Жанр: Любовные романы
Охота на последнего дикого мужчину
...ы очки.
Я безуспешно стараюсь обрести хладнокровие. Да и к чему терять голову,
обрекая себя на уныние, безрассудство или преступление? Но хладнокровие как
море, — оно перед тобой, ты его видишь, касаешься его, но не можешь
принести домой.
— В общем, было ясно, что она вернется. — Старая обезьяна стала
играть на стороне моей матери, решив, что это ей выгоднее, ведь это способ
излить на других свою дневную порцию желчи. — Дочери никогда не
обращают внимание на советы матерей. Если им говорят не выходить замуж, они
это делают, а если советуют, им уже не хочется.
— Неужели? — Я сажусь рядом с ней и наблюдаю за мамой, которая
продолжает заниматься своими делами. — А ты откуда знаешь? Ведь у тебя
никогда не было детей.
Мариану этим не проймешь; она рада, что не попала в ловушку материнства, и,
как подросток, у которого мало достоверных знаний, только начинает постигать
жизнь.
— Ты права. Что я знаю о таких вещах? — говорит она, проявляя
поразительное благоразумие. — Я только делаю выводы, наблюдая за вашей
бедной матерью.
Мне неприятно слушать, как тетя выражает сочувствие моей матери, поскольку
считаю, что так старая сорока проявляет тщеславие и самодовольство, и потом,
не думаю, что моя мама — как бы несчастна она ни была — нуждается в том,
чтобы кто-либо жалел ее.
Я готовлюсь ответить тете как можно более спокойным тоном. У меня достаточно
причин для раздражения: предменструальный синдром, который обостряется из-за
мании преследования, грозящей перейти в паранойю; тетя Мариана, которая меня
всегда раздражает. Я быстро отказываюсь от стремления к бесстрастию и совсем
забываю, что дом, где мы живем, принадлежит ей, и только ей, и она может
всех нас выгнать на улицу, если я вытащу ее из хрупкой, старческой скорлупы.
Моя мать всегда обожала эту огромную, просторную квартиру, которую после
замужества она щедро украсила несметным количеством статуэток и
керамическими цветными тарелками. Она довольна, что мы живем в центре. В
центре чего?
Я уже собираюсь открыть рот, но в кухню заходит моя сестра Исабель. Бели —
любимица тети Марианы. Она единственная может себе позволить говорить тете
то, что все остальные о ней думают, но не смеют выразить словами.
— Привет, тетя Мари, как дела? — говорит Бели, целуя мать. —
Привет, мамочка.
— Ф-ф... — отвечает Мариана.
— Что означает это
ф-ф
?
— Что я скоро умру, если не случится чего-то непредвиденного. И тогда
вы будете счастливы и сможете получить мое наследство. — Она
подставляет для поцелуя свою покрасневшую от алкоголя щеку.
— Ты преувеличиваешь, тетушка.
— Преувеличиваю? — Она кладет руку на грудь или, вернее, на то
место, где всегда прячет свой кошелек. — Конечно, легко насмехаться над
всем, когда тебе, Бели, только семнадцать лет и у тебя один ветер в голове.
Уверяю тебя, это очень просто.
Тем временем мама, развив бурную деятельность, снует по кухне. Моет зеленую
фасоль и укладывает ее в миску рядом с раковиной. Кипятит огромную кастрюлю
с водой, предварительно положив туда кости от окорока. Но не включает
вытяжку над плитой, а открывает окно, и кажется, что уличный шум
подключается к нашему разговору, как будто он тоже является членом семьи.
Когда Бели была маленькой, мама ее наказывала за каждую шалость. Мы — другие
ее сестры — были уже взрослыми и, как могли, старались ее защитить.
— Слушай, оставь девочку в покое, — велела Кармина, когда Бели
сделала дырку в диванной подушке и спрятала туда колбасу и сыр на случай,
если проголодается после полуночи. Моя старшая сестра возмущенно смотрела на
маму, которая шлепала Бели по попе. — Прекрати, ты травмируешь ее
психику! — кричала Кармина, которая недавно узнала эти слова.
