Жанр: Любовные романы
Любовники
... к какой-то
замухрышке, ребенку, который еще не постиг азов. Когда же Пол говорит с
Николь Великой, то в глазах его вспыхивают такие искры, что даже голова
кругом идет. Вот как нужно обольщать мужчин! Учись, идиотка, у своей
драгоценной мамаши и не скисай перед симпатичным парнем! Нужно быть смелой,
нахрапистой и не бояться протянуть руку к тому, что может всецело
принадлежать тебе.
Джулия посмотрела на свои слегка дрожавшие пальцы. Ей все труднее и труднее
было провести день без выпивки. Ничего, они еще пожалеют! Наступит час,
когда она сполна отплатит своим родителям. Черт возьми, опять на бумаге
получилась какая-то абракадабра!
Глава 13
Николь и Пол ужинали на острове Торчелло в небольшом уютном кафе под широко
раскинувшейся виноградной лозой.
— Николь, я взял билет на завтра.
Она обреченно посмотрела на любовника.
— Так скоро? Ты же говорил, что улетаешь в среду...
— Да, но завтра уже среда. А ты когда планируешь?
— Не знаю, еще не решила.
— Может, поедешь со мной? Мы будем встречаться в Нью-Йорке?
Николь побледнела и опустила голову.
— Не знаю. А почему ты не едешь к своему учителю в Нью-Хейвен?
— В этом нет необходимости. Я могу писать музыку везде, где находишься
ты.
Остаток вечера прошел в преддверии грядущего расставания, и они решили
вдоволь насладиться друг другом в предчувствии неминуемой разлуки. Даже
любовью в тот вечер они занимались не в постели, как раньше, а на ковре.
— Ну так что, вместе? — вернулся к разговору Пол, когда они
немного поостыли.
— Не знаю, Пол. Честное слово, не знаю. Не представляю, как мы сможем
встречаться дальше.
Пол направился в душ и пустил воду на полную мощность. Он впервые принимал
душ без нее. Через некоторое время они молча оделись и вышли из комнаты,
которая подарила им столько приятных минут. Какое-то время они шли все так
же молча, не находя нужных слов, чтобы хоть как-то облегчить свое неизбывное
горе.
— Это были самые счастливые дни в моей жизни, — отважилась наконец
открыть рот Николь. — Именно поэтому, как мне кажется, мы ни в коем
случае не должны испортить все то, что было здесь между нами.
— Не надо усложнять ситуацию, — с надеждой в голосе произнес Пол.
— Но ситуация действительно безвыходная, — обреченно выдохнула
Николь. — Разница в возрасте, мой муж, моя Дочь, твоя мать, твой отец —
все это просто немыслимо.
— Любовь не может меняться вместе с изменившимися
обстоятельствами, — глубокомысленно изрек Пол, с надеждой взглянув на
любимую.
— Пол, даже если я решусь на крайность, ты со временем возненавидишь
меня за это. Неужели ты не понимаешь, что с годами разница в возрасте станет
заметнее и ощутимее? Я превращусь в старуху, а ты начнешь поглядывать на
молодых женщин.
— Любовь не проходит с годами, — продолжал тупо повторять
Пол. — Настоящая любовь будет длиться вечно, до гробовой доски.
Николь внезапно остановилась и пристально посмотрела ему в глаза. Ей
хотелось броситься ему на шею, обнять и никогда больше с ним не
расставаться. Только сейчас она с необыкновенной ясностью поняла, что не
сможет жить без него.
— Послушай, нельзя строить свое счастье на несчастье близких, —
едва слышно пробормотала она.
— А ты что думала, что все будет прекрасно и безоблачно? Так не бывает
даже у независимых от всяческих обстоятельств людей.
— Я ни о чем тогда не думала, — откровенно призналась
Николь. — Мне просто хотелось жить, вот и все.
— Вот именно — жить, — продолжал напирать Пол. — Потому что
это твоя личная жизнь, а не жизнь твоего мужа, дочери, подруги Энн или кого
бы то ни было. Словом, твоя жизнь принадлежит только тебе и больше никому. А
ты принадлежишь мне. Вот и вся мудрость.
Жестокая правда его слов настолько обескуражила Николь, что у нее даже ноги
подкосились.
