. Его значение неимоверно было
занижено из-за невежества и косности. Заблуждение же Аристотеля оказалось
настолько живучим, что в XVII веке врач из Брюсселя Жан Батист Ван Эльмон
разработал метод, по которому можно было за двадцать один день создавать
крыс. Метод был очень простой: нужно было только положить несколько граммов
зерна и грязную рубашку, смоченную человеческим потом, в коробку. Крысы
появлялись как по волшебству, живые и во плоти, якобы благодаря живительным
свойствам пота, вероятно, его собственного, причем такого хорошего качества
— что касается запаха и текстуры — и в таком количестве, что не было бы
странно, если бы там обнаружили еще жаб и змей. Неудивительно, что у другого
врача, Франческо Реди, примерно в то же время, что и у бельгийца, появилась
блестящая идея пронаблюдать, что получится, если поместить разлагающиеся
продукты в две коробки и одну закрыть, а другую нет. Незакрытая моментально
наполнилась червями; закрытая оказалась пустой.
Спонтанное зарождение жизни — безусловно нелепость, ошибка нашего любимого
Аристотеля, живучести которой в течение многих веков способствовал контроль
со стороны церкви над наукой и философией.
Существование Бога никогда не было экспериментально подтверждено церковью,
ни одной из церквей. Впрочем, речь идет о нетленной и неосязаемой
субстанции, чье отсутствие тоже никак не доказано.
Таким образом, еще остается вероятность, что где-то в тихой гавани сокрыто
нечто поразительное и безгранично благостное. Как и Аристотель, я испытываю
понятный ужас перед пустотой.
Если в конце концов Антонио Амайо все точно подсчитает и покончит со мной,
еще остается вероятность, что часть меня поднимется или спустится в другое
физическое, химическое или божественное измерение и окажется далеко отсюда.
Впрочем, это единственное, что я пока знаю. Пока.
Мне нужно написать, чтобы в случае моей смерти меня кремировали. Не хочу,
чтобы мое тело стало базовым материалом для якобы спонтанного зарождения
разных червей. Я знаю, что бальзамирование замедляет разложение, которое так
любил старик Аристотель. Но все же...
Если закрою глаза, я представляю себя мертвой, похороненной в холодной
могиле, ужасно одинокой, как бывают одиноки только мертвые, а потом
вспоминаю червей, которые как сумасшедшие сновали по колбасе, пролежавшей
пару лет, забытой в глубине одного из кухонных шкафов и полностью сгнившей.
Мы ничего не замечали, пока не пошел запах.
— Ты уже не пользуешься чистящим средством, Эла? — все время
спрашивала тетя Мари.
Запах гниения — это давнее, отвратительное и противное воспоминание, которое
меня мучает, не знаю почему. Наверное, это как-то связано с моей работой в
похоронном бюро, впрочем, я не уверена. Я обнаружила источник мерзкого
запаха, пошарив рукой по одной из высоких полок на кухне. Я не могла
разглядеть, что там. Я поочередно ощупывала все: заржавевшую взбивалку,
алюминиевые формы для тортов и пустые полиэтиленовые пакеты, валявшиеся
повсюду. Уже решив передвинуться и продолжить поиски на других полках, я
коснулась кончиком пальца чего-то влажного и ощупала — сердце заколотилось.
Я попыталась разглядеть, что это, поднявшись на цыпочки на табурете, на
котором стояла, но потом схватила это руками — гладкое и подозрительно
мягкое. Я с любопытством потянула на себя. Поднеся найденное к глазам, я
почувствовала волну тошноты, которая поднималась все выше, пока не ослепила
меня. Мой желудок был как переполненный стакан. В моих руках бурлила жизнь,
хотя я осознавала, что это не продукт спонтанной регенерации (я уже изучила
Пастера). Маленькие червяки, бледные и темные, возмущенно извивались.