— Травмирую ее психику? — мать перестала бить девчонку и, нахмурив
брови, взглянула на нас, старших сестер. — Она слишком толстокожая,
чтобы получить душевную травму, — в конце концов произнесла она, а
Бели, почувствовав свободу, рванулась, схватила одну из колбасок и
устремилась на улицу, заливаясь смехом.
Мать была права. С сестрой ничего не случилось, и не было ни малейших
признаков того, что ее травмировали. Очень скоро Бели преобразилась, став
полной противоположностью тому, чего мы так боялись: постепенно, по мере
взросления, из шаловливой, пухлой, избалованной, плаксивой и вертлявой
девчонки она удивительным образом превратилась в веселую, смелую, ласковую и
счастливую девушку. Бели, похоже, из тех людей, которые получают
удовольствие от всего, что происходит и что они сами делают, ее трудно не
любить. Это относится даже к тете Мариане, которая испытала полное
разочарование в моем случае — я бросила биологический факультет университета
на четвертом курсе и не стала преподавателем, как ей хотелось, — и
теперь питает надежду, что Исабель станет первой женщиной с университетским
дипломом в нашей семье.
Моя сестра станет не только первой женщиной, но и вообще первым членом нашей
семьи, имеющим университетский диплом. Я тоже буду ею гордиться.
— А где бабушка? — спрашивает Бели.
— Старуха, — Мариане нравится звать бабушку
старухой
. Видимо,
она считает, что таким образом ее старшая сестра монополизирует в нашем доме
квоту на старость и освобождает ее от этой роли, — отправилась за своим
лотерейным билетом. Сегодня понедельник. Она мечтает стать миллионершей, и
это в ее-то возрасте... — В глубине глаз Мари затаились насмешка и
неверие: наверное, тетя боится, что однажды бабушкино увлечение азартными
играми принесет свои плоды, наша семья перестанет зависеть от ее денег и она
не сможет больше тиранить всех нас.
— Бели, поможешь мне почистить картошку? — спрашивает мама.
Как ни парадоксально, Бели — единственная, кто по-прежнему держится за
мамину юбку, хотя только ее мать била с таким рвением, как будто за это ей
должны были дать бонус в виде дешевой посуды из супермаркета.
Моя младшая сестра начинает чистить картошку, что-то напевая, пока я безо
всякого энтузиазма застилаю скатертью длинный деревянный стол. В былые
времена на этом старом столе забивали бедных и невинных свиней, а потом он
служил местом, где уже другие животные питались трупами первых. Когда-то его
привезла сюда моя бабушка, потому что в обеденное время нас собиралось такое
количество, что требовалась по-настоящему большая кормушка, чтобы мы могли
совместно осуществлять трапезу. Этот стол мясника нам очень подходит. Мы
прекрасно умещаемся за ним, к тому же он, как и мы, чертовски скромного
происхождения. Одни могут устроить за ним банкет, а кому-то он служит для
других удовольствий.
Но вообще-то, меня не слишком волнует история, когда я покрываю стол
скатертью. Это дорогая скатерть, которую с большой осторожностью регулярно
гладит моя мать, хотя и с большим жаром утверждает, что делать это совсем не
обязательно. Я кладу два дополнительных прибора для Гадор и для моей
племянницы Паулы, украдкой поглядывая на тетю, которая, в свою очередь,
бросает вожделенные взгляды на бутылку волшебного ликера, недоступно
поблескивающую почти под самым потолком.
По кухне начинает распространяться запах мяса, которое моя мать тушит вместе
с зеленью. Мне кажется, я слышу журчание желудочного сока у моей тети — его
жадный поток пробирается по лабиринту ее больных кишок.
— А когда собираются явиться твои дочери, твоя племянница и твоя
мать? — недовольно спрашивает тетушка голосом, напоминающим ржание.
— Кармина и Бренди не собирались задерживаться, — говорит мать и
бросает на сковородку брюссельскую капусту, артишоки, зеленую фасоль и мелко
нарезанную морковь. — А Гадор и девочка сейчас с бабушкой. Они пошли
вместе, чтобы Паула могла прогуляться. Бедная малышка весь день провела в
четырех стенах и не дышала воздухом.
— Ей и так повезло, что она здесь. Ни мать, ни дочь не должны
жаловаться. А если хотят прогуливаться, пусть отправляются обратно в свой
дом. Если только их свинарник можно назвать домом, ведь там просто отхожее
место...
