Жанр: Любовные романы
Горек мёд
... подошла к
нему. Он потянулся к ней и, посадив на колени, долго вглядывался в ее лицо,
прежде чем начал целовать. Домини до сих пор не знала, как чувствительна ее
кожа, и, как ребенок, наслаждающийся новым открытием, поворачивала лицо,
подставляя каждый дюйм теплым ласковым губам мужа.
Это Поль, недоуменно думала Домини, потом с губ сорвалось его имя, и его рот
требовательно приник к ее губам. Она неслась сквозь пласты времени к тем
дням, когда греческие боги брали все, чего им хотелось, за что и бывали
жестоко наказаны. Может быть, она слышала меж его поцелуев смех Судьбы.
Возможно, потому ее руки так крепко обняли его, что инстинкт ей подсказывал:
он будет наказан как-то особенно жестоко.
Послышался стук в дверь; помедлив мгновение, в комнату вошел Янис. Домини
покраснела и попыталась освободиться из объятий мужа, но он, нисколько не
стесняясь, удержал ее на коленях, пока Янис спрашивал, собираются ли они
воспользоваться машиной, находящейся в гараже. Затем добавил, что автомобиль
весь в пыли и его надо помыть, но это не отнимет много времени.
Поль ответил, что им не понадобится машина, так как они пойдут в Лоуэ пешком
и там пообедают.
Янис кивнул и не смог сохранить присущую ему серьезность, когда его взгляд
остановился на вспыхнувшей, как алая роза, Домини в объятиях хозяина.
— Еще одно, сэр, — софа. Я не смог удалить пятна. Морская вода, а
материал такой нежный, как женская кожа.
— Не волнуйся, Янис. — Поль коротко улыбнулся. — Может быть,
Лита найдет какое-нибудь покрывало, чтобы пока постелить на нее. Я заплачу
хозяевам, у которых снял виллу, к тому же выяснилось, что мы не пробудем
здесь неделю, как планировали. Я перебронировал авиабилеты до Афин на
завтрашнее утро.
Удивление в глазах Яниса повторилось и во взгляде Домини, когда она
взглянула на ставшее бесстрастным лицо Поля.
— Почему переменились планы? — спросила она растерянно.
— Скажем, я соскучился по дому на орлином утесе. — Он дотронулся
до крошечной ямочки у нее на твердом и красивой формы подбородке. — Не
могу дождаться, женушка, когда смогу показать тебе остров Анделос.
Возможно, он и говорил правду, но Домини уже начинала понимать, что когда
лицо Поля так бесстрастно, значит он чем-то раздражен или обеспокоен. И
смутно чувствовала, что сейчас он очень обеспокоен и это каким-то образом
связано с ней.
Они отправились в Лоуэ через полчаса. День был сверкающим, весенним, с
бодрящим, свежим ветерком, дующим вдоль корнуэлльского побережья. Привыкшая
к жизни на природе, Домини не осталась равнодушной к прекрасной погоде и
идущему рядом мужчине.
Сегодня она чувствовала себя настоящей невестой. Они оба, она и ее красивый
высокий муж, привлекли немало восторженных взглядов, когда вошли в городок
Лоуэ и направились к местному банку.
Они собирались забрать подделанные ее кузеном чеки, и Домини с недоумением
вспоминала теперь то перепуганное насмерть существо — самое себя, —
которое рылось в вещах Поля вчера вечером, лихорадочно убеждая себя, что
если она сумеет найти и уничтожить их, то сможет и убежать от Поля. Она
искоса взглянула на него. Солнце сверкало в его волосах, на глазах были
темные очки. Он сказал, что его глаза переносят только приглушенный свет, и
если не защищать их от яркого солнца, приходится мучаться от довольно
сильных головных болей. В темных очках он опять казался загадочным
незнакомцем, который ворвался в ее жизнь и силой навязал брачные узы.
Таинственные узы, от которых не было избавления, до самой смерти! Пока он
ходил в банк, Домини разглядывала странное собрание безделушек в маленькой
витрине магазинчика, торгующего антиквариатом. Неожиданно она вошла в
магазин и спросила о цене маленького медного пресс-папье в форме единорога.
Ей захотелось подарить его Полю по каким-то самой не очень понятным
причинам.