Крошечные светлые черви, похожие на мех горностая, погружали свои дрожащие
тела в испорченное мясо. Глядя на них вблизи, можно было разглядеть кровь,
текущую под прозрачной и тонкой кожей, неутомимо движущуюся вверх и вниз по
их маленьким, возбужденным телам. Я раздавила одного из червей, и этот
неожиданно звонкий звук показался мне невыносимо гадким. Зов того, что не
существует и что тем не менее нас призывает; что-то древнее, коварное и
неопределенное, чего нельзя не замечать. Подержав в руке гниющую колбасу
несколько секунд, я бросила ее на пол, издав, кажется, победный крик, на
который сбежались мои сестры и мать. Я снова посмотрела на колбасу, лежащую
посреди кухни на белом линолеуме, какую-то зловеще мрачную, и все
закружилось вокруг меня. Мне показалось, что я вижу поднимающийся над ней
отвратительный пар, слышу шум, треск, шепот, голоса, и меня вырвало. Мама
держалась стойко и уверяла, что страшного ничего не произошло.
Ладно, возможно, в этом и нет ничего страшного. Но никогда неодушевленное,
дохлое мясо — воплощение смерти — не казалось мне таким ужасно живым.
И эта мысль мучила меня. Через месяц после этого случая я бросила
университет. Мне уже не хотелось стать биологом. В результате я начала
работать здесь, в похоронном бюро
Долгое прощание
, владелец которого дон
Хуан Мануэль Ориоль, сказал мне:
— Я в восторге, что почти дипломированный специалист в вопросах жизни
оказала мне честь и теперь трудится вместе со мной в моем маленьком храме
смерти.
Похоже, я принадлежу к категории людей, постоянно раздираемых
противоречиями. Сеньор Ориоль — наш сосед, поэтому он взял меня на работу, а
также потому что его младший брат, который почти на двадцать лет моложе его,
всегда выражал желание жениться на мне.
Тетя Мари не устает повторять, что это превосходная партия и что нельзя
объяснить, почему я еще сомневаюсь. Впрочем, я вовсе не думаю на эту тему.
По правде сказать, я ни одной минуты своей жизни не потратила на это.
Сеньор Ориоль вдовец, потомства у него нет. Он страдает метеоризмом, а это
значит, что его внутренности производят столько шума, что можно
предположить, будто они пытаются самостоятельно общаться с окружающим миром.
Ему бы следовало научить Гадор своему противозачаточному методу, который,
как я полагаю, он использовал, когда был женат. Он вместе с женой, которая
теперь покоится с миром, вырастил своего младшего брата Эдгара как родного
сына. Дон Хуан Мануэль любитель кино. Голос у него гортанный и хриплый,
поэтому возникает впечатление, что он все время сдерживает отрыжку. По
ночам, оставаясь один, он смотрит фильмы. Его интересует испанское кино на
религиозные темы, особенно с садистским оттенком, а также картины с участием
Дорис Дэй, но того периода, когда она уже не была невинной девушкой. В своем
шкафу он хранит фотографии испанских актеров, хотя это тоже не говорит мне о
нем ничего утешительного.
Дон Хуан Мануэль ветеран прогрессивного движения и придает этому очень
большое значение. Время от времени, пользуясь своим положением начальника,
он рассказывает мне о себе и друзьях своей юности, о борьбе против франкизма
и об их поражении — ведь их противник умер в своей постели. Когда он в
первый раз, понизив голос, будто замышляя дворцовый заговор, сказал что-то о
партии, я подумала:
О какой, черт возьми, партии он говорит? Ведь их
несколько...
Потом он мне объяснил, что имел в виду коммунистическую партию, я сказала
А-а...
и почувствовала, что, несмотря на разнообразие моих культурных
интересов, многое остается для меня неясным, и я теряю нить разговора.
Я вижу, как он появляется в дверях и ощущаю узел в желудке, как будто его
кто-то перекрутил. Сегодня не самый лучший день: у меня месячные
недомогания, но главное — страх, который меня мучает.
— Добрый день, Кандела, — говорит он мне с улыбкой, которая
обнажает его зубы с коронками из золота и менее благородных металлов,
напоминая отбитый кафель в старом туалете на вокзале. — Как сегодня
твои нервы?
— Отлично, с нервами все превосходно. Хочу сказать, что у меня их
достаточно; даже слишком много для одного человека. Мне свойственна
скупость, я их берегу как свой капитал, — отвечаю я небрежно, стараясь
казаться остроумной, хотя у меня не слишком хорошо получается. — Но вы
же знаете, в нашем мире существуют не только боль и страдание, есть, к
примеру, еще и смерть.
— Ха-ха-ха... Те
...Закладка в соц.сетях