Я не совсем понимаю, то ли она имеет в виду, что дом Гадор — свинарник,
потому что там беспорядок, то ли, что квартира у нее такая маленькая, что
кроме туалета там ничего не могло уместиться. Впрочем, в конце концов, какая
разница. Не стоит особенно напрягаться, чтобы ее понять.
Я смотрю на Мариану недружелюбно, но она уже некоторое время избегает моих
взглядов.
Слышно, как в другом конце коридора хлопает входная дверь, и наша собачка
Ачилипу, которая обычно дремлет на коврике у входа, несколько раз
приветственно тявкает.
Я слышу, как Бренди общается с собакой. Через мгновение она входит в кухню и
приносит с собой запах — такие терпкие духи привлекают внимание, и в то же
время они просто невыносимы — это ее яркая характеристика, как и по-кошачьи
чувственные движения. Меня всегда удивляло, что моя сестра Бренди, настоящая
кошка, так хорошо ладит с собакой. У нее длинные вьющиеся волосы, которые
ложатся крупными, мягкими волнами; ее сережки в виде подвесок такие длинные,
что из них можно было бы сделать бусы. Боди из кружевного полиэстера,
купленное на распродаже, обтягивает грудь и выглядывает из-под жилета в
индийском стиле, украшенного разноцветными блестками, от которых слепит
глаза. Брюки, не слишком скромные, сильно облегающие, сшиты из бархата цвета
мальвы и подходят по цвету к трем или четырем блесткам на жилете. Моя сестра
Рейес, которую мы зовем Бренди, видимо, потому, что мой отец до бровей
нагрузился бренди перед ее зачатием, желает добиться в жизни только одного —
стать богатой и знаменитой. Однако пока ей приходится довольствоваться
совсем другим: она делает массаж, сопровождая его полунаучными объяснениями,
с утра до вечера трудится в клинике эстетической хирургии, принадлежащей
врачу, который содержит жену и двух любовниц и зарабатывает на том, что
вырезает пласты жира у своих клиентов. В ее плане на ближайшее будущее лишь
один бизнес-проект: найти страшно богатого мужа, который навсегда освободит
ее от запаха машины для липосакции и от песен Эроса Рамазотти, которые любят
слушать на ее работе. До настоящего момента осуществлению ее планов часто
мешало ее собственное пристрастие к мачо с садистскими наклонностями, у
которых обычно нет ни шиша к кошельке, а тем более счета в банке. Однажды
она мне призналась, что мечта ее жизни — найти любовника — конечно, не
мужа, — который будет заниматься с ней сексом, зажав во рту зубочистку.
Я ответила, что мечтаю о чем-то подобном, но в моем случае во рту должна
быть не зубочистка, а зажженная сигара. Она рассмеялась и посмотрела на
меня, открыв рот от удивления, пробормотав, что такое ей никогда в голову не
приходило.
Бренди настоящая пролетарская принцесса и производит неизгладимое
впечатление: вследствие каприза природы или генетической мутации она
унаследовала красоту от тети Мари. Она продолжает одеваться так, как будто
ей не двадцать четыре года, а четырнадцать, обожает, чтобы ее называли
девочкой
, в отличие от Гадор, которой никогда такое не приходило в голову,
и не только потому, что ту вообще редко посещают какие-либо идеи.
— Всем привет! — говорит Бренди, сразу проходит и садится, ни на
кого не взглянув. — Что у нас на ужин?
— Тушеное мясо с овощами и рагу из цыпленка, которое осталось с
позавчерашнего дня, — отвечает мама.
— Но, мама... — возмущается она, кокетливо складывая губы, —
позавчерашнее рагу из цыпленка не слишком полезно для здоровья,
верно? — И она поправляет косу, уложенную на затылке.
— Только этого мне не хватало, — ворчит тетя.
— Не беспокойся, Мари. — Мама направляется к морозилке и что-то
там старательно выискивает. — Для тебя есть рыбные палочки. Для тебя и
для девочки.
— Ты их купила на распродаже? — спрашивает тетя.
— На распродаже? — в свою очередь переспрашивает моя мать.
— Эти палочки. Надеюсь, они палочки только по названию. Мои зубы стоят
больше, чем мебель в столовой, Эла.
