Жанр: Любовные романы
Любовники
...ко несколько слов, — быстро добавил он, заметив, что жена
недовольно поморщилась.
— Пожалуйста, Эдвард, я просто валюсь с ног!
— Все будет нормально, солнце мое, — продолжал настаивать муж,
мило улыбаясь. — Встреча продлится недолго. А потом мы пообедаем на
острове Торчелло. Обещаю, что ночью я не буду к тебе приставать и ты сможешь
выспаться. Дорогая, сегодня люди будут любоваться твоим самым крупным
произведением за последнее время. Не лишай их удовольствия лицезреть
знаменитого автора...
Николь снова посмотрела в окно. К сожалению, это единственное, что его
интересует в ее работе. Конечно, водружение этого монумента в американском
павильоне стало ее звездным часом, о чем она мечтала с давних пор. Тем более
что ей пришлось с таким трудом избавляться от неожиданного романтического
увлечения сыном своей подруги.
— Понимаешь, дорогая, — продолжал уговаривать Эдвард, положив руку
ей на плечо, — благоприятный отзыв прессы может оказаться бесценным
приобретением для стимуляции интереса к твоему монументу...
— Ну ладно, я буду готова через несколько минут, — сдалась наконец
Николь, не выдержав столь жесткого прессинга. — Встретимся внизу.
— Вот и хорошо, любовь моя, — самодовольно ухмыльнулся Эдвард и
чмокнул жену в щеку.
Николь бросила последний грустный взгляд на залитую солнцем Венецию и стала
одеваться. Завершив свой туалет симпатичной соломенной шляпкой и темными
очками, она спустилась к ожидавшему ее мужу.
Вскоре они уже были на выставке, где, естественно, подверглись немыслимой
атаке журналистов. А после окончания официальной части Николь с мужем и
избранными журналистами отправились в небольшой уютный ресторанчик на
острове Торчелло. Мужчины сразу же затеяли бесконечный разговор о великом
предназначении искусства, Николь же тем временем размышляла о своем.
— А что вы думаете обо всем этом, миссис Ди Кандиа? — вдруг
обратился к ней Стэн Феррин, вернув тем самым на грешную землю.
— Меня это не очень волнует, — осторожно ответила Николь, пытаясь
вникнуть в суть разговора. — Разумеется, я не скрываю своих симпатий к
некоторым из скульпторов, даже несмотря на их экстремизм, но в целом... Мне
кажется, все они порядком устали от постоянной купли-продажи своих
произведений, как будто речь идет о какой-то недвижимости. Словом, всеобщая
коммерциализация искусства губит их творчество и лишает вдохновения. В
особенности молодых и неопытных художников.
Стэн Феррин цинично ухмыльнулся.
— Это отчаяние от коммерциализации, миссис Ди Кандиа, или просто
попытка шокировать публику с целью все той же коммерциализации, как это
случилось, например, с дадаистами?
Николь нашла в себе силы ответить улыбкой на его вопрос.
— Профанация процветает в любом деле и в любой профессии, даже в
журналистике. Но опытный критик, несомненно, может отличить настоящее
искусство от китча.
— Безусловно, — согласился с ней Феррин, — но хотелось бы
получить некоторую помощь от самого художника. Впрочем, вы, миссис Ди
Кандиа, дали нам сегодня прекрасный материал для размышлений. Есть все
основания считать ваш монумент Солнцу лучшим произведением этой выставки,
отмеченным печатью оригинальности. Знаете, как я начну свою статью?
Устремляясь в голубое небо на тридцать футов, монумент Солнцу миссис Ди
Кандиа был задуман таким образом, чтобы стекло на фоне алюминия отражало
падающие на него солнечные лучи. Малейший ветерок превращает это творение в
уникальный шедевр, преобразующий не только мысль людей, но и сам солнечный
свет. Несмотря на всю свою мощь, монумент миссис Ди Кандиа воплощает в себе
нечто по-женски хрупкое...
Николь, естественно, не доверяла словам журналиста, но ей, конечно же, было
приятно слышать эту напыщенную речь во славу произведения.
— Да, этот монумент будет выглядеть превосходно в солнечных лучах, но
поднимется ли он до высоты Стоунхенджа в дождливую и мрачную погоду?
