Жанр: Любовные романы
Охота на последнего дикого мужчину
...ожно было видеть,
хотя никто другой об этом не догадывался. Таким образом, и днем и ночью он в
буквальном смысле держал их под рукой. Они были у всех на виду, но
замаскированы, и это оказалось самой лучшей гарантией сохранности.
А если все было совсем не так и я это выдумала?.. Какая разница, какое это
может иметь теперь значение?
И хотя уже неважно, как все происходило на самом деле и как бриллианты
оказались в трости Серьезного, я столько раз убеждала себя в
честном
происхождении сокровищ, что сама поверила в эту гипотезу, считая ее наиболее
приближенной к правде. Я не настолько амбициозна, чтобы претендовать на
познание истины — это было бы не только глупо, но и невозможно в данной
ситуации, поэтому я утешала себя тем, что, возможно, достигла ее
окрестностей. Я почти уверена, что никто — никакая личность или организация
— не заявит права на камни и не сообщит, что их украли; я считаю, что их
приобрели легальным или почти легальным путем и что никто не сможет оспорить
факт, что моя бабушка является их законной владелицей. А эта милая старушка
сейчас сидит рядом со мной в платье цвета морской волны и в очках с
черепаховой оправой и с очаровательной улыбкой разглядывает элегантный
интерьер кабинета управляющего, который в свою очередь натянуто улыбается ей
в ответ.
Сеньор Харольдо Альбиньяна — так зовут управляющего — произносит перед нами
небольшую речь, в которой касается вложений капитала, завещаний,
злоупотреблений доверием престарелых, прав собственности и некоторых
юридических уловок, которые я упустила из виду: оказывается, при желании у
моей бабушки можно найти признаки воздействия наркоза или наркотиков,
несмотря на ее здоровый вид, трезвый взгляд на вещи и выражение лица
человека, который знает наизусть все гражданские и уголовные кодексы этой
страны.
Я смеюсь про себя, и таким образом немного снимаю напряжение, в тисках
которого все еще нахожусь: я знаю, что сейчас моя бабушка думает, какие
цифры отметит в лотерейных билетах, которые купит, как только получит от
меня десять тысяч песо, и только это не позволяет ей уснуть и дает силы
выносить монотонный голос управляющего, который, похоже, вознамерился нас
усыпить, прежде чем дать определенный ответ.
— Послушайте, молодой человек... — Неожиданно бабушка отделяется
от кресла и принимается отчитывать
молодого человека
, которому на вид не
меньше пятидесяти пяти лет. Мое сердце на мгновение замирает, а потом
пускается вскачь. Ведь я ее предупреждала, что ей не следует особенно
выступать, а желательно вообще не произносить ни слова. — Скажите нам,
можете ли вы их купить. Я просто хочу поменять свои драгоценности на ваши
деньги. Вы прекрасно знаете, что в моем возрасте будущее уже кажется
неясным, и у меня нет желания зря тратить время. Если мы вам не подходим, мы
можем отправиться в другую ювелирную лавку, пусть даже она будет не такая
модная, как ваша, правда, Кандела?
— В-в-в-ерно, — выговариваю я, почти рыдая, не в силах нормально
дышать.
Дон Харольдо впервые смотрит на бабушку без своей характерной гримасы-
улыбки, словно прилипшей к его тонким губам. Даже я разглядываю ее с
интересом, пораженная ясностью изложения и способностью скрывать настоящие
мысли глубоко в седой голове. Если этот тип не даст нам быстрый ответ и
разум бабушки снова придет в обычное — то есть неустойчивое состояние,
весьма вероятно, что тете Мари придется извлекать нас обоих из застенков
местного комиссариата.
— Это большое количество бриллиантов, вы должны понять, что нам
необходимо принять надлежащие меры, сеньора. — Управляющий вытирает
вышитым платком несколько капель пота над бровями.
— Это все, что сорок лет назад я получила после смерти матери, а она их
получила от своей матери, — уверяет бабушка, разглядывая резные ножки
стола управляющего. Отлично, бабуля, продолжай в том же духе! — Я
хотела тоже оставить их своей дочери, но решила, что уже пришло время их
продать и потратить деньги, которых нам всегда не хватало.