Поль переходил дорогу от банка, когда Домини выходила из магазинчика. Она
побежала ему навстречу, волосы цвета дикого меда вились вокруг ее веселого
личика, а рукава блузки раздувались под жакетом, накинутом, как капюшон, на
плечи.
— Посмотри, — она протянула ему единорога, — тебе нравится?
Он снисходительно улыбнулся.
— Ты купила себе игрушку? — Его низкий, такой неанглийский голос,
был полон ласковой насмешки. — Сколько он стоит? Я заплачу.
— Нет, не заплатишь, — возмутилась она. — Это для тебя. Когда
я его вычищу, он будет блестеть, как новый пенни.
Поль посмотрел на единорога, покрутил его в длинных пальцах.
— Ты правда хочешь, чтобы он был у меня, Домини? Она кивнула.
— Пусть это будет свадебным подарком. Я не могла позволить себе купить
что-нибудь дороже.
— Он достаточно дорог, — пробормотал Поль. Выйдя из банка, он
снова надел темные очки, и она не могла видеть выражения глаз. Но по тому,
как вдруг огрубел и чуть дрогнул голос, она поняла, что ему понравился
странный маленький подарок.
— Вот чеки, Домини. — Он показал ей длинный конверт и криво
улыбнулся. Но боюсь, не смогу сжечь их посреди центральной улицы Лоуэ.
— Мы подождем до возвращения на виллу. — Домини показалось, ее
сердце застучало у самого горла.
Она хотела, чтобы чеки были уничтожены и навсегда ушли из ее жизни, но
чувствовала, что должна показать Полю, что доверяет ему в этом — наконец.
— Нет, с этим надо покончить! — В его голосе появились стальные
нотки, и, оглядевшись, он заметил неподалеку урну и направился к ней. Он
порвал чеки на множество мелких клочков и бросил их, как конфетти, поверх
оранжевых апельсиновых корок, яблочной кожуры и мокрых упаковок от
мороженого.
Один клочок не попал в урну и, покружившись, опустился у ног Домини. Она
взглянула и заметила отчетливую подпись, которую скопировал Дуглас, —
фамилия Поля. Сердце ее вздрогнуло — она вдруг осознала, что теперь это и ее
фамилия.
Они пообедали в оригинальном старинном ресторанчике, а потом нашли
уединенную бухточку за дюнами и лениво растянулись на песке. Домини
свернулась клубочком, положив голову на согнутую в локте руку Поля, слушала
море и необычное для нес биение мужского сердца под своей щекой. В сознании
мелькнула мысль, что она может поссориться с мужем из-за того, что он
самовольно оторвал ее от Фэрдейна с легкостью мародера, солдата фортуны, но
сейчас ей слишком тепло на солнце и приятно, что он рядом.
Через некоторое время, играя ее мягкими волосами, он сказал:
— Домини, я хочу попросить дать мне обещание, и буду надеяться, ты
сдержишь слово.
Домини всмотрелась в его лицо. Оно стало строгим, и она снова подумала, что
он совсем незнаком ей. Широкие плечи и сильное, волевое лицо все еще пугают
ее.
— Какое обещание я должна дать, Поль? — поинтересовалась она,
разнежившаяся на солнышке и послушная.
— Оставаться со мной, что бы ни произошло между нами сейчас или завтра,
когда мы уедем в Грецию, — ответил он.
Она села и убрала от лица свои медовые волосы. Далеко в море большой черный
баклан нырнул за добычей и полетел к скале, держа в мощном клюве бьющуюся
рыбу. На скале он спокойно устроился поесть. Домини снова перевела взгляд на
смуглое лицо Поля.
— Что может произойти, Поль? — ей показалось, солнце стало меньше
греть, и она натянула на плечи жакет.
— Ты можешь снова возненавидеть меня. — Он видел, как она
прикусила губу, и усмехнулся. — Вижу, ты тоже считаешь это возможным.
— Поль, — она потянулась к нему и взяла за руку, — ты пугаешь
меня. Мы были счастливы сегодня... это может продолжаться.
— Кто может сказать, что будет завтра? — он пожал плечами, и
казалось, вокруг рта его легли тени, когда он поднял медного единорога и
пальцами стряхнул с него песок.