— В таком случае мы пересмотрим свою оценку после дождя. — Он
протянул руку и снял с нее темные очки, чтобы посмотреть в глаза.
— Послушай, Феррин, — неожиданно вмешался Эдвард, — моя жена
очень устала, так что постарайся не задерживать ее слишком долго.
Недовольно взглянув на Эдварда, Феррин оставил наконец Николь в покое. В
гостинице она сразу же легла в постель, но уснуть так и не смогла.
Сказывалось напряжение этого необыкновенно трудного дня. Под утро она
подошла к окну и долго наблюдала за пробуждающейся Венецией. А когда муж
заворочался на постели, Николь повернулась к нему и слабо улыбнулась.
— Я знаю, дорогой, что завтра утром ты должен быть в Нью-Йорке, а мне
хотелось бы остаться здесь еще на несколько дней.
Глава 9
После отъезда мужа Николь почувствовала себя свободной и раскованной. Она
долго бродила по городу, часами стояла перед старой церковью Санта Мария
Формоза, которая была выстроена еще во времена открытия Колумбом Америки, и
любовалась многочисленными архитектурными шедеврами знаменитого города. А
однажды, пересекая Понте ди Кристо, она вдруг увидела в толпе людей чей-то
знакомый профиль. Неужели это Гаррет Хоув, ее сокурсник по институту? Она не
могла поверить своим глазам! Ведь прошло уже более двадцати лет с тех пор,
как она в последний раз видела этого смазливого парня, вокруг которого
всегда вертелись самые красивые девушки института.
Николь решила не окликать его, чтобы не ставить ненароком в неловкое
положение. Неизвестно, как отнесутся к этому две сопровождающие его женщины.
И только некоторое время спустя, когда она, казалось, уже безнадежно
заблудилась в узких переулках старинного города, навстречу ей вдруг вышла
вся эта компания во главе с Гарретом. Оживленно беседуя со спутницами, он
мгновенно застыл, увидев ее перед собой.
— Гаррет, ты? — все еще терзаясь сомнениями, спросила Николь.
Тот посмотрел на нее каким-то мутным и ничего не выражающим взглядом и
двинулся дальше, продолжая развлекать компаньонок. Николь долго смотрела ему
вслед, ошарашенная столь неожиданной реакцией. Значит, он все еще злится. А
когда-то был самым дорогим для нее человеком, чуть было не разрушившим всю
ее жизнь.
Это случилось еще в институте. Однажды Гаррет пригласил ее к себе на
вечеринку якобы послушать джаз. Там собрались его друзья в рваных джинсах и
грязных майках. Николь весь вечер просидела одна, и только под конец он
обратил на нее внимание. Они быстро сошлись и почти две недели жили друг с
другом как самые заправские любовники. Именно он предоставил ей возможность
познать все радости любви, и она платила ему тем же. Правда, они частенько
спорили по поводу художественного творчества и вкусов, но это не мешало им
любить друг друга. До тех пор, пока он не поставил ее перед очень трудным
выбором — либо он, либо ее увлечение скульптурой. Она, естественно,
посчитала его претензии предательством, и с тех пор их пути-дорожки
разошлись. А сейчас от некогда глубокой любви не осталось и следа — только
горькое чувство обиды и досады на превратности судьбы и на злую память
некогда дорогого человека.
Ночь была достаточно теплой, но Николь постоянно ежилась, бесцельно бродя по
узким улочкам Венеции и предаваясь грустным воспоминаниям. Как приятно
ходить по городу пешком — что и делают все коренные жители, — а не
ездить на такси или плавать на узких венецианских лодках, переполненных
любознательными туристами!
В конце концов она вышла на пьяццу — небольшую площадь в самом центре
города. В гостиницу возвращаться не хотелось, и потому она решила послушать
тамошних музыкантов. Каково же было ее изумление, когда среди них она вдруг
увидела знакомое лицо Пола Лурье! Первой мыслью было немедленно повернуться
и уйти, но ноги ее словно приросли к мостовой, и пока она приходила в себя,
он уже приветливо замахал ей рукой.
— Боже мой, это ты, Николь? — воскликнул он, приблизившись и шаря
глазами по площади в поисках Эдварда.
