Жанр: Любовные романы
Дитя каприза
... по-английски? —
Ее глаза лукаво блеснули под очками, когда она заметила удивление
Гарриет. — Меня зовут сестра Анна. Чем могу быть полезна?
Гарриет протянула ей руку.
— Я Гарриет Варна. Я надеялась поговорить с кем-нибудь, кто жил здесь,
когда в монастыре была больница, то есть около двадцати лет назад. Мне стало
известно, что здесь когда-то лечилась моя мать. Вы тогда были...?
Сестра Анна покачала головой.
— К сожалению, я живу здесь всего лишь пять лет. В сущности, еще не
прошло и десяти лет со времени моего пострижения в монахини. Можно сказать,
я довольно поздно приняла монашеский сан хотя иногда мне кажется, что
Господь призвал меня, чтобы найти применение моим способностям, которые были
у меня в миру — я работала бухгалтером в одной юридической фирме в Бостоне.
— В таком случае вы, возможно, слышали о моей матери, — с надеждой
сказала Гарриет. — Ее звали Пола Варна. А мой отец — Хьюго Варна,
модельер.
— Варна... Я, как понимаете, не очень-то интересовалась модой. — в
ее глазах снова появился озорной блеск, — Но мне кажется, я слышала эту
фамилию. Так вы говорите, ваша мать лечилась здесь?
— Да, двадцать лет назад. Кажется, она страдала психическим
расстройством.
— Да, — лицо монахини погрустнело. — Наверное, так оно и
было. Все, кто здесь лечились, страдали одним и тем же. Некоторые приезжали
сюда, чтобы найти Покой. Надеюсь, Бог был милостив к ним, и они находили то,
что искали. Некоторых привозили родственники, чтобы, так сказать, замести
сор под ковер, когда больные становились помехой или обузой. Все это очень
печально, но, по-моему, здесь не жалели сил, чтобы людям было удобно и
спокойно, и окружали их любовью. Однако власти сочли, что мы не вправе
содержать подобный приют, несмотря на то, что благодаря нашим усилиям он в
течение многих лет приносил немало пользы. Они нас закрыли — я говорю
нас
,
но, разумеется, все это случилось до того, как я пришла сюда.
Гарриет кивнула. Слова монахини о родственниках больных, которые
заметали
сор под ковер
, снова расстроили ее. Разве не так поступила Салли?
— А как сейчас чувствует себя ваша мать? — спросила сестра Анна.
Гарриет, опустив глаза, надавила пальцами на поверхность огромного стола.
— Моя мать умерла.
— Извините.
— По крайней мере, я думаю, что она умерла. Я приехала сюда именно
затем, чтобы попытаться выяснить это.
Монахиня подняла на Нее вопросительный взгляд, ожидая продолжения. Глаза ее
за стеклами очков были ясными и проницательными. Гарриет резким жестом
закинула рукой прядь волос за ухо.
— Понимаю, что это звучит глупо. Это довольно долгая история.
Сестра Анна взглянула на первую монахиню и сказала ей что-то по-итальянски,
мягко улыбнувшись Гарриет.
— Я попросила ее сварить кофе. Наверное, вы не откажетесь от чашечки.
Не присядете ли, мисс Варна?
Гарриет с облегчением села.
— Ну а теперь, может быть, вы расскажете мне, что произошло, а я
подумаю, как вам помочь.
Атмосфера в комнате была умиротворяющей. Сквозь окно пробивался мягкий серый
свет, и лишь звон колокола нарушал тишину.
Должно быть, он созывает к
молитве
, — подумала Гарриет, и впервые в жизни пожалела, что не
воспитана в твердой вере.
— Когда мне было четыре года, мне сказали, что мама умерла, —
начала она, и это первое предложение словно открыло путь для дальнейшего
повествования. Ей вдруг стало легко говорить о Поле, она почувствовала
облегчение оттого, что могла поделиться с этой доброжелательной спокойной
женщиной своими сомнениями и страхами. Вторая монахиня принесла кофе в
больших фаянсовых чашках, но чашка Гарриет так и стояла нетронутой на темном
дереве стола, пока она не закончила рассказ.
Подняв глаза, она увидела, что сестра Анна смотрит на нее с сочувствием и
печалью.
— Бедное дитя!