— А как же ответственность? — проронила она, изо всех сил цепляясь за последнюю соломинку.
— Ответственность? Перед кем? Перед взрослыми людьми, которые могут
сами о себе позаботиться? Не смеши, дорогая.
Повернув на мост, они остановились и тупо уставились на темную воду.
— Пол, ты такой молодой! Это твое первое серьезное чувство. У тебя еще
все впереди.
— Нет! — упрямо возразил он. — Ничего хорошего меня впереди
не ждет. Без тебя, естественно. Ты меня так испортила, что другая мне не
нужна. Теперь остается уповать только на то, что и ты испорчена мной в такой
же степени и с теми же последствиями.
Они бесцельно бродили по улочкам Венеции, не замечая ничего вокруг.
— А где мы будем жить, Пол? И как?
— Николь, ты как ребенок! — Он посмотрел на нее с нескрываемой
досадой. — Неужели ты думаешь, что я хочу запереть тебя в своей комнате
в доме матери? У нас будет свой дом, небольшой, но достаточно уютный. У меня
хватит денег, чтобы не обращаться к матери за помощью. Мой дедушка, кстати
сказать, оставил мне весьма приличную сумму в трастовом фонде. Кроме того, я
вполне могу зарабатывать на жизнь музыкой.
Николь вдруг ясно представила себе небольшой домик со скудной мебелью и
весьма скромными пожитками. В общем, все, что она ненавидела с давних пор. А
как же ее мастерская, без которой невозможно плодотворно работать? И где
будет сочинять свою музыку он?
— Понимаешь, Пол, всем нашим хозяйством всегда занимался Эдвард. Мне
даже не известно, сколько у меня денег и какой частью собственности я
располагаю. Я и стиркой-то не занималась, можешь себе представить? Кроме
того, я совершенно не умею готовить и убирать в доме...
— Это говорит о том, что Эдвард всегда держал тебя за ребенка, а я
пытаюсь относиться к тебе как к взрослой женщине. — Он внезапно
остановился и повернул ее голову к себе. — Не волнуйся, я научил тебя
любви — научу и всему остальному. Научу тебя готовить, стирать, и вместе мы
преодолеем все трудности.
Николь отпрянула назад, ощутив на" губах горьковатый привкус стекающих по
щекам слез.
— Я не могу просто так уйти от Эдварда после восемнадцати лет
совместной жизни. Ведь он по-прежнему меня любит.
— А ты его? — ехидно заметил Пол. — За последние несколько
дней ты продемонстрировала такую неизбывную и совершенно невостребованную
страсть, что у меня возникают серьезные сомнения на этот счет.
Николь лишь горестно вздохнула.
— Здесь — Венеция, а там — реальная жизнь со всеми ее сложностями и
проблемами. Наступит время — и ты не сможешь противиться обаянию юных и
красивых женщин с нежной кожей и упругим телом.
— Матерь Божья! — взбеленился Пол. — Ну что тебе еще надо?
Гарантии? Да если хочешь знать, я и сейчас уже имею немалый опыт по этой
части. Через некоторое время ты сама можешь отвернуться от меня и
предпочесть богатого, знаменитого и обласканного всеми Эдварда. Кто знает,
как повернется наша жизнь? Кроме того, я вполне допускаю, что могу не
состояться в качестве удачливого композитора...
— Ну, в этом нет никаких сомнений, — запротестовала Николь. —
И вот тогда-то ты станешь избегать моего общества и стесняться показывать
меня своим друзьям.
Нет, — будешь объяснять им ты, — это не мама,
это ее лучшая подруга
. А когда моя голова поседеет...
— Я тоже выкрашу свои волосы под седину, отращу огромную бороду и куплю
себе трость...
— А когда ты рассердишься на меня, — продолжала как ни в чем не
бывало Николь, — то станешь обзывать старой каргой...
— А ты меня — сопливым юнцом...
— А я даже не смогу соврать насчет своего возраста, так как он указан
во всех справочниках...
— Зато я смогу врать сколько угодно насчет своего. Все мои друзья в
оркестре, кстати сказать, абсолютно уверены, что я нашел себе изумительную
красотку, и никому из них в голову не приходит, что мы с тобой не ровесники.