— Она хотела спросить, продавались ли они со скидкой. — Бренди
выступает в роли переводчика, заплетая в косички белесую шерсть нашей
собаки, которая с меланхоличным и задумчивым видом прикрывает глаза. —
Эти палочки...
— Похоже, вокруг нас сплошь специалисты по скидкам, — говорю я,
вспоминая о Викторе.
— Я на еде не выгадываю, — заверила всех мама. — Но да, они
продавались со скидкой. Но я считаю, что скидка — это не уценка.
— А какая разница?
— Ну... Уценка бывает, когда нужно распродать товар, пока он не
испортился. А часто товар сразу появляется на прилавке со скидкой, потому
что его произвели слишком много. Палочки из мерлана или... мебель из сосны.
В этом разница. Что-то в таком роде.
— Мама-а-а...
— Ты хочешь сказать, что я ем благотворительные продукты из
супермаркета? — настаивает тетя. — А ведь я тебе плачу, чтобы ты
меня хорошо кормила.
По ее мнению, деньги, которые она дает маме, чтобы та готовила еду, убирала
за ней и все терпела, — это целое состояние и огромная удача, и что
никто, будучи в здравом рассудке, не может быть столь расточительным. Но у
меня другое мнение, и любой, кто ее знает, со мной согласится. Мариана — это
невероятное чудовище с почти человеческим туловищем и конечностями, но у
которого вместо головы кассовый аппарат.
И она никогда не теряет голову.
Глава 3
— Какой ужас, ужас! — Моя бабушка жует с озабоченным видом. Она
всегда очень осторожна, потому что боится обнаружить в пище
неопознанные
объекты
, но в действительности все дело в том, что ее зубные протезы не
столь хорошего качества, как у тети Мари.
— Ради бога, бабушка! Что с тобой такое? — Кармина сидит рядом с
ней. Она недовольно кладет вилку на свою тарелку, потом наклоняется, чтобы
встретиться взглядом с бабушкой.
Кармина видит, что процесс жевания у бабушки продолжается, мускулы на лице
моей сестры расслабляются, и она снова берет вилку.
— Не надо нас так пугать.
— Ей бы следовало заново родиться, с другим лицом, — делает
замечание тетя Мари, но бабушка не проявляет к нему никакого интереса.
— Я не из-за еды, — объясняет она, глядя на мою сестру
Кармину. — Просто прошлой ночью мне приснилось, будто у меня отняли
последнее, что осталось.
— Что?
— Ну, знаешь, я совсем разорилась.
Я смеюсь, а моя племянница Паула вопросительно смотрит на меня огромными
глазами. Эта девочка серьезна, словно наелась чеснока.
— Я все еще под впечатлением моего сна. В груди какая-то слабость...
Эла, я не могу больше есть это... что бы это ни было. Достань мне
окорок, — приказывает бабушка.
— Его нет. Я использовала остатки, когда тушила мясо.
— Ничего, не важно. У меня нет аппетита.
— Поешь еще немного, мама.
— Мне не хочется.
Я недавно поняла, что если хочешь узнать, как человек занимается любовью,
надо посмотреть, как он ест: манеры поглощения пищи и совокупления совпадают
— скажем, тот же стиль. Я начала с этой точки зрения наблюдать за членами
моей семьи. Нас за столом девять женщин, значит, девять голов возвышается
над спинками стульев, придвинутых поближе к кормушке, и управляет столовыми
приборами с большей или меньшей ловкостью и умением. Я пристально слежу за
своими руками: не могу себя заставить пользоваться ножом, потому что у меня
по телу бегут мурашки, как подумаю, что можно сделать с помощью режущего
инструмента. А какими ужасными последствиями для моей блондинистой головы
чревато использование глиняных горшков из нашего хозяйства, если опустить на
нее один из них. Все ножи в нашем доме тупые, поскольку Кармина работает
мясником, и мама обычно приносит мясо домой уже разделанным на бифштексы,
мелко порезанным или измельченным в фарш. Нам не нужны дурацкие навахи,
острые, как шпага Д'Артаньяна. Самые большие трудности возникают, когда
нужно резать арбуз, но мы нашли выход: Кармина разбивает его о стол, и дело
в шляпе. Но все же... даже тупой, незаточенный нож остается ножом. А именно
сейчас по моему следу наверняка идет пара типов без предрассудков, которые
держат в зубах ножи, такие же длинные, как автострада Андалусии. Я вам
говорю. Это точно.