Гарриет чуть не заплакала. Многие годы никто не разговаривал с ней с такой
нежностью, и она не могла припомнить, чтобы кто-нибудь когда-нибудь называл
ее
бедное дитя
.
— Вы можете мне помочь? — спросила она. — Я должна узнать
правду, сестра, какой бы она ни была.
Монахиня задумчиво кивнула головой.
— Все старые регистрационные книги хранятся в архиве, и, я надеюсь, мы
их разыщем. Мне пришло в голову еще кое-что. Сестры, выхаживавшие больных, в
основном разъехались отсюда после закрытия приюта, чтобы выполнять свои
обязанности в других местах. Но некоторые были слишком стары, — она
мягко улыбнулась. — Монахиня ведь никогда не расстается со своим саном
из-за преклонного возраста, но приходит время, когда она уже не может
исполнять обязанности сестры милосердия. И старушки остались здесь.
У Гарриет перехватило дыхание.
— И сестра Мария-Тереза?
Монахиня бросила на нее острый взгляд.
— Откуда вам известно это имя?
— Это она написала моему отцу. Она все еще живет здесь?
— Да. Не знаю, сможет ли она вам помочь. Она стала несколько
забывчивой, ведь ей перевалило за восемьдесят. Но временами ее разум бывает
так же ясен, как ваш или мой, а старики часто помнят события давно минувших
лет отчетливее, чем случившееся вчера.
На виске Гарриет забилась жилка. Она нажала на нее кончиками пальцев, чтобы
остановить пульсацию.
— Нельзя ли мне поговорить с ней?
— Подождите здесь, дорогая. Я узнаю, что можно сделать.
Об их приближении возвестило постукивание палки по выложенному каменными
плитами коридору. Гарриет повернула голову на звук открывающейся двери.
— А вот и сестра Мария-Тереза, — сказала сестра Анна.
Сестра Мария-Тереза, маленькая сухонькая старушка с морщинистым лицом,
напомнила Гарриет коричневую обезьянку. Она тяжело опиралась на свою палку,
но движения ее были быстрыми и резкими, а взгляд ясных глаз — живым. Сестра
Анна подвинула ей стул, но старая монахиня продолжала некоторое время
стоять, с изумлением уставившись на Гарриет, словно не верила своим глазам.
— Так значит, вы дочь Полы? Si, я вижу, — она говорила на ломаном
английском, произнося слова с сильным местным акцентом резким старческим
голосом, но вполне отчетливо. — Вы на нее похожи.
— Гарриет хотела бы узнать что-нибудь о своей матери, — громко
сказала сестра Анна, зная, что старая женщина глуховата.
— Так вы помните Полу?
— Si, конечно, помню. Ведь это я, Мария-Тереза, за ней ухаживала. Я
немного говорю по-английски, поэтому она была на моем особом попечении.
Правда, она почти ничего не говорила, и я чаще всего была не уверена, слышит
ли она, что я ей говорю.
— Расскажите мне о ней, per favore, — попросила Гарриет.
Старая женщина вопросительно склонила голову набок, и сестра Анна громко повторила просьбу Гарриет:
— Не можешь ли ты рассказать ей о Поле?
— По-английски? Я не очень хорошо говорю по-английски. И слишком
стара...
— Твой английский так же хорош, как всегда. Но если тебе удобнее,
говори по-итальянски, а я переведу, — предложила сестра Анна, тихонько
сказав Гарриет: — Ей будет проще, если не придется подбирать слова.
— Когда вы впервые увидели мою мать? — спросила Гарриет, когда
сестра Анна усадила старую монахиню в кресло.
— Когда? Я не помню, в каком году, но это было летом — может, в июне,
или в июле — не помню. К нам ее привезли местные рыбаки. Она была в плохом
состоянии. Что ей только пришлось перенести, бедной девочке! Промокшая
насквозь, она много времени находилась без питья и еды под ветром и палящими
лучами солнца. Мы для нее сделали все, что могли, окружили заботой, залечили
ее раны. Но она не заговорила — не могла или не хотела сказать нам, кто она
такая. Я думаю, ей не хотелось, чтобы мы знали. Иногда, когда она оставалась
одна, я слышала, как она разговаривает, словно беседует с кем-то, не
видимым, для нас, но на наши вопросы она не отвечала. Мы решили, что лучше
не настаивать, потому что наши расспросы расстраивали ее, а она была так
тяжело больна, рассудок у нее сально помутился. Несколько раз она пыталась
покончить с собой. Нам приходилось следить за ней днем и ночью. Я очень
жалела ее и молилась за нее каждый вечер. И вот однажды мои молитвы были
услышаны. Она как бы вернулась из своего призрачного Мира.