— Да брось ты, Пол! — отмахнулась от него Николь. — К
сожалению, я не выгляжу на двадцать два.
— Я тоже, — парировал тот. — Знаешь, в барах мне отпускали
спиртные напитки, когда мне еще не было и пятнадцати.
— Кроме того, у меня жуткий и несносный характер.
— Ничего страшного, дорогая, я тоже не ангел.
— Однажды утром ты проснешься, посмотришь на меня и не поверишь, что
когда-то любил эту старуху.
Пол обхватил ее сзади, крепко прижал руки к бокам и прошептал прямо в ухо:
— О нет, любовь — это метка на всю оставшуюся жизнь. Она неподвластна
времени, ее след в душе неистребим. — Нежный поцелуй в шею должен был
окончательно убедить Николь в его правоте.
На следующее утро они стали молча упаковывать вещи, стараясь не смотреть
друг на друга. Прямо как преступники перед отправкой в тюрьму! Катер быстро
доставил их в местный аэропорт, откуда они вылетели в Милан, чтобы очередным
рейсом отправиться в Нью-Йорк. Удача окончательно им изменила: билеты
оказались в разных салонах. Пришлось довольствоваться лишь воспоминаниями о
чудесном времени в Венеции. Николь сидела в салоне первого класса и грустно
потягивала кампари с содовой, а Пол в этой время коротал время в
экономическом классе, ни на минуту не расставаясь с крепким пивом.
Единственное, что их немного утешало, так это то, что они как бы привыкали к
длительной разлуке на родине.
В Нью-Йорке они вышли в разное время, порознь получили свои вещи в багажном
отделении и только в зале ожидания встретились вновь, чтобы вскоре
расстаться на неопределенный период. У обоих на глазах блестели слезы.
— Я люблю тебя, Пол, — все-таки не выдержала Николь и понуро
опустила голову.
Через несколько минут они уже мчались на такси в город.
Эдвард обнял жену, но та быстро отвернулась, чтобы избежать поцелуя в губы.
Он почувствовал в ней какое-то странное напряжение и отпрянул, изучающе
посмотрев на нее.
— Что случилось?
Николь часами репетировала эту ситуацию, но все слова куда-то разом
подевались, в душе осталась лишь глухая боль.
— Нам надо поговорить, — с трудом выдавила она. — Не знаю, с
чего начать и вообще как тебе сказать...
Эдвард посмотрел на ее бледное лицо, широко открытые глаза, в которых уже
блестели слезы, и подумал, что жена заболела.
— Слушай, дорогая, что бы там ни было, я готов тебя выслушать. Не
терзай меня догадками.
Николь опустила голову и закрыла лицо руками.
— Эдвард, я очень виновата. Прости меня!
— За что? Ради всего святого, скажи, что стряслось!
Она не смела поднять на него глаз.
— Я... я нахожусь здесь уже два дня и все это время провела в студии
с... с Полом Лурье.
Эдвард качнулся, как будто его ударили по лицу.
— Это невозможно! Невероятно! Не могу поверить!
По скорбному выражению лица жены он понял, что она сказала правду. Не долго
думая Эдвард подошел к бару, откупорил бутылку с джином, наполнил два
стакана, добавил льда и плеснул немного вермута.
Николь взяла свой стакан и залпом осушила его.
— За здравый ум и светлую память, — шутливо приподнял он стакан и
так же быстро его осушил. — А теперь, дорогая, успокойся и расскажи
толком, что с тобой произошло.
Николь начала издалека. Она рассказала, как много лет назад познакомилась с
Гарретом и провела с ним пару недель, а недавно встретила в Венеции, но он
сделал вид, что не узнал ее.
— Черт возьми, — взбеленился Эдвард, — какое это имеет
отношение к Полу и ко всему прочему?! Я никогда не интересовался твоим
прошлым, не собираюсь этого делать и сейчас.
— Да, но с этого-то все и началось, — судорожно сглотнула
она. — Эдвард, поверь мне, я не хочу причинять тебе страдания. —
Собравшись с силами, она рассказала мужу о последнем концерте, о своей
встрече с Полом в Лондоне и наконец добралась до Венеции.
Эдвард долго смотрел на нее испытующим взглядом, все еще не веря своим ушам.