— Да, и совершенно одна, — неожиданно осмелела она и радостно
улыбнулась. — Могу угостить тебя чем-нибудь прохладительным, если
хочешь. Тем более что я тебе должна.
— С удовольствием выпью чего-нибудь, да и перекусить бы не мешало. Ты
же знаешь, что я стараюсь не есть перед концертом. — Не долго думая он
схватил ее за руку и повел через площадь в знаменитый бар
Гарри
, куда она
уже давно мечтала попасть.
Пол выбрал уютный столик у окна, откуда можно было любоваться водой, но
Николь глаз не сводила с собеседника. Вскоре перед ними уже стояла пара
бокалов с чудесным
Беллини
, и они медленно потягивали ароматное вино.
— Чудесно, не правда ли? — поинтересовался Пол. — Просто
нектар нашего времени — шампанское со свежим персиковым соком.
Напиток действительно был настолько приятным, что Николь не отказалась
повторить. Немного захмелев, она то и дело поглядывала на его грудь,
поросшую темными курчавыми волосами, и смущенно краснела, вспоминая свои
откровенно бесстыдные эротические фантазии.
— Ты здесь со своим оркестром? — неуклюже попыталась она найти
оправдание его пребыванию в Венеции.
— Да. Я получил двухнедельный ангажемент и решил воспользоваться этой
прекрасной возможностью посмотреть Венецию, а заодно и повидаться с тобой.
Николь смущенно заморгала.
— Я беседовала недавно с твоей матерью, — начала она, чтобы
сменить тему разговора, — и она сообщила мне, что ты работаешь над
новой композицией. По-моему, она не подозревает о нашей... нашей встрече в
Лондоне.
Пол снисходительно ухмыльнулся.
— Не вижу никакой надобности информировать ее о своей личной жизни. Я
действительно готовлю новое произведение, и это интересует ее больше всего.
Ну как тебе фирменный антрекот? По-моему, выше всяческих похвал.
— Да, все очень вкусно. Знаешь, мне нравится здешний обычай называть
рестораны в честь знаменитых художников и архитекторов.
— Полагаю, им следует приготовить специальный десерт под названием
Амброзия Ди Кандиа
в честь твоего уже ставшего знаменитым монумента. Я
специально ходил на выставку несколько раз, чтобы полюбоваться твоим
шедевром.
— Я рада, что тебе понравилось, — скромно прошептала Николь.
Пол пристально посмотрел ей в глаза и прикоснулся к руке.
— А где же Эдвард?
Николь хотела было соврать, что он в гостинице, чтобы избавить себя от
дальнейших страданий по поводу предстоящей ночи, но так и не решилась.
— Вы что, поссорились? — допытывался Пол.
Она сокрушенно покачала головой и посмотрела ему в глаза. Как он напоминает
ей сейчас того Гаррета, с которым она когда-то провела несколько счастливых
недель, но, к счастью, без его труднопереносимых недостатков!
— Николь, я не хотел ставить тебя в неловкое положение, — виновато
произнес Пол и еще крепче сжал ее руку.
— Нет-нет, ничего страшного, — поспешила успокоить его
Николь. — Это не имеет никакого отношения к Эдварду. Просто я вспомнила
кое-что из своего прошлого. Что же до Эдварда, то он уже давно в Нью-Йорке.
Пол приложил палец к ее губам и жестом подозвал официанта.
— Пол, позволь мне на этот раз заплатить за обед, — взмолилась она
и тут же протянула деньги официанту, заметив, что Пол не против.
А потом они долго гуляли по улочкам Венеции и почти все время молчали, так
как слова им были не нужны. Почувствовав некоторую усталость, они остановили
проплывавшую мимо черную гондолу и отправились в самое романтическое
путешествие из всех, которые только можно себе представить. Это впечатление
еще больше усилилось, когда Пол вынул из сумки свою любимую флейту и
загадочно посмотрел на спутницу.
— Эту вещь я сочинил специально для тебя сразу после Лондона.
Над гондолой зазвучала прелестная мелодия, от которой по всему телу Николь
разлилось необыкновенное тепло. Еще никто в мире не посвящал ей своей
музыки. Закончив играть, Пол посмотрел на нее любящими глазами.