— Ты знаешь, что символизирует единорог, Домини? Она покачала головой и
почувствовала, как ее сердце стискивают ледяные пальцы страха из-за
неожиданной перемены его настроения. И десяти минут не прошло, как он
обнимал и целовал так, что она совершенно задохнулась, теперь же казался
грустным. Это впечатление усиливалось тем, что он снова надел темные очки.
— Единорог, — сообщил он, — символизирует самую непрочную
вещь в мире истинное счастье. Это существо создано мечтой, и счастье соткано
из того же материала. Для одних оно пронизано горем и болью, но никогда не
будет полностью разрушено. Для других, если в самой его основе есть хотя бы
небольшой порок, оно может разлететься на мелкие осколки при малейшем
проявлении несчастья. Ткань нашего счастья несет в себе порок с самого
начала, мы оба это знаем, Домини.
От его слов она поежилась, ей даже показалось, что солнечный свет
заколебался, как пламя свечи от сквозняка.
— Я должен получить от тебя обещание, что ты останешься со мной, что бы
ни произошло. — Он прикрыл ладонью ее левую руку.
В словах был подтекст. Peine forte et dure, — подумала она. Чувство вины
заставляет его говорить так, и ее сердце растаяло, пока глаза впитывали его
облик: черные курчавые волосы, шрам, о котором он не хотел говорить, и губы,
что были такими нежными, но могли казаться очень твердыми.
— Хорошо ли, плохо ли, ноты мой муж, — сказала она. — Мы не
можем разрушить эти узы, если даже разрушится все остальное.
— Значит, ты дала слово, — настаивал он.
— Я дала тебе слово, Поль.
Он вздохнул чуть слышно, потом взял в рот тонкую сигару и раскурил ее. Но
его мысли все еще оставались далеко; пламя от спички обожгло ему палец
прежде, чем он погасил ее.
Домини наблюдала за ним, довольная, что через несколько минут он начал
успокаиваться.
— А ведь ты не совсем грек, верно, Поль? — неожиданно спросила
она. Он сидел к ней боком, а после этих слов повернулся, чтобы посмотреть на
нее.
— Как ты определила? — насмешливо поинтересовался он.
— По твоим глазам, когда их вижу, и фигуре.
— Моя бабушка была англичанкой. — Он улыбнулся, сверкнув крепкими
белоснежными зубами. — Какое отношение имеет моя фигура к тому, что я
не стопроцентный грек? Разве древние греки не были высокими?
— Аполлон, наверное, был очень высоким, — улыбнулась она, потом
опустила взгляд на свои пальцы, просеивавшие песок. — Ты решил жениться
на англичанке потому, что твоя бабушка тоже из Англии?
— Не совсем. — Его пальцы разыскали в песке ее руку. —
Британские женщины обладают определенным очарованием, особым дразняще-
холодным качеством.
— Ты хочешь сказать, что мы не выставляем напоказ наши чувства? —
слегка посмеиваясь, спросила она.
— Именно так, — улыбнулся он. — Они непредсказуемы.
— Ты знаком со многими моими соотечественницами, Поль?
— Не ощущаешь ли ты определенную долю ревности? — насмешливо
осведомился он.
— Нет... — Она нервно засмеялась, когда он схватил ее за руки и
медленно притянул к себе на грудь.
— Варвар! — ощущая его мужественность, она спрятала лицо у него на
груди, опаленная вызванными им чувствами.
— Ультрасовременные люди не очень реальны, моя сабинянка, —
проговорил он, вдыхая запах ее волос. — Я все еще пугаю тебя? Неужели я
с этим шрамом был страшен тебе прошлой ночью? Ты же не была напугана, когда
я обнимал тебя так, что наши сердца бились, как одно.
— Я... я не могу говорить об этом, — от смущения глухим голосом
выговорила она. — Во мне нет ничего греческого.
— Даже в сердце? — Домини почувствовала, как поднялась его грудь
под ее горящей щекой, потом сигара, не докуренная наполовину, полетела
далеко в песок, руки сомкнулись вокруг нее и она почувствовала, как начала
таять. Ощущение было одновременно пугающим и возбуждающим, но на этот раз он
целовал ее так, будто хотел навечно приковать к себе. И ощущая на нежных
губах требовательные поцелуи, она чувствовала, что никогда не сумеет понять
ни его, ни силы, управляющей им.