— Теперь я понимаю, почему ты решила остаться в Венеции еще на
несколько дней. Чтобы встретиться с этим смазливым развратником!
Николь отчаянно заморгала глазами.
— Нет-нет, Эдвард, это не так! Я не знала, что он там.
— Ну хорошо, — решил Эдвард и махнул рукой. — Я все могу
понять: это был легкий флирт, который вполне можно объяснить романтическим
влиянием Венеции — южное солнце, лунные ночи и все такое. Я очень ценю твою
откровенность и готов простить минутную слабость. Давай забудем об этом
навсегда.
В груди Николь что-то оборвалось.
— Нет, Эдвард, все не так просто. Дело в том, что я люблю Пола и мы уже
живем вместе некоторое время.
— Но это же абсурд! — нервно захихикал тот с перекошенным от гнева
лицом. — Нет, не могу поверить!
— Это правда, Эдвард.
— Ты хочешь сказать, что готова забыть обо всем, что было между нами в
течение восемнадцати лет? Ради чего?
Николь знала, что ей будет очень нелегко, но все оказалось еще сложнее.
— Понимаешь, Эдвард, на самом деле мы с тобой были просто хорошими
друзьями, честными и искренними, не более того...
— Чушь собачья! — просипел он сквозь плотно сжатые зубы. — Ты
не связалась бы с этим сопляком только потому, что мы с тобой не более чем
друзья. Ты просто стесняешься сказать, что этот юный жеребец трахает тебя
лучше, чем я.
Николь попятилась назад, дрожащей рукой поставила на стол пустой стакан и
впервые посмотрела ему в глаза.
— Все не так просто, Эдвард. Мне всегда не хватало понимания, простого
человеческого сочувствия и даже нормального отношения к моему творчеству...
Эдвард грозно двинулся к жене и повис над ней в монументальной позе крайнего
негодования.
— Ах ты сучка! Это я-то не понимал тебя? Не сочувствовал? В течение
всех восемнадцати лет ты жила здесь как королева, ни о чем не заботясь! Все
эти годы ты работала в студии, которую я купил за свои деньги! А кто открыл
тебя? Пол? Кто проталкивал все твои работы? Пол? Да как ты посмела сказать
такое!
— Я не говорила, что ты не помогал мне, — испуганно пролепетала
она. Никогда еще Николь не видела мужа таким разъяренным. — Я имела в
виду, что ты никогда по-настоящему не понимал меня. Обращался со мной как с
ребенком...
— Потому что ты даже сейчас ведешь себя как ребенок. Я любил тебя все
эти годы и готов был на руках носить, а ты хочешь все бросить и уйти.
— О Эдвард! — разрыдалась Николь. — Мне очень жаль, прости
меня!
Он резко повернулся и пошел к бару, чтобы снова наполнить стаканы джином с
содовой. Она видела, что руки его дрожат, а лицо стало мертвенно-бледным.
Осушив содержимое своего стакана, Эдвард немного успокоился и пристально
посмотрел на жену.
— Ты и впредь собираешься жить с этим... с Полом в студии?
— Ну, вероятно, какое-то время, — облегченно вздохнула
Николь. — По крайней мере до тех пор, пока мы не найдем что-нибудь
подходящее. Дело в том, что я даже не представляю, какая часть нашего
имущества принадлежит лично мне. Если бы ты подсказал мне, сколько я
заработала за последние годы...
— Всеми финансовыми делами ведает наш бухгалтер, но не думай, что это
приличная сумма. Ты продаешь единичные вещи, а содержание этого дома стоит
нам порой более трех четвертей миллиона в год. Кстати, твой юнец знает, что
берет тебя без банковского счета?
Николь отнеслась к подобному заявлению довольно спокойно: она знала, что у
нее не много денег. Впрочем, это уже не так драматично, как объяснение с
мужем и страдание, что застыло в его глазах.
— Я не рассчитываю на весь дом, Эдвард, мне нужно только то, что я
заработала сама.
— Да, конечно, — ехидно заметил тот, наливая себе третий стакан
мартини с джином.
— Эдвард, поверь, я действительно обожаю тебя...