— Нам необходимо удостовериться, что эти предметы не были похищены и за
ними не стоит какая-нибудь темная история.
— Я считаю это правильным. Вы хорошо поступаете, молодой человек. Но я
только что объяснила, что они достались мне от матери. Я не знала, что для
подтверждения права на владение драгоценностями необходим нотариальный акт.
Во времена моей матери дела так не делались, верно, Кандела?
— Вам не обязательно иметь такой акт, но какой-то документ
нужен. — Мужчина вздыхает, и его глаза начинают бегать. — При
таком количестве и таком весе камней это действительно необходимо. Хотя вы
говорите, что ваш дед был владельцем ювелирной мастерской, и мы знаем, что в
те времена эти дела оформлялись совсем не так, как в наши дни, все же нужно
понимать, что речь идет о слишком большой ценности. — Управляющий дышит
с трудом. — Вы должны будете подписать несколько документов, в которых
подтвердите, что несете полную гражданскую и уголовную ответственность на
случай, если камни будут официально затребованы полицией, судебными
инстанциями или Интерполом. — Он рассматривает карточку социального
страхования моей бабушки, ее удостоверение личности, свидетельство о
вдовстве и сберегательные книжки с жалкими накоплениями — все, что я смогла
принести с собой. — По-моему, все документы в порядке. Но вам придется
подписать обязательства, о которых я только что упомянул.
— Я не возражаю, а ты, Кандела?
— Н-н-н-ет, конечно, нет.
— И сколько вы нам дадите?
Приступая к решению этого вопроса, сеньор Альбиньяна безуспешно пытается
откашляться и выглядеть менее заинтересованным, хотя понятно — он вот-вот
совершит покупку, которая станет большой удачей для его фирмы и для него
лично. Я внимательно смотрю на него, и у меня возникает подозрение, что я не
единственная воровка в этой комнате, что он тоже вырывает кошельки у
старушек, которые не могут догнать грабителя. Теперь пришла его очередь
извлечь выгоду из некомпетентности клиентов и получить жирные комиссионные
от сделки, которые позволят ему расплатиться за ипотеку или купить шубу из
соболя для своей любовницы.
— Да, во сколько вы сможете их оценить? — в свою очередь спрашиваю
я голосом, который еще не набрал полную силу и гасится где-то трахее.
— Что же, я не буду вам лгать. Их стоимость на рынке будет в двадцать
или тридцать раз больше, чем я могу предложить вашей бабушке.
Я открываю рот, не в силах сдержать удивление, но управляющий поднимает
руку, стараясь меня успокоить и все объяснить.
— Вы должны иметь в виду, что я сам смогу использовать только два или
три камня, остальные нужно будет заново огранить, потому что они обработаны
так неумело и непрофессионально, что их нельзя применять для изготовления в
ювелирных украшений, если оставить в нынешнем состоянии. Процесс огранки
очень сложный и дорогостоящий, и, возможно, будут большие потери, поэтому
стоимость нельзя определять по чистому весу бриллиантов. Однако то, что мы
потеряем в весе, мы выиграем в красоте и совершенстве, — объясняет он
со своей прежней улыбкой.
— Тогда в чем же проблема?
— Я только что сказал, сеньорита, что это длительный и очень
дорогостоящий процесс, но он необходим, если мы желаем получить обработанные
бриллианты. Потом они будут впаяны в золото или платину. Прибавьте плату за
дизайн и стоимость благородных металлов, и так далее, и так далее. Никто не
покупает бриллианты в таком виде, как принесли вы. Я могу вам
предложить... — Он наклоняется над маленьком листком бумаги с названием
его ювелирной фирмы в верхнем правом углу и пишет цифру ручкой с золотым
пером, потом двигает записку ближе к моей бабушке. — Поймите, мы лишь
посредники, и у нас отличная международная репутация. Не думаю, что кто-
нибудь даст вам такую же цену, по крайней мере в нашей стране.
Моя бабушка поднимает листок и подносит его к глазам, но я уверена, что она
не может разобраться в цифрах дона Харольдо. Тем не менее она несколько
секунд смотрит на них через стекла очков. Потом пожимает плечами и отдает
мне листок.
— Это все, что вы можете ей дать? — цежу я сквозь зубы.