Почему ко мне не
приезжает Хьюго?
— спросила она совершенно нормальным голосом.
Кто такой
Хьюго?
— спросила у нее я.
Конечно, мой муж. Разве ты этого не знаешь?
Откуда мне знать, ведь ты мне ничего не рассказываешь
, — сказала я. И
тут она назвала мне адрес в Нью-Йорке. Я спросила мать-настоятельницу, что
делать, и она разрешила мне написать этому Хьюго, хотя Пола к тому времени
снова возвратилась в свой страшный призрачный мир, в который никому из нас
не было доступа. Я надеялась, что встреча с мужем поможет ей, но сейчас,
глядя в прошлое, я не думаю, что это оказало бы на нее какое-нибудь влияние.
Но он все равно не приехал. Вместо него приехала леди — очень красивая леди.
Она заплакала, увидев Полу. Это была ее сестра. А Пола просто сидела,
уставившись в пространство пустым взглядом. Она даже не захотела поговорить
с сестрой. Я спросила леди, что нам делать с Полой. Она ответила, что мы
должны оставить Полу у себя, потому что здесь она в безопасности. Она
обещала прислать денег И вправду, сделала щедрое пожертвование И с тех пор
мы ничего о ней не слышали. Это все, что я могу рассказать.
Гарриет сидела, не двигаясь, и, сжав руки, сложенные на коленях, внимательно
слушала перевод сестры Анны. Значит, все было так, как рассказывала Салли.
Но все равно было еще немало вопросов, оставшихся без ответа.
— Отчего она умерла? — спросила Гарриет.
— От воспаления легких. Хотя в ее состоянии она могла умереть от любого
пустяка. Однажды она ушла гулять, а в тот день было холодно, дул сильный
ветер, как это часто здесь бывает, и шел дождь. К тому времени, как мы нашли
ее, она насквозь промокла и простудилась. Она умерла неделю спустя, и мы
считали, что ей повезло, потому что по крайней мере ее бессмертная душа была
спасена.
— Что вы имеете в виду? — спросила Гарриет, у которой пересохло в
горле.
— Она столько раз пыталась покончить с собой, бедняжка. Если бы ей это
удалось, — о, лишить себя жизни — это смертный грех. Да, я думаю,
Господь сжалился над ней, позволив сбежать под дождь. Он видел, что она уже
настрадалась, и положил конец ее мучениям.
Когда монахиня говорила, в ее голосе чувствовалась грусть, словно она
ожидала, что Господь и ее тоже призовет к себе.
— Это все? — бодрым голосом спросила сестра Анна, — Больше
вам нечего рассказать?
Старая монахиня покачала головой, на ее морщинистом лице появилось
задумчивое выражение.
— Ну и ну, — тихо произнесла она. — Никогда не думала, что
когда-нибудь увижу здесь ребеночка моей дорогой Полы.
— Не такой уж она ребеночек, — здраво заметила сестра Анна. —
Дочери Полы было четыре года, когда исчезла ее мать.
— Четыре года? — старуха озадаченно посмотрела на нее и губы ее
задвигались, пока она соображала. — Так вы не?
— Не кто? — помогла ей сестра Анна.
— Не наш ребеночек? Не наша маленькая девочка?
Она заговаривается, — подумала Гарриет. — Она путает события
. Но
сестра Анна мягко, но настойчиво продолжала выспрашивать:
— Какой ребеночек? О чем ты говоришь Мария?
— Ребеночек! — настойчиво повторила Мария-Тереза. —
Ребеночек, который родился здесь, в нашей больнице. Разве я не сказала об
этом? Когда Пола к нам поступила, она была беременна. Мы сначала не знали,
потому что срок был еще слишком мал. Но когда ее живот начал округляться, мы
уже знали наверняка. И она знала, я уверена, что знала, хотя притворялась,
что не знает. Казалось, она ненавидела свою беременность. Каждый раз, когда
она видела свое отражение в зеркале, ее состояние ухудшалось. Она начинала
визжать и плакать, пытаясь вцепиться себе в живот. Я очень за нее боялась. Я
надеялась, что когда появится на свет крошечное существо, ей, возможно,
станет лучше. Но лучше ей так и не стало.