Благодарю покорнейше, — продолжал паясничать ее муж, заливая горе
крепким коктейлем. — Мне это здорово поможет в пустой постели! —
Он посмотрел на жену взглядом, в котором смешалось все — досада, гнев,
ненависть и остатки любви. — Этот парень слишком молод для тебя.
Неужели ты не понимаешь, что будешь выглядеть смешной рядом с ним?
— Возможно, но сам ты никогда не считал, что я слишком молода для
тебя, — беззлобно парировала Николь.
— Это вовсе не одно и то же. — Эдвард наклонился вперед и
задумался. — У тебя что, менопауза или что-то в этом роде?
— Боже мой! — брезгливо поморщилась Николь. — Эдвард, не надо
делать вид, что речь идет о каком-то дешевом романе. Нас с Полом связывает
настолько глубокое чувство, что его нельзя измерить временными категориями.
Это, если хочешь знать, некое родство душ...
— И тел! — почти истерично гаркнул Эдвард и опустошил
стакан. — Не держи меня за сосунка. Вряд ли я поверю в то, что между
вами существует платоническая дружба. Он трахает тебя, и в этом разгадка
всех твоих тайн. Ну ладно, скажи мне, пожалуйста, что он делает как надо, а
я нет? — Эдвард ненавидел себя за подобный вопрос, но ничего не мог с
собой поделать. Алкоголь развязал ему язык. Одна мысль о том, что этот
сопливый юнец удовлетворяет ее лучше, чем он, старый и опытный мужчина, от
которого без ума десятки юных и весьма симпатичных особ, а женщины более
зрелого возраста просто визжат от восторга, приводила его в ярость.
Николь попробовала ответить как можно мягче.
— Секс — лишь небольшая часть наших взаимоотношений, — осторожно
начала она. — Пол любит меня по совершенно другой причине — он видит
всю значимость моей работы, ценит мой талант, а ты только цепляешь ценники
на мои произведения и удачно продаешь их.
— Этот мальчишка гроша ломаного не стоит! Он ни черта не знает о том,
как делаются дела. Все, что он умеет, так это дуть в свою дудку; всю грязную
работу за него исполняет его экзальтированная мамаша. Впрочем, и ты не
исключение. И вообще, все вы, художники, думаете, что весь мир вертится
вокруг вас самих и вашего пресловутого таланта. Вы кажетесь себе
темпераментными, утонченными, носителями некой высшей тайны, священного
обряда, а на самом деле преподносите обывателю куски не обработанного как
следует металла, камня, дерева или какую-то никчемную мазню на холсте.
Правильно, за вас все делают специалисты — коллекционеры, оценщики и дилеры,
которых вы презираете за материализм и продажность. Да если бы не мы, вы все
влачили бы жалкое существование, ютясь в тесных и грязных подвалах или под
скатами крыш!
Это был давно известный и практически неоспоримый аргумент, но Николь
обрадовалась, что дело принимает такой оборот. Значит, ее муж пришел в норму
и теперь с ним можно разговаривать. Кроме того, это еще раз доказывало, что
у них с Эдвардом мало общего, что само по себе облегчало ее задачу.
— Кстати, Пенсильванская академия изящных искусств, — продолжал не
без злорадства Эдвард, — попросила прислать ей одну из твоих последних
работ. Я отослал им кое-что...
— Что? Что именно ты отослал? Эдвард, ты не имеешь никакого права вторгаться в мою мастерскую!
Эдвард саркастически ухмыльнулся:
— Ты только посмотри, насколько все это абсурдно! Ты связалась с каким-
то юнцом и хочешь, чтобы я воспринял это как должное. А я тем временем
отослал на выставку твою работу, чтобы ты могла получить деньги. Вот давай и
поговорим о том, кто кому больше должен.
— По сути, все это свидетельствует об одном и том же: ты не привык
считаться со мной. — Николь опустила голову, отчаявшись переубедить
мужа. — В моей мастерской складированы самые разнообразные
произведения, которые требуют определенной доработки, — макеты,
незаконченные бюсты, предварительные наброски. Разве можно было отправлять
на выставку что-либо из этого?
— Господи Иисусе, я даже не вспомню сейчас, что это было! Кажется, какая-
то женщина, парящая в воздухе.