— Да, и ни одной песеты больше, ни одной меньше. Или ни одного евро
больше, ни одного меньше, если вам будет угодно. Я сегодня же выпишу вам
чек, если ваша бабушка подпишет все документы и, конечно, если она согласна
с условиями сделки и предложенной суммой.
— Вы можете выписать чек на предъявителя? — спрашиваю я.
— Если ваша бабушка пожелает. Однако я бы вам порекомендовал этого не
делать, а если все же решитесь, примите меры предосторожности. Имейте в
виду, что, если вы потеряете чек, нашедший его обзаведется приличной суммой
в звонкой монете. Как в лотерее. Останется только сожалеть о потерянном.
— Да-да, — отвечает бабушка; потом хватает мою руку и шепчет мне
на ухо: — Хорошо, но нам пора, Кандела, я хочу писать.
— Позвольте еще раз предупредить, что чек должен как можно быстрее
поступить в банк. Очень опасно гулять с чеком на такую сумму.
— Не беспокойтесь, — я одариваю его доброй и искренней улыбкой. Не
каждый день получаешь столько миллионов, поэтому не стоит скупиться на
проявления симпатии.
Глава 26
Когда мы выходим на улицу, после того как бабушка сходила в туалет, я снова
начинаю нервничать. Чек положен в кошелек на шейном шнурке и спрятан на
груди под бюстгальтером, его шершавый край царапает мне сосок, а это не
слишком приятное ощущение.
Хитрый тип, который только что обобрал нас, совершив самую блестящую сделку
в своей жизни, был так любезен, что вызвал нам такси, и сейчас он
сопровождает нас до машины и открывает дверцу.
— Сеньоры... — говорит он нудным голосом, пожимая нам руки. —
Было очень приятно.
— Нам тоже. — Я награждаю его рукопожатием, от которого его пальцы
хрустят.
— До следующего раза, молодой человек, — произносит бабушка.
Думаю, что самым разумным было бы отправиться прямо в банк и положить деньги
на свой счет. Я проверяю время на часах и... — черт возьми! — все
банки закрылись четверть часа назад. Боюсь, мне придется держать чек до
открытия банка завтра утром, и тогда у меня будет ожог в районе соска.
Возможно, лучше оставить чек дома, не знаю. Мы потеряли много времени с
доном Харольдо, хотя я начала вести с ним переговоры много дней назад. Вот
наказание, думаю я, такова уж моя судьба.
Я делаю раздраженный жест. Впрочем, самое главное, у меня теперь есть
деньги. Все в порядке, и я могу спокойно спланировать свою жизнь. Так на что
же мне жаловаться? Я полечу в Бразилию, разыщу там отца, а если даже мне не
удастся его найти, я позагораю, спокойно поразмышляю и решу, что делать в
будущем. У меня недостаточно денег, чтобы до конца своих дней отращивать
задницу, лежа на диване, или наблюдать, как над террасой проплывают облака,
но все же с данного момента моя жизнь станет гораздо слаще, потому что
теперь есть фундамент, на котором можно начать строить все что угодно.
Возможно, я поделюсь с Амадором, если ему это будет по вкусу, тем более что
у него есть больше прав, чем у меня, наслаждаться этим подарком, а кроме
того, он мужчина, которого я люблю.
Я больше никогда не буду заниматься трупами и страдать от зловония мертвых
тел. Теперь я почти свободна, и меня интересует жизнь как сложная система,
ее нестабильность и процессы накопления. Чем больше элементов находится во
взаимосвязи и зависимости друг от друга, тем сложнее система. Например, мой
дом, моя семья, мои влюбленности и мой разум — все это моя элементарная
система ежедневного выживания. Да, мне интересно жить, и это единственное, о
чем я думаю сейчас.
Я достаю десять тысяч и отдаю бабушке, которая быстро хватает их и прячет в
сумку. Я сообщаю таксисту адрес нашего дома.
— Кандела, не знаю, какое у тебя мнение, но мне показалось, что сеньор,
который дал нам деньги, похож на мошенника, — тихо говорит мне бабушка.
— Ну, можно и так выразиться.
— Мне не нравятся мошенники, Кандела, — продолжает она, крепко
вцепившись в свою сумку руками со вздувшимися венами. — У меня был
поклонник, который занимался мошенничеством, но я ему отказала, и правильно
сделала. Это было до того, как я вышла за твоего дедушку. Гораздо раньше.