Ногти Гарриет впились в ладони, оставив на них полукружия; она чувствовала,
как у нее в ушах шумит кровь. Этого не может быть! Однако какие у нее
основания считать, что эта женщина ошибается? Ведь она хорошо помнила все
остальное и даже, как сказала сестра Анна, возможно, еще отчетливее, чем
события вчерашнего дня. Но ребенок?..
— Что случилось с ребенком? — спросила она и сама не узнала своего
голоса, который звенел от напряжения.
— Это была маленькая девочка. Вот почему я подумала...
— Но что с ней стало?
— Салли, сестра Полы, забрала ее с собой. Потом ее кто-то удочерил. Мы
больше никогда ее не видели...
— А Пола не возражала?
— О нет. Она знать не хотела своего ребенка. Однажды я попыталась дать
ей ребенка в руки. Но она закричала:
Убери, я его ненавижу! Я не хочу его
видеть... никогда!
А ведь это было как раз в один из моментов просветления
ее разума.
Ты не должна так делать, — сказала я ей — Твой ребенок
нуждается в тебе
Но она закричала.
Нет! Это не мой ребенок, я его не
хотела! Он знал, что я его не хочу, но вынудил меня. Я его ненавижу — и
ненавижу ребенка! Убери, не то я его убью
Так что сами видите, ничего
нельзя было сделать.
— Она Не называла
его
имени?
— Нет, никаких имен. Я предполагаю, что это был Хьюго, который так и не
приехал. Может быть, это из-за него она была в таком состоянии? Если это
так, то нет ему моего прощения. О, я знаю, я должна быть милосердной и
должна любить все без исключения творения. Божьи, но я старуха, я слаба, и
есть вещи, которые я не могу простить. Чтобы такую красивую девушку довел до
потери рассудка какой-то мужчина...
— Успокойся, Мария, не расстраивай себя, — сестра Анна положила
руку на костлявое плечо старухи. — Все это было так давно.
— Разве? А мне кажется, что это было вчера. Ты ведь знаешь, прошлое
всегда со мной. И она со мной. — Старая монахиня взглянула на
Гарриет. — Мне показалось, что вы — это Пола, живая и здоровая. Но нет,
это только показалось.
— Нет, — сказала Гарриет — Я не Пола. Но вы правы прошлое еще
живо. Жив ее ребенок. Где-нибудь.
— Да, да, жив, — лицо старой женщины просияло — Спаси и сохрани,
Господь, бедную крошку.
— Не хотите ли, чтобы я проверила архивные записи и подтвердила все
это? — спросила у Гарриет сестра Анна. — Не думаю, чтобы мы нашли
там фамилию приемных родителей, но, возможно, что-нибудь можно обнаружить.
— Девочку удочерили здесь, в Италии? — спросила Гарриет.
— Нет, нет! — прервала ее Мария-Тереза. — Говорю вам, сестра
Полы забрала малышку Она сказала, что отвезет ее в Англию.
— Спасибо, — сказала Гарриет. — Я отняла у вас так много
времени. Теперь я продолжу расследование своими силами. Но, поверьте, я вам
очень благодарна.
Она подошла к старой монахине и поцеловала ее в морщинистую щеку.
— Особенно благодарю вас, сестра, за ваше доброе отношение к моей
матери и за любовь к ней. Я не уверена, что остальные ее любили так же. А вы
заботились о ней даже тогда, когда она была в таком состоянии. Благослови
вас Бог!
— Бог милостив ко мне, — сказала Мария-Тереза по-итальянски — Вы
даже не знаете, как он милостив!
Когда Гарриет вышла из монастыря, с моря дул резкий ветер, но она его не
замечала. Она приехала в Италию, чтобы узнать правду, но теперь, когда
правда ей известна, что должна она делать дальше? Пока Гарриет этого не
знала. Она думала лишь о том, что Полы действительно нет в живых, но что где-
то в этом огромном мире существует ребенок, рожденный ею в беспамятстве,
боли и безумии.