Чего он хотел? Ее любви? Но как она могла сказать, что любит, если не может
понять своих чувств к нему?
Они вернулись на виллу, когда день уже подходил к концу. В холле нашли
желтый конверт на подносе для писем около телефона.
Это была телеграмма, адресованная Домини, и она онемевшими пальцами открыла
конверт. Поль следил, как она читала телеграмму, его лицо казалось
бесстрастной маской.
Она с головы до ног окинула его взглядом, как будто проспала все эти
восемнадцать часов и теперь проснулась. Проснулась и ненависть, дремавшая в
ней.
— От твоего дяди, разумеется? — небрежно поинтересовался Поль.
Она молча подала телеграмму. Там было написано:
Узнал о чеках от Дуга. Прошлым вечером звонил Полю. Возвращайся домой,
дорогая!
— Так значит, мой дядя говорил вчера с тобой по телефону? —
холодно спросила Домини.
— Верно, моя дорогая. — Совершенно спокойно он сложил телеграмму.
— И зная, что Дуг обо всем рассказал отцу, ты намеренно пришел ко
мне... и...
— Не намеренно, Домини, и не думаю, что нам нужно стоять в холле и
кричать друг на друга. — Он крепко взял ее за кисть и заставил пройти в
гостиную. Там закрыл дверь и прислонился к ней спиной. — Я пришел
прошлой ночью потому, тихо сказал он, — что ты кричала во сне, и я
беспокоился о тебе. Я тебя поцеловал, но если бы ты меня оттолкнула, я бы
вернулся в свою комнату. Ты не оттолкнула меня, и я любил тебя. Как угодно
обзови. Скажи даже, что я воспользовался твоей слабостью, но это не изменит
того обстоятельства, что прошлой ночью ты забыла о ненависти ко мне и, была
ласкова со мной сегодня.
— Ну, да, — он непривычным для нее жестом повел плечами. —
Да, это краденые сладкие мгновения, но я бы не крал, если бы ты этого не
позволила.
— Неужели? — Она невесело засмеялась, его темная власть и грация
уже не очаровывали ее. — Ты намеревался несмотря ни на что насладиться
новой игрушкой, — твоим новым приобретением. Ты же сам сказал об этом
вчера вечером в этой самой комнате. Я должна сдержать клятвы, желая того или
нет. Таким образом, Поль, ты, вероятно, получил огромное удовлетворение от
того, что достиг желаемого без сопротивления. Не сомневаюсь, — у нее
прервался голос, ты посмеивался, когда я спросила, можно ли мне уснуть в
твоих объятиях.
— Домини, не...
— Не прикасайся! — Отшатнувшись, она сделала шаг назад, когда он
двинулся к ней. — Не прикасайся ко мне сегодня, не то меня стошнит.
Стошнит от собственной сентиментальной тупости. Стошнит от собственных
фантастических мыслей, что ты мог быть тем человеком, к которому я
привяжусь. Ты, наверное, весь день посмеивался надо мной! Когда рвал чеки,
из которых был удален яд. Когда позволила в той бухте целовать меня на
песке. Если тебе нужна только моя оболочка, тогда, пожалуйста, пользуйся
своей покупкой. Но все деньги мира не купят моего доверия или любви, а без
них от жены мало проку, Поль.
— Да оставь ты себе свою любовь. — Лицо его совершенно окаменело,
оно казалось скульптурой, вырезанной из мрамора, она была уверена, что и
сердце у него сделано из того же материала. — Разве я когда-нибудь
просил ее у тебя?
— Нет, на словах не просил, — бросила она ему. — Но ты не
достаточно бесчеловечен, чтобы долго довольствоваться обществом жены,
которая тебя ненавидит. Как ты посмел, Поль, отобрать у меня свободу выбора
между Фэрдейном и Анделосом?
— Это грек во мне посмел бросить перчатку самой судьбе, — с
вызовом ответил он.
— Судьбе! — выдохнула она и вспомнила, что думала об этом же
утром, когда он целовал ее. Все глупые предрассудки! Его накажет больная
совесть, накажет за то, что он обманом не дал ей поговорить с дядей по
телефону.