— Он занимался мошенничеством? — рассеянно спрашиваю я.
— Да, но имел дело не с деньгами, как этот сеньор из магазина.
— А с чем?
— Он выступал как фальшивый свидетель, — сообщает она мне
таинственным голосом. — Когда шел суд, он предоставлял ложные
свидетельские показания. Ему за это платили. Думаю, он не слишком хорошо
закончил.
— Меня это не удивляет.
— Кандела, если хочешь, иди домой, — говорит она мне, когда мы
вылезаем из машины и я расплачиваюсь с таксистом. — Я куплю лотерейные
билеты, а потом пройдусь по
Корте-Инглес
, чтобы подышать воздухом.
— Ты хочешь дышать воздухом в
Корте-Инглес
, бабушка?
— Да, кондиционированным воздухом. Сейчас такая жара, что мне не
хочется сидеть дома. Передай своей матери, чтобы она не оставляла мне еду, я
съем мясное филе в каком-нибудь ресторане. Официанты здесь меня уже знают и
всегда хорошо обслуживают. — Она останавливается, на секунду на что-то
отвлекшись. — Странно, но у меня разыгрался аппетит, а насколько я
помню, когда такое случилось последний раз, я еще не была старухой. Кандела,
может, это звучит дико, я чувствую себя как тогда! — говорит она тоном
заговорщика, как будто признается, что тоже когда-то была молодой, хотя это
и было очень давно.
— ... Я сказал, что она до-дождется, и уж тогда ей мало не покажется,
шлю-шлюха и сви-сви-нья... — Складывается впечатление, что Антонио
заикается, но, немного прислушавшись, я начинаю понимать, что это не
заикание. Просто у него сильный акцент, свойственный многим цыганам юга
Андалусии, Каталонии, да еще и проблемы с произношением, вызванные сильным
опьянением, так что странные звуки, которые он издает, вызывают ассоциацию с
музыкальной установкой, когда игла буксует на виниловой пластинке.
— Похоже, вы не слишком хорошо жили, да? — комментирую я его слова
со свойственной мне проницательностью, испытывая безбрежный страх, который
буквально скручивает мои внутренности.
— Жи-жизнь, как у ско-скорпиона, вцепившегося в пе-петуха. Она была
скорпионом, а я петухом, — с полной серьезностью объясняет мне Антонио
Амайо. — Я до-должен был отвернуться, когда впервые увидел Лолес. Ушла,
и черт с ней.
Пусть ей пусто будет в Кадисе вместе с ее семьей. — Он ненадолго
замолкает, глядя в звездное небо над пляжем. — Даже разогреть в постели
не могла. Ни на что не годна, проклятая. Но лучше было ее не трогать —
крепка на руку. А потом я получил фото. — Он засовывает руку в задний
карман брюк, достает что-то и показывает мне фотографию, которую мы с Бренди
вырезали из видео с Виктором и анонимно послали с указанием имени и адреса
нашего бывшего свояка. — Она во всей красе трахается с каким-то типом.
Если бы она уже не у-уехала, когда я получил это по почте, я бы содрал с нее
все волосы и сварил бы ее в супе. Я навестил этого петушка, но даже пальцем
не тронул. Извини, что такое дерьмо тебе рассказываю. Я хотел выдрать его
поганый член, чтоб не повадно было... Понимаешь?
— А-а-а. Ну конечно, — говорю я, чувствуя как мои ноги становятся
ватными от идиотского страха.
Антонио говорит охрипшим от перепоя голосом, а его кадык медленно ходит
вверх и вниз, и я начинаю подозревать, что у него что-то засорилось в
трахее. Он рассказывает, как отправился с визитом к Виктору, вынул наваху и
сообщил, что намеревается прикончить его прямо на лестничной площадке, а мой
бывший свояк подскочил на месте и принялся стонать, что никогда не трахал
сеньору с такой фамилией. Рыдая, он схватил фотографию и поклялся, что на
ней мать его сына, что они поженятся, как только он получит развод от первой
жены, матери других детей, что они поселятся в Сантьяго-де-Компостела,
потому что она учительница и ее направляют в Галисию. В подтверждение своих
слов он громкими криками вызвал на лестницу любовницу, которая все это время
находилась в бывшей квартире моей сестры Гадор. Потом он предложил цыгану
удостовериться, что это именно та женщина, что на снимке с выставленной
задницей, что, как он уже говорил, не знает жену Антонио и, более того,
никогда бы себе такого не позволил.