У меня есть сестра, — думала Гарриет, — а я этого до сих пор не
знала
Несмотря на смятение, в которое ее повергло известие о сестре, мысль об этом
неожиданно вызвала у нее острую радость.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
В огромной квартире на Сентрал Парк Саут, куда вернулась Гарриет, по-
видимому, никого не было. Она бросила сумки в холле и отправилась на кухню.
Но, проходя мимо кабинета, услышала чей-то голос:
— Мама, ты?
Дверь приоткрылась и оттуда высунулась голова Марка.
— Гарриет? А я думал, ты в Италии!
— Я только что оттуда. Последнее время я стала похожа на реактивный
самолет, — сказала она весело, но в ее голосе чувствовалась усталость.
Начало сказываться напряжение последних дней. — До смерти хочется чаю.
Иди сюда, помоги мне приготовить чай, Марк!
— Боюсь, ты в плохом настроении, — поддразнил ее Марк, но все-таки
последовал за ней.
Кухня имела нежилой вид: сегодня после полудня у Джейн было свободное время.
Марк пристроился на высоком табурете, а Гарриет, поставив на плиту чайник,
опустилась на скамейку, стоявшую вдоль длинной стороны огромного обеденного
стола.
— Как папа?
— Насколько я понял, понемногу идет на поправку. Сейчас у него Салли. Я
думаю, она пробудет там до позднего вечера.
— Ну конечно... Салли! — сказала Гарриет с горечью.
Марк вопросительно взглянул на нее.
— Эй, что случилось?
Гарриет пожала плечами, задумчиво сунув в рот большой палец. Она не была
уверена, что уже готова говорить об этом.
— Ну-ка, Мошка, выкладывай, что такое натворила мама, чтобы так
испортить тебе настроение?
Гарриет вскинула на него глаза и уже раскрыла было рот, чтобы рассказать обо
всем, но передумала. Она всей душой любила Марка — он был для нее другом и
братом, — но Салли его мать. Ей не хотелось ссорить их.
— А ты что здесь делаешь? — вместо ответа спросила она.
— Да вот решил отдохнуть несколько дней здесь, пока Хьюго не пойдет на
поправку. С делами у меня пока все более или менее в порядке, а я уже давно
не бывал в отпуске, да и мама из-за всего случившегося в таком состоянии,
что мне показалось, я должен быть рядом, если что-нибудь произойдет.
Она кивнула. Это так похоже на Марка. Никто не назвал бы его маменькиным
сынком — для этого он достаточно преуспевал, живя собственной жизнью, —
но можно было с уверенностью сказать, что он будет рядом, если потребуется
его помощь.
Вода закипела, и она заварила чай — именно так, как любила.
— Хочешь чашечку? — спросила она Марка.
— Эту душистую мерзость? Нет уж, уволь. Я выпью пива.
Он достал из холодильника банку пива, откупорил ее и отхлебнул прямо из
банки.
У Салли случился бы припадок, если бы она это увидела
, —
ехидно подумала Гарриет.
Чай освежил ее, но лишь немного.
— У тебя усталый вид, Мошка, — сказал Марк.
— Я и впрямь устала. А ты бы не устал?
— Наверное, устал бы. Кстати, тебе звонили. Некий Том О'Нил.
— Не может быть! Что ему было нужно?
— Не знаю, не сказал. Хотел с тобой поговорить. Я сказал ему, что ты в
Италии, а он ответил, что уже звонил сюда и Джейн ему об этом сказала, но он
подумал, что это ошибка. Я заверил его, что это не ошибка и что ты
действительно в Италии, а он долго молчал, а потом спросил, что ты там
делаешь.
— Это его не касается! — Она сказала неправду. Это, черт возьми, его очень даже касалось.
— Так что ты делала в Италии?
— Тебя это тоже не касается.
— Мошка, — Марк пригвоздил ее к месту твердым взглядом, — ну-
ка, выкладывай, что с тобой происходит!
— Ничего.
— От меня этим не отделаешься. Что-то произошло. И это связано не
только с тем, что ты беспокоишься за жизнь Хьюго. Ты что-то затеваешь, не
так ли?
— Затеваю?
— Ты, черт возьми, прекрасно понимаешь, о чем я говорю. И что бы это ни
было, тебя это беспокоит. Ты что-то скрываешь, признайся!