— Если бы я позволил тебе поговорить с Мартином Дейном прошлым вечером,
ты бросила бы меня, — резко выговорил Поль. — Ты не выбрала бы
Анделос. Ты побежала бы домой, в Фэрдейн, к старомодному очарованию и
вежливости своего дяди. Это все, что ты просишь от жизни, — быть
служанкой в доме, много раз перезаложенном от стропил до фундамента?
— Фэрдейн — мой дом, — холодно сказала она. — Я люблю в нем
каждый камень. Не могу обещать, что буду чувствовать то же самое в твоем
доме на Орлином утесе.
— Но ты все равно будешь там жить со мной?
— Я дала слово. — Она упрямо подняла подбородок. — Я никогда не нарушаю своего слова.
— Спасибо тебе, Домини, — тихо сказал он.
— Не благодари меня, Поль. — Ее глаза, остановившиеся на его
смуглом лице, были как синий лед. — Возможно, ты доживешь до того
момента, когда пожалеешь, что побывал в Фэрдейне и встретил меня.
Домини устало обошла Поля, открыла дверь и направилась через холл к
лестнице. Поднимаясь, она вдруг ухватилась за перила: внезапно у нее
ослабели ноги. Она обрадовалась, добравшись до своей комнаты, упала на
кровать и прижалась лицом к холодному шелку покрывала.
Она была не в состоянии заплакать. Слезы будто превратились в лед; радость
сегодняшнего дня обернулась горечью. Кольца на тонких руках казались страшно
тяжелыми. Оковы, говорила она себе. Оковы привязали ее к человеку без
сердца. К человеку, силой навязавшему ей несчастное замужество без любви. Он
сам говорил о пороке в ткани их отношений.
Говорил, что первое дуновение несчастья разорвет, разрушит их. И знал, что
она никогда не простит обман, насмешку над тем, что доверилась ему вчера
ночью. Она задрожала при воспоминании о словах, которые шептала ему. —
Обними меня, Поль. Позволь мне уснуть в кольце твоих рук.
Глава 4
Как ни противилась внутренне Домини встрече с Полем, как ни хотелось ей
запереться в своей комнате, машинально она начала переодеваться к ужину.
Домини была истинной британкой. Она не станет забиваться в темный угол и
прятаться оттого только, что ей больно. Она должна надеть маску и,
вооружившись остатками гордости и мужества, сражаться с недругом.
Поль, тайно наблюдавший за женой за обеденным столом, чувствовал, что
никогда более глубокая пропасть еще не разделяла их. Домини была вежлива.
Она отвечала на вопросы и слушала пока он рассказывал о круизных судах,
которыми владела его компания. Она даже улыбнулась, когда Поль рассказал
несколько забавных анекдотов о пассажирах.
Можно было подумать, что та горькая и тяжелая сцена в гостиной плод
воображения, если бы не мелькавшая иногда в ее синих глазах тень боли. После
ужина они перешли в гостиную, где Поль установил кинопроектор и экран. Он
развлекал ее фильмами о путешествиях, собственноручно отснятыми. В них было
множество изумительных пейзажей, но ни единого кадра, где он в компании
друзей или хотя бы вдвоем с женщиной. Когда он наконец выключил проектор и
зажег свет, Домини поинтересовалась:
— Ты всегда путешествуешь один, когда отдыхаешь?
Он налил шерри и, подавая ей один из высоких конусообразных бокалов,
улыбнулся.
— Я люблю, как выразились бы вы, англичане, слоняться в одиночестве.
Безвредный каприз, не так ли? Во всяком случае, всегда беру с собой Яниса —
и для компании и потому, что лень держать в порядке собственные вещи.
Она холодно и беспристрастно изучала его из-за ресниц и говорила себе, что
мужчина с такой внешностью не всегда проводил вечера в одиночестве, даже
если и предпочитал днем оставаться один. В его жизни наверняка были женщины.
Женщины, чувствовавшие притягательную силу и делавшие попытки приручить. Но
такого приручить невозможно!
— Расскажи мне о Греции, — неожиданно попросила Домини. Пока он
говорил, ее ненадолго оставляли горькие мысли.