— Если хочешь знать, это часть моей новой композиции, основанной на
сонетах Шекспира. Надеюсь, она будет моим самым лучшим произведением.
Затем он процитировал несколько строк бессмертного сонета, а Николь
прижалась к нему всем телом и позабыла обо всем на свете. Их руки и ноги
переплелись, губы сомкнулись в страстном поцелуе, а сердца застучали в
унисон.
Проснувшись на следующее утро в гостиничном номере, Николь почувствовала,
что ужасно хочет пить. Рядом с ней заворочался Пол, а потом, будто прочитав
ее мысли, вскочил с кровати и открыл бутылку минеральной воды.
— Доброе утро, — произнесла она по-итальянски сонным голосом.
— Еще не доброе, — загадочно ответил он, целуя ее в кончик
носа. — Пойдем.
— Куда?
— Сюда. — Пол потащил ее на кресло-качалку, уселся в него и усадил
Николь себе на колени. — Ты прекрасна, Николь, и я тебя безумно люблю.
Она прижалась к нему всем телом, погрузив руку в густые курчавые волосы на
его широкой и мускулистой груди. Как приятно осознавать, что это не холодный
и бездушный камень, а живое теплое тело любимого человека!
Пол впился губами в ее безвольные после сна губы и осторожно просунул ей в
рот язык. Николь томно застонала и закрыла глаза, изнемогая от
захлестывающей ее страсти. А Пол уже нежно теребил тонкими пальцами ее
набухшие соски, стремясь довести до исступления.
Когда Николь стала слегка подрагивать от переполнявшего ее чувства, он
бережно подхватил ее на руки и понес в кровать, не прекращая осыпать
поцелуями. Он Целовал ее долго, не упуская ни единой клеточки тела, а когда
его язык наконец-то коснулся самого чувствительного места внизу живота, она
не выдержала напряжения и забилась в конвульсиях взрывного оргазма.
Осторожно навалившись на нее, Пол сразу же проник в ее теплое и давно
готовое к любви лоно. Николь, запрокинув голову, лишь тихо постанывала, не
находя в себе достаточно сил для ответных движений. А он двигался все
быстрее и быстрее, возвращая ее к жизни и наполняя самой таинственной
энергией, которая приводит все живое на Земле в движение. Вскоре напряжение
достигло такой невероятной силы, что Николь широко открыла глаза и
безотрывно смотрела ему в лицо, впившись в спину острыми ногтями и раздирая
ее почти до крови. Еще несколько порывистых толчков, и оба провалились в
бездонную пропасть неописуемого блаженства, которое способно бросить во
власть дикого инстинкта даже самого стойкого из людей. Щедро одарив собой
друг друга, они наконец обессиленно распластались на широкой, видавшей виды
кровати.
— Ну вот, теперь можно говорить, что утро действительно доброе, —
проронил Пол, немного отдышавшись.
— Да, это было чудесное утро, — промурлыкала, как кошка, Николь,
лениво потягиваясь. — Мне нужно принять душ.
— Мне тоже. Вместе?
— Почему бы и нет?
Она внимательно осмотрела его обнаженное тело и провела рукой по курчавым
колечкам в средоточии мужского естества. В нем не было ничего необычного,
кроме, разумеется, того, что это было тело любимого человека, доставившего
ей давно забытое наслаждение.
Нескольких нежных прикосновений оказалось вполне достаточно, чтобы Пол снова
подготовился для очередного акта любви.
— Уже? — удивилась она. — Так быстро?
. Вместо ответа он прижал ее к себе и крепко поцеловал в губы.
— Ничего удивительного. Я так долго ждал тебя, что готов любить
бесконечно.
Они снова слились в единое целое и предались любви. И предавались долго, до
изнеможения, теряя порой ощущение реальности происходящего.