Результат: я не ем, у меня нет аппетита. Соответственно можем сделать вывод,
что и в постели, в вопросах секса у меня анорексия.
Рядом со мной сидит Паула, моя племянница. У нее скошенный подбородок и
испуганное выражение лица, она похожа на мышку. Она такая худосочная, что
можно пересчитать все ее кости. Глаза огромные, как блюдца, и грязно-
голубые. Рот переполнен замороженным мерланом, который она не может
проглотить. Этому не слишком выразительному созданию сейчас пять лет. Трудно
понять, как у нее пойдут эти дела.
Дальше, рядом с дочерью, сидит Гадор. Думаю, беременность повлияла на нее.
Вижу, как она хватает какую-то зелень и жадно запихивает себе в рот, после
чего принимается ковырять вилкой в тарелке, с отвращением глядя на кушанье.
Бабушка почти ничего не ест, только иногда кусок окорока или филе. Она
обходится нам дешевле, чем содержание чучела канарейки. Однажды я ее
спросила:
— Бабушка, у тебя режим?
А она ответила, даже не взглянув на меня:
— Режим? Я соблюдала только один режим — франкистский, и то только в
начале...
Рядом с ней Кармина, которая поглощает пищу так, будто желает уничтожить
овощи, словно они ее бесят. Я наблюдаю за ней с интересом. Она накалывает
вилкой брюссельскую капусту и подносит ее к губам, но, не успев ничего
разжевать, уже подцепляет фасоль, которую тоже запихивает в рот, а потом
гору гороха, два куска слегка обжаренного мяса, морковь и лук... и только
после шестой ложки начинает жевать и ненадолго закрывает рот. Она обжора.
Она всегда так себя ведет, если представляется случай. Я даже не хочу
воображать, что она делает в постели. Я слишком большая ханжа, чтобы
позволить себе думать о Кармине то, что могла бы.
Моя мать ест с каким-то смирением. Я краснею и перевожу взгляд на ее соседку
по столу.
А, тетя Мари. Превосходное зрелище. Она чем-то испачкала подбородок и губы и
теперь жадно облизывается. Делает большой глоток хереса из своего бокала, а
потом предпринимает жалкие усилия, чтобы добраться до корзины с хлебом, при
этом мечет взгляды в нашу сторону, надеясь, что кто-нибудь из нас ей поможет
и ей не придется ни о чем просить. Когда Бели протягивает ей корзину, она
фыркает. Ест стишком много, хотя обычно не поправляется, а когда
отправляется в туалет, ее испражнения весят не меньше младенца. Боюсь, она
проживет еще много лет.
Бели ест медленно, но без передышек и пауз, как будто она набралась терпения
и намерена дойти до финала, а потом будь что будет.
А Бренди достойна того, чтобы за ней понаблюдать: процесс пережевывания пищи
она превратила в искусство. Она жует почти похотливо. Это действительно так,
вероятно, потому, что она воображает, будто сидит за столом вместе с восемью
канадскими лесорубами. Перед свадьбой Гадор мне сказала однажды ночью, что
Бренди, как никто, умеет привлекать мужчин.
— Чем она душится, что все кобели за ней бегают? — спросила она
меня довольно раздраженно. Полагаю, для нее, живущей под девизом
Свобода,
Равенство, Материнство
, трудно смириться с тем, что есть такие девушки, как
Бренди, которые легко шагают по жизни.
А Бренди, как и мы все, знала, что Гадор не имела никакого добрачного
сексуального опыта, когда выходила замуж, хотя в то время ей уже было
двадцать лет. Наша сестра всегда была чем-то вроде неприступной девственницы
из Парфенона, только не мифической, а реальной, во плоти, но с малым
количеством мозгов. Поэтому когда Бренди решила поздравить сестру после
окончания свадебной церемонии, которая сопровождалась странными воплями
детей из церковного хора нашего прихода, она не сказала
поздравляю,
сестренка
, а прошептала ей в ухо:
Никогда не поздно, если подходящий
вариант
, — после чего Гадор принялась плакать, уткнувшись мне в только
что отглаженный воротник из розовой кисеи. Рыдания были военной хитростью,
но выглядели довольно нелепо.