— Эдвард, это была просто давнишняя ученическая работа. Я так и не
закончила ее...
— Ну и черт с ней! — с досадой промолвил Эдвард. — Я отослал
ее, вот и все. У тебя масса всяких вещей, которые можно хорошо продать.
Боюсь, теперь, когда ты связалась с этим маменькиным сыночком, тебе просто
придется заняться продажей.
— Надо было вначале спросить меня...
— Как, черт побери? Как я мог спросить тебя, если ты в это время была в
Лондоне, Венеции или черт знает где?!
Это очень на тебя похоже. Ты всегда больше думала о своих скульптурах, чем о
банковском счете.
— Л ты всегда больше думал о деньгах, а не об искусстве, —
парировала она. — Вот в этом-то и состоит главная проблема нашего
непонимания. Тебе всегда было плевать на меня, я была просто частью твоей
коллекции. Ты собираешь произведения искусства, а потом всю жизнь хранишь их
у себя, но вовсе не оттого, что они тебе нравятся, а потому что хочешь
продать их как можно дороже. Если говорить откровенно, то ты специально
ждешь смерти авторов, чтобы цена на их произведения подскочила до небес.
Тебя никогда не интересовала моя личная жизнь. Главное — чтоб не было слухов
и сплетен...
— Надо же, как ты поглупела за последнее время! Доверилась какому-то
сопляку, первому встречному, который навешал тебе лапшу на уши и трахает
тебя...
— Эдвард, прекрати! — истерично завопила Николь, утратив контроль
над собой. — Слышать не хочу больше этот идиотский аргумент. Это только
лишний раз доказывает, что я была права в своих первоначальных намерениях. Я
тебе говорю о серьезных вещах, а ты заладил:
Трахает, трахает
. Словом, ты
говоришь о том, что тебя больше всего волнует и как ты понимаешь наши
отношения в прошлом. Ты до такой степени обнаглел, что стал указывать мне,
когда я должна испытывать оргазм, а я просто-напросто забыла, что это такое.
Ага! — оживился он. — Я так и знал! Все твои умные разговоры на
самом деле объясняются очень просто. Он трахает тебя так, как тебе нравится,
а я нет! Смею предположить, что он позволяет тебе взобраться наверх и
скакать на нем, как на лошади... — Эдвард запнулся, увидев на пороге
Джулию. — Заходи, принцесса! — нарочито бодрым тоном пригласил он
дочь. — Присоединяйся к семейной склоке. Твоя мамочка хочет тебе что-то
сказать. — Эдвард торжествующе встал и зажег сигарету.
Николь пристально посмотрела на дочь, не зная, с чего начать.
— Знаешь, дорогая, мне кажется, лучше мы с тобой поговорим позже, не
сейчас.
Джулия плюхнулась в кресло и вытянула стройные, обтянутые джинсами ноги.
После нескольких рюмок водки она чувствовала себя вполне уверенно и готова
была обсуждать любые проблемы.
— По-моему, я догадываюсь, о чем здесь идет речь. Никак наша мамочка
завела себе хахаля. Ну и кто же этот счастливчик?
Николь сделала несколько глубоких вдохов. Ее не обескуражило развязное
поведение дочери, к этому она уже привыкла за последнее время. Просто трудно
было отыскать нужные слова, чтобы объяснить ей столь сложные Для понимания
вещи.
— Видишь ли, дорогая, мы с твоим отцом решили расстаться...
Нет-нет, — спохватился Эдвард, осушив очередной стакан, — давай
напрямую. Скажи ей, кто этот счастливчик! Что, стыдно? Еще бы! Твоя мамочка
уходит к Полу Лурье, этому сопливому юноше, который пиликает на флейте.
Лицо Джулии стало багряно-красным. Медленно встав из кресла, она закрыла уши
обеими руками и направилась к двери.
— Джулия, выслушай меня! — взмолилась Николь. — Это не просто
роман. Мы любим друг друга...
Дочь медленно обернулась, посмотрела на мать невидящими глазами, а на
перекошенном от ужаса лице застыло крайнее недоумение.
— Ты же... ты же стара для него!
Эдвард внезапно затих и тупо уставился на дверь, за которой только что
исчезла дочь. Она оказалась намного с
...Закладка в соц.сетях