— Stin iyia sou. — Он поднял бокал с вином, давая понять, что пьет
за нее, и откинулся в кресле; лампа отбрасывала на его лицо рубиновые
отсветы, подчеркивая сильные и резкие черты лица. — Греция — страна
контрастов. Солнечный свет перемежается с тенью, гостеприимство с
мстительностью. Некоторые ее области пустынны и бесплодны, другие богаты
виноградниками и смоковницами, оливами и соснами. О, эти сосны! Они
наполняют своим смоляным ароматом сумерки, а море в эту пору похоже на чашу
с вином. Он замолчал, золотые глаза грустно смотрели на огонь.
— Греция — земля, которую можно любить или ненавидеть, как и ее народ.
Старые легенды до сих пор живут среди руин, и глядя на сегодняшние Афины,
трудно поверить, что совсем немного лет прошло с тех пор, когда Грецию
разрывали на части страшные силы. Брат воевал с братом, а потом множество
наших детей, как скот, гнали через холодные горы в Албанию и другие
враждебные страны. Ты была еще совсем дитя, Домини, когда происходило все
это.
— Ты и сам был не таким уж взрослым, Поль. — Она говорила
осторожно, так как знала, что он любил Грецию.
— Достаточно взрослым, чтобы многое видеть, — сказал он, и улыбка
его стала грустной — грустной, как осенние листья, падающие на землю
умирать. Домини, я говорю не для того, чтобы вызвать у тебя жалость.
— Ну разумеется, тебе не нужна моя жалость, правда, Поль? Губы его
изогнулись в улыбке.
— Интересно, веришь ли ты в предопределение, — сказал он. —
Возможно, наша встреча была неизбежной, к добру ли, ко злу. Как считаешь?
— Я считаю, что таинственные силы не всегда добры, — ответила она.
После этого их разговор почти прекратился. Паузы разделялись короткими
замечаниями, но становились все длиннее, и каждое движение в комнате
вызывало у обоих беспокойство. Рассыпая искры, в камине сдвинулось
полено, — взгляды их одновременно проследили за его движением.
Занавеска шевельнулась от неожиданного сквозняка, который, кажется,
постоянно бывает в комнатах, где огонь догорает, — они проследили и за
движением занавески.
Домини стиснула руки, лежащие на коленях. Скоро им нужно подниматься с
кресел, выходить из гостиной и идти спать. Не могли же они оставаться здесь
вечно. Сама комната, казалось, устала от присутствия двоих людей и хотела,
чтобы они ушли.
Вдруг начали бить часы. Была полночь. Поль резко поднялся на ноги, и Домини
заметила, как вдруг напряглось его лицо, когда он воскликнул:
— Да иди же ты наверх, ради Бога! Я не собираюсь трогать тебя. Я знаю,
что тебе тошно от одного моего вида.
Она встала и поставила бокал. Лицо ее было совершенно бесстрастным.
— Спокойной ночи, Поль. — Слова прозвучали почти невнятно.
— Kale nichta!.
Она вышла из комнаты, такая тоненькая в своем синем трикотажном платье, едва
передвигая ноги, как ребенок, выбившийся из сил. Поль смотрел вслед, и,
когда дверь закрылась, пальцы его медленно стиснули ножку бокала. Послышался
тихий резкий звон, и остатки вина выплеснулись ему на руку.
Много позже Домини услышала, как он входил в соседнюю комнату. Она лежала,
вытянувшись в струнку, и думала:
Сегодня я не должна кричать во сне...
если, конечно, усну
. — Но в конце концов, измученная противоречивыми
чувствами, уснула глубоким сном изнуренного человека. И спала до тех пор,
пока ее не разбудила Лита, принесшая утренний чай.
Они уезжали в восемь тридцать, но Домини считала необходимым до отъезда
поговорить с дядей Мартином. Вчера разговор с ним казался невозможным. Она
была слишком расстроена, чтобы говорить спокойно, а сегодня, она
чувствовала, сможет убедить его в том, как ей не терпится увидеть остров, на
котором родился муж и где они собирались жить.
Когда она набирала номер и ждала соединения, Поль находился в гостиной,
проверял багаж вместе с Янисом. Ей отчаянно хотелось сказать дяде Мартину,
что ему больше не нужно волноваться: Дуглас не будет наказан за глупый
поступок. Она молилась про себя, чтобы ей удалось убедить своего опекуна в
том, что она счастлива, выйдя за Поля Стефаноса.
Ее муж вышел из гостиной, и она следила, как он поднимается по лестнице в
спальни.
...Закладка в соц.сетях