У меня совершенно пропало желание есть.
— Можно узнать, откуда это выражение отвращения на твоем лице? —
спрашивает меня мама, решительно приводя в порядок свой рот, подбородок,
часть воротника и даже ложбинку в вырезе цветастого платья.
Поженившись, Виктор и Гадор решили планировать семью и накупили у негров на
рынке кучу флуоресцентных презервативов, которые были такими же
непромокаемыми, как пакетики индийского чая. Гадор забеременела, по всей
груди у нее высыпали ужасные черные пятна, а когда родилась Паула, уверяла
меня, что никогда раньше не проходила через такое длительное и жуткое
испытание.
— Я сыта по горло этим дерьмом, понимаешь, — призналась она мне,
любовно укрывая свою дочурку, которая спала в корзине из ивовых прутьев,
завернутая в хлопковое одеяло с красными медвежатами — на их багровых
мордочках сияли безумные улыбки. — Когда на пятом месяце беременности я
поняла, что на самом деле все, что внутри меня, должно когда-нибудь выйти
наружу... я уже до самого конца не могла сомкнуть глаз. Все это очень
тяжело, совсем не похоже на то, как ты вставляешь и вынимаешь тампакс, а
ведь и с тампаксами я с трудом разобралась, — объяснила она мне.
В первый год своего брака Гадор, несмотря ни на что, казалась довольной.
Невежество — это прекрасное средство против здравомыслия. Однажды она
попросила у нас с Бренди совета, что подарить муженьку на годовщину свадьбы.
— Ну, — ответила Бренди, намазывая волосы на затылке Гадор краской
цвета баклажанов, похожей на запекшуюся кровь, — по своему опыту я
знаю, что мужчинам обычно нужны две вещи: носки и фелация.
— Фела-что? — Гадор подняла голову, и капля краски стекла ей на
правую бровь.
— Это от латинского, невежа. Ты никогда не была сильна в языках, верно?
Можно ограничиться носками, — ответила Бренди.
После этого мы отправились в муниципальную библиотеку и взяли для Гадор
Энциклопедию секса
доктора Лопеса Ибора, потому что на тот момент я сама
была неспособна описать процесс со всеми техническими подробностями и
пониманием вопроса. Хотя у меня и было собственное представление, я сама не
была сильна в латыни, что и доказала, когда совсем запуталась в специальных
терминах и частях тела. С тех времен Гадор углубила свои познания о
планировании семьи, что несколько лет давало свои результаты, но восемь
месяцев назад произошел сбой; нужно все время учиться, чтобы не забыть то,
что уже знаешь.
Нам, сестрам, были выделены три спальни, по две кровати в каждой. До
замужества Гадор мы жили вместе, а с тех пор как она уехала, я наслаждаюсь
интимностью моего уединения, которое вовсе не хотела бы делить с кем-то еще.
Но все же этой ночью я не против, что Гадор остается в моей спальне,
наоборот, я ей благодарна за то, что мне не придется спать одной.
Паула спит с Карминой, которая до этого была в привилегированном положении,
потому что в ее распоряжении была собственная спальня. Бренди (такая же
подвижная, как перо на ветру) — с Бели, потому что только та может ее
выносить. У бабушки своя комната на верхнем этаже. Там же обитает и тетя
Мари, хотя мне известно, что они мало общаются друг с другом. Мама по-
прежнему спит в своей супружеской постели в другом конце коридора.
У меня есть огромное желание довериться сестре и рассказать ей все о
грызущей меня тоске, как будто внутри меня живет крыса, которая пожирает мои
внутренности, но я сдерживаюсь.
Я считаю, что это будет уже слишком — ей хватает своих проблем. Кроме того,
в ее положении нельзя расстраиваться: ребенок может родиться дефективным, а
это и так возможно, если учитывать, что он сын своего отца.
Крысенок растет у меня внутри, как ребенок в животе Гадор. Это не
удивительно, ведь он только и делает, что ест, а я &mdash
...Закладка в соц.сетях