После появления второй супруги Виктора Антонио немного успокоился, убрал
наваху, сказал, что
они похожи, как две капли дерьма
, и ушел. Но теперь он
уже не так уверен, что на фотографии не его Лолес. Иногда ему кажется, что
это она, а иногда — совсем не она. Эти сомнения очень его мучают, тем более
когда он думает, что мог бы разделаться с ними, а сам не тронул и волоса на
их головах.
Антонио заканчивает рассказ о своих бедах, зажигает сигарету, постукивая
ногой по песку. Мы оба молча переводим взгляд с небесного свода на линию,
где он сливается с темной водной массой.
Непонятно, как я могу оставаться здесь, рядом с типом, который был основным
персонажем моих кошмаров с того самого момента, как мне удалось завладеть
бриллиантами его покойного отца, — я взяла их как посмертные чаевые.
Я спрашиваю себя, как мне удается внешне сохранять хладнокровие, находясь
рядом с ним, и могла бы ответить, что зато повышается температура внутри.
Если принять во внимание, что температура моей крови такая, как будто ее
вынули из морозилки, а внутренние органы как будто побывали в духовке с
температурой в двести градусов, то можно сказать, что в среднем у меня
комнатная температура.
Маленький пляж, на который нас с сестрами привезла Коли, больше в два раза
лаборатории в похоронном бюро сеньора Ориоля, но не стану утверждать, что
здесь намного веселее. В одиннадцать часов вечера единственными посетителями
оказались мы и Амадор в сопровождении своего брата Антонио, который был
расстроен из-за разрыва с Лолес. Тип, который носит поверх брюк пояс,
служащий для того, чтобы держать нож всегда под рукой, вряд ли может
оказаться чувствительной личностью со склонностью к депрессиям, но тем не
менее Амадор настаивал. По его словам, Антонио нужно развлечься и забыть
прошлое.
Нужно привыкать к внешнему виду того, кто может стать моим свояком, но все
же при его появлении меня пробрала дрожь, то есть налицо были все признаки
панического страха, и Антонио поинтересовался, не от него ли меня трясет. Я
заявила, что хотя я не робкого десятка, но он вызывает у меня некоторые
опасения, на что Антонио рассмеялся, показав мне полный арсенал волчьих
зубов с признаками кариеса, которым в моих снах был хорошо знаком вкус
человеческого мяса. Его познакомили со всеми присутствующими, но Антонио дал
понять, что только ко мне испытывает симпатию, и, выбрав меня на роль
слушательницы и подруги, утащил на пятьдесят метров от всех остальных,
пьющих коктейли и явно скучающих под меланхоличные звуки музыки.
Я прижимаю сумку к груди, держу ее обеими руками, обнимая, как маленького
ребенка. До этой встречи с Антонио мне не казалась абсурдной идея носить в
бюстгальтере чек на предъявителя на много миллионов, который завтра как
можно раньше нужно отнести в банк, чтобы моя жизнь в будущем приняла
приятный оборот и была вполне счастливой.
Я не отважилась оставить чек в спальне или спрятать в доме, потому что с тех
пор как я разбогатела, мною овладела паранойя: я никогда не доверяла тете
Мари, а этот вечер мне показался неподходящим моментом, чтобы менять о ней
свое мнение. Она могла что-нибудь вынюхать, как обычно, и по нелепому
стечению обстоятельств натолкнуться на мой чек и сразу им завладеть, оставив
мне мои пустые чемоданы, неуверенность и разочарование.
Но все же теперь я понимаю, что прийти сюда с ним — не самая лучшая идея.
Я вижу, как блестит в лунном свете нож Антонио, и мое тело сводит судорога
ужаса. Если бы этот тип знал, что у самого моего сердца спрятано такое
количество презренных денег, на самом деле являющихся наследством его отца,
он не стал бы мне улыбаться, как сейчас.