А потом они бродили по солнечной Венеции, переполненной ошалевшими от жары
туристами, и то и дело забегали в какое-нибудь кафе, чтобы освежить себя
прохладительными напитками или мороженым. Древний город производил на них
ошеломляющее впечатление, поражая стариной, вычурной архитектурой и
фамилиями старых мастеров. Так и пошло. По вечерам Николь обычно
отправлялась в концертный зал и слушала прекрасную музыку в исполнении Пола,
а после концертов они, как правило, заходили в какой-нибудь ресторан и
сидели до закрытия, наслаждаясь обществом друг друга. Николь часто думала о
том, что они, как это ни странно, всегда находили тему для разговоров. Более
того, Пол с пониманием относился к ее взглядам на творчество и по большей
части разделял их, отвергая даже саму мысль о
цене
художественного
произведения.
Что же касается любовных утех, то здесь Пол многому ее научил. После Гаррета
у Николь никого, кроме мужа, не было, а сексуальные отношения с последним
были, мягко говоря, не самыми удачными. Пол же продемонстрировал ей
неисчерпаемое богатство плотской любви и был настолько чувственным и нежным,
что вряд ли Эдвард представлял себе такое. Пол всегда был жизнерадостным и
наслаждался всем, что его окружало, оставаясь при этом открытым,
доброжелательным и неизменно любвеобильным, чего постоянно недоставало ее
мужу. Короче говоря, Николь вспомнила, что значит беззаветно любить мужчину,
и за каких-то пять дней стала ближе к Полу, чем к Эдварду за все
восемнадцать лет совместной жизни.
А Эдвард в это время с головой ушел в свои обычные дела с многочисленными
друзьями, коллекционерами, дилерами и критиками и все силы отдавал поиску
новых талантов на выставке в галерее Луиджи Бьянки. И удача ему не изменила.
В первый же день он неожиданно наткнулся на произведения никому еще не
известного художника Марка Рубецкого, польского еврея, который пережил
холокост и создал удивительные коллажи из кусочков цветного стекла, колючей
проволоки и толстых слоев кроваво-красной охры с изображениями перекошенных
от страданий лиц. Эдвард сразу же оценил потенциальные возможности автора и
пришел к выводу, что
раскрутка
его обернется хорошими деньгами. Точно так
лее ему в свое время удалось открыть миру произведения Ротко, Матервелла,
Сигала и многих других художников, не говоря уже о Николь Ди Кандиа. Именно
они сделали его богатым и весьма преуспевающим коллекционером и знатоком
изобразительного искусства.
На выставке он совершенно случайно встретил еще одного интересного человека
— шикарную леди по имени Келли Боган. Она с первого взгляда поразила его
своими длинными черными волосами, изящными формами и лукавыми черными
глазами, обещавшими массу неожиданностей.
— Надеюсь когда-нибудь достичь уровня Николь Ди Кандиа, —
призналась та в самом начале разговора, облизнув кончиком языка пухлые
чувственные губы. — Знаете, это как в кино. Известный коллекционер
открывает талант молодой женщины и делает ее знаменитой. Как бы мне хотелось
пойти по ее стопам!
Эдвард мгновенно уловил намек и пригласил ее пообедать в одно укромное
местечко. В конце концов они оказались в ее мастерской на Двадцать шестой
улице. К его вящему удивлению, работы Келли оказались не так уж плохи, за
что она тут же удостоилась нескольких комплиментов.
— О, как приятно! — кокетливо замотала головой девушка. — Вы
мне льстите, мистер Харрингтон. На самом деле мне еще далеко до Николь Ди
Кандиа.
Эдвард снисходительно ухмыльнулся и поведал историю своей встречи с Николь
много лет назад. Через пятнадцать минут он уже срывал с Келли одежду,
невольно любуясь ее молодым, упругим телом. Однако здесь его постигло
разочарование. Келли мгновенно запрыгнула на него, стала жеманно закатывать
глаза и терзать его спину острыми ногтями, имитируя безумную страсть. Такое
поведение напрочь отбило у него всякую охоту продолжать любовную игру. Он
тотчас навязал ей свою собственную.
— Знаешь, дорогая, ты еще девственница, а я совершенно незнакомый
мужчина... Было бы неблагородно с моей стороны воспользоваться твоей
неопытностью и лишить тебя этого драгоценного дара. — При этом он имел
в виду развитие отношений с Николь. Та не позволяла ему ничего лишнего до
тех пор, пока он не пообещал устроить ей выставку при содействии Маршалла
Фэйбера. Николь была тогда настолько неопытной и наивной, что сей факт для
нее оказался решающим. Да и он был тогда очень терпеливым. В общем, все
происходило постепенно, медленно, без излишней спешки и суетливых движений,
не то что сейчас...