Что было делать? Она слишком устала, чтобы все отрицать, а кроме того, Марку
все равно рано или поздно придется узнать правду. Она кивнула.
— Да.
— А в чем дело? Может быть, еще жива Пола, а? Не верится, чтобы она все
это время жила в Австралии с Грегом Мартином.
— Нет, Пола умерла. Но и с Грегом не погибла во время взрыва. Она
умерла в приюте для душевнобольных на острове Саварелли.
— Что?
— Она сошла с ума, Марк. Моя мать умерла в невменяемом
состоянии. — И тут Гарриет разрыдалась. Марк обнял ее, а она уткнулась
лицом ему в плечо, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Отстранив ее от себя,
он пошарил по карманам, достал носовой платок и протянул ей.
— Бедная Пола! Но как, черт возьми, оказалась она в этой шлюпке?
— Не знаю. Но готова поклясться, что это знает Грег Мартин. Я думала,
думала и пришла к выводу, что это его рук дело. Наверное, мама угрожала
провалить весь его тщательно продуманный план, оказавшись там, где он ее не
ждал, и Грег попытался отделаться от нее. Но как бы там ни было, этого
оказалось достаточно, чтобы она совсем лишилась рассудка. После этого она
так и не пришла в себя — ни телом, ни душой. Но есть еще кое-что,
Марк. — Высморкавшись, она снова утерла слезы и провела по щекам
кончиками пальцев. — Когда все произошло, мама была беременна.
— От Грега Мартина?
— Не думаю. Ребенок родился почти точно через девять месяцев после
взрыва. Из того, что мне рассказала Салли, можно сделать вывод, что до их
отъезда в Италию Пола довольно долгое время не виделась с Грегом. Его не
было в Нью-Йорке. Но есть все основания считать, что это ребенок папы. Не
знаю, как объяснить тебе это, Марк, но между ней и папой кое-что произошло в
ночь накануне ее отъезда. Он ее изнасиловал, и я своими глазами видела это.
Я видела все!
Она замолчала. Ее снова охватила дрожь при воспоминании о той ночи, когда
она стояла, дрожа от страха, и наблюдала за родителями через приоткрытую
дверь спальни. Услышав громкие голоса, она тогда подумала, что папа бьет
маму, и, конечно, в каком-то смысле так оно и было. Уже повзрослев, она
переосмыслила все увиденное. Но ей никогда не приходило в голову, что она,
возможно, была свидетельницей зачатия своей сестры.
— О Мошка, ради Бога... — Марк был в полном замешательстве. Он
утратил дар речи и растерялся так, словно это он сам, а не она ребенком
наблюдала запретное.
У Гарриет снова потекло из носа, хотя она перестала плакать. Было похоже,
что слезы просто сбились с пути.
— Я понимаю. Это ужасно, правда? Я хранила эту сцену в памяти всю свою
жизнь, как кошмар, от которого никак невозможно отделаться.
Какое-то время они молчали, но молчание было напряженным, не располагающим к
общению. Потом он вдруг спросил:
— А что случилось с дочкой Полы?
— Ее удочерили... в Англии, так сказала сестра Мария-Тереза. Салли
увезла ее и отдала в какую-то семью, Я не знаю, что с ней сталось, но сейчас
ей, должно быть года двадцать три.
Она взглянула на Марка. Он сидел, не двигаясь, остолбенев от потрясения.
— Марк! — окликнула его она.
На его лице отразилась целая гамма чувств. Каждую самую мимолетную мысль
Марка можно было там прочитать, но Гарриет не могла их разгадать.
— Марк, что происходит? — закричала она в испуге — Что я такого
сказала?
Он посмотрел на нее отсутствующим взглядом и снова отвел глаза. Потом,
обхватив голову руками, выдохнул, словно рыдание.
— Тереза.
Прошлое Как только Тереза достаточно подросла, чтобы понимать его, родители сказали
ей, что она их приемная дочь. Возможно, они говорили об этом и раньше,
потому что сказанное не было для нее потрясением.
— Ты особый ребенок, Тереза, — говорила ей мать, крепко прижимая
ее к себе вместе с огромным лохматым мишкой. — Большинству мам и пап
приходится соглашаться на тех детей, которые у них появляются. У нас же все
было по-другому. Мы тебя сами выбрал
...Закладка в соц.сетях