— У меня гнилая кровь, Кандела, и все из-за этой хи-хитрой твари,
которая сбежала в Кадис. Жаль, теперь мой нож ее уже не до-достанет.
К нам приближается Гадор. Она бледна, и лунный свет, отражаясь в морской
воде, придает ее лицу грязно-перламутровый оттенок. Я мысленно от всего
сердца благодарю сестру за то, что она неожиданно прервала наш разговор, и в
то же время чувствую тяжесть в усталой груди.
— Привет, — бормочет Гадор слабым голосом, останавливаясь передо
мной. Ее платье из желтой тафты подчеркивает размеры ее воспаленных грудей и
округлость бедер. — Кандела, я еду домой, мне по телефону вызвали
такси. Я устала, прошлой ночью ребенок не дал мне сомкнуть глаз. Через час
мама должна дать ему рожок, но лучше я покормлю его грудью, — говорит
она мне на ухо. — И потом, это не такой уж большой праздник. Я даже не
знаю людей, с которыми мы его отмечаем, и я уже привыкла не гулять по ночам,
и мне не стоит менять привычки, — заявляет она, раздраженно поглядывая
на моего соседа, который явно не замечает ее намеков.
— Как хочешь... — Я смотрю на нее и ласково улыбаюсь. — Я
провожу тебя до такси.
Я беру свою сумку и прошу прощения у Антонио, который меня заверяет, что
останется и подождет, пока я вернусь, чтобы продолжить наш разговор.
— Не выношу акцент твоего жениха, а тем более его братца, —
говорит Гадор, когда мы уходим, оставив Антонио одного. — Им бы
следовало подстричься и купить приличную одежду. Наверняка они перевозят
наркотики, — устало бубнит она.
— Нет, они этим не занимаются, Гадор.
— А по-моему, занимаются.
— Хорошая новость, сестренка: Виктор переезжает в Галисию.
— Кто тебе сказал?
— Птичка нащебетала.
— Что ж, попутного ветра. Не хочу больше его видеть никогда в жизни.
Мы пересекаем пляж, не говоря больше ни слова и держа туфли в руках, пока не
добираемся до тротуара набережной. У нас за спинами слышен смех, мягкий
плеск волн о песок и монотонная мелодия, которая доносится из бара. Начинают
прибывать новые посетители. Возможно, Коли права, и это место оживает после
полуночи.
— Гадор, сделаешь мне одолжение? — спрашиваю я, останавливаясь
перед старым домом, превращенным в летний пансионат, который сейчас закрыт
на ремонт, хотя и выглядит вполне ухоженным. Я достаю из бюстгальтера мое
сокровище и перекладываю в сумку, в отделение с молнией. Я стою спиной к
Гадор, которая в ожидании такси изучает улицу, вынимаю кошелек, перекладываю
его в задний карман джинсов, закрываю сумку и протягиваю ее сестре. —
Отвезешь домой мою сумку, ладно? У меня там документы, и я беспокоюсь, что
могу их выронить на пляже. Такая морока получать новые, когда потеряешь или
украдут. Положи сумку ко мне в шкаф. Кошелек я взяла.
Сестра соглашается с рассеянным и усталым видом, думая о чем-то своем,
возможно, о неверном муже. Или о своих двух детях, которых теперь ей
придется растить и учить в одиночку. Она хватает мою сумку, вешает на плечо
вместе со своей и поднимает руку, увидев, что из-за угла появилось такси.
— Наверное, вы к нам? — спрашивает она водителя, потом открывает
заднюю дверцу машины и устраивается внутри. — До завтра. И следи за
Бели, чтобы она не напилась: она уже заказала два пива, а раньше этого не
делала.
— Ладно, до завтра. Постарайся отдохнуть. — Я закрываю дверцу и
машу рукой. — Не потеряй мою сумку.
— Перестань, разве я когда-нибудь что-нибудь теряла?
У меня отлегло от сердца.
Я возвращаюсь к остальным, но ко мне приближается Антонио и опять отводит
меня в наш уголок, заставляет сесть на деревянный настил, и продолжает свой
монолог тихим и хриплым голосом, как будто не было никакой паузы в нашей
беседе.
Я чувствую себя немного спокойнее, переложив чек в безопасное место, но
присутст
...Закладка в соц.сетях