Келли удивленно посмотрела на него и широко расставила ноги, откровенно
приглашая его к соответствующим действиям.
— Нет, малышка, нет, — охладил ее пыл Эдвард. — Не забывай,
что ты девственница и не должна предлагать себя столь откровенно.
На следующее утро Эдвард завтракал в столовой своего огромного дома,
пребывая в прекрасном расположении духа.
— Доброе утро, принцесса, — радостно поприветствовал он
появившуюся с кислым лицом дочь. Впрочем, в последнее время это было обычное
ее состояние, чему родители, как ни старались, не находили разумного
объяснения. — Сегодня чудесный день, не правда ли? Как ты себя
чувствуешь?
— Прекрасно, — буркнула девушка, усаживаясь за стол. Взяв кусочек
тоста, она нехотя намазала его маслом и почти с нескрываемой брезгливостью
отхлебнула немного молока.
— Я вчера пришел очень поздно, — рассеянно произнес Эдвард, глядя
куда-то поверх головы дочери. — Знаешь, был на выставке, а потом с
друзьями завалились к кому-то в мастерскую.
Джулия пропустила его слова мимо ушей, молча покончила с завтраком и
удалилась в свою комнату, которую с некоторых пор приспособила в качестве
мастерской. Настроение у нее было ужасное. Проснувшись в половине седьмого,
она с негодованием обнаружила, что отца все еще пет дома. Вот и верь после
этого родителям!
Как только она взяла в руки кисть и подошла к недавно начатой картине,
послышался негромкий стук в дверь.
— Что случилось, малышка? — озабоченно спросил вошедший в комнату
отец.
Джулия уже давно заметила, что отец часто поглядывает на молоденьких женщин,
и это вызывало у нее чувство гадливости. Хорошо бы поговорить с отцом, но у
нее не находилось нужных слов.
— Я спросил, в чем дело, — строго осведомился Эдвард, приближаясь
к дочери. — Почему ты мне не отвечаешь?
— Ни в чем! — раздраженно огрызнулась дочь. — Мне нечего тебе
сказать.
Эдвард тяжело вздохнул и бросил быстрый взгляд на незаконченную картину.
Джулия же застыла с видом человека, который знает, что делает не то, делает
не так и вообще не соответствует недосягаемому таланту матери.
— Что ты решила насчет художественной школы? — поинтересовался
отец.
— Я согласна.
— Хорошо. Скажи, пожалуйста, а почему бы тебе не попробовать себя в
области производства текстиля?
Джулия метнула на отца переполненный злобой взгляд. Он думает, что она
способна лишь на то, чтобы красить обои и постельные покрывала.
— Нет, папа, я уже записалась на курсы в художественную школу. Занятия
там начнутся на следующей неделе.
Эдвард уныло опустил голову. Джулия изо всех пытается идти по стопам матери,
не имея на то соответствующего таланта.
— Ну ладно, — наконец согласился он. — Школа неплохая, и ты
там заведешь массу интересных и полезных знакомств. — С этими словами
он оставил дочь, успев заметить напоследок, что она не в восторге от его
последней фразы. Ну и Бог с ней! Интересно, она знает, что он вернулся домой
только под утро? Конечно, матери она ничего не скажет, у них не настолько
близкие отношения, и все же...
Джулия всегда ощущала себя диким цветком, росшим меж двух крепких дубов. Ее
отец был богатым, преуспевающим и весьма влиятельным человеком, озабоченным
только приумножением своего капитала. Все, к чему он прикасался, мгновенно
превращалось в золото. А мать была полной ему противоположностью — тихая,
мягкая, застенчивая и необыкновенно талантливая. Вместе же они представляли
собой чрезвычайно удачную, по мнению знакомых, супружескую пару, в которой
каждый дополняет друг друга и не мыслит жизнь порознь.
Даже Пол Лурье относится к матери как к какой-то богине, спустившейся на
грешную землю. Конечно, он замечательный парень, но, к сожалению, не
обращает на нее никакого внимания. Вообще относится к ней как
...Закладка в соц.сетях
