Жанр: Любовные романы
Дитя каприза
...ость и самую
лучшую фотокамеру, какую можно было купить за деньги. Он же в те дни был
младшим сотрудником в одной огромной журнальной корпорации. Между ними сразу
же установились хорошие деловые взаимоотношения, а когда он стал первым
заместителем, а потом и редактором, то, поддерживая связь со многими
журналами, при малейшей возможности подыскивал ей работу. Одно время они
даже были любовниками, и Гарриет подозревала, что Ник все еще влюблен в нее.
Но она никогда не принимала его всерьез. Она не могла принимать всерьез ни
одного мужчину — по крайней мере из тех, что ей до сих пор попадались.
— Мне кажется, что ты меня используешь, Гарриет, — сказал он
однажды полушутя-полусерьезно.
— Конечно! А как же иначе? — поддразнивала она. — Разве не
для этого существуют друзья?
— Друзья! — отозвался он, и его мягкий шотландский выговор придал
этому слову несколько печальное звучание. На какое-то мгновение Гарриет
испытала острое чувство вины.
Но каковы бы ни были его недостатки как возможного любовника, Ник был
хорошим работником — даже отличным, — и его талант в сочетании с
трудолюбием были вознаграждены, когда Пол Лиман, магнат издательского дела,
решил выпускать новый журнал под названием
Фокус нау
. Ник получил место
редактора. Он рассказал об этом Гарриет, и она заразилась его энтузиазмом.
— Ты помнишь
Пикчер пост
, Гарриет? Да где тебе помнить! Ты слишком
молода. Тебя еще на свете не было, когда он прекратил свое существование...
К тому же это был английский журнал.
— Ну конечно, мне известно, что был такой журнал, — возразила
она. — Не забудь, что моя мать была англичанкой, а этот журнал — сама
классика, не так ли? Какой фотограф не слышал о
Пикчер пост
? Хотя как
американка я убеждена, что все подобные журналы подражали
Лайф
.
— Ты права. Ну так вот, Пол считает, что сейчас самое время начать
выпускать новый журнал подобного плана. Фоторассказы, но не на
заимствованном материале, как в воскресных приложениях, а истории,
рассказанные самими фотографами с помощью фотографий. Возможно, даже с
некоторой социальной направленностью. Как бы там ни было, но у журнала
должен быть иной имидж и совершенно новый взгляд на вещи. Вот тут-то и
пригодится твой талант.
— Звучит заманчиво. Но это больше похоже на фотожурналистику, чем на
фотографию. Ты думаешь, я справлюсь?
Несмотря на самоуверенность, на свои двадцать четыре года, несмотря на то,
что с самого раннего детства у нее было все самое лучшее, что только можно
купить за деньги, была у Гарриет какая-то прямолинейность, острая
потребность самовыражения. Ей хотелось проявить себя — перед отцом, перед
своими друзьями, перед целым миром. Иногда то, что человек с самого рождения
пользуется всеми мыслимыми преимуществами в жизни, порождает глубокую
потребность создать что-нибудь исключительно собственными силами, чтобы
сказать:
Это мне не преподнесли на тарелочке, а я сам, сам всего добился,
своими силами!
— Я уверен, ты справишься, — сказал Ник. — Ты чертовски
талантлива, твои работы за последние пять лет подтверждают это. Необходим
лишь удобный случай, чтобы ты по-настоящему проявила себя — и
Фокус нау
даст тебе такую возможность. Я уверен, что ты выдашь массу собственных идей,
но для начала почему бы тебе не заняться тем, что ты действительно хорошо
знаешь — миром моды?
— Мода! — воскликнула она язвительным тоном, — Богачки,
гардеробы которых ломятся от нарядов, а они даже не успевают все их надеть!
Мода — это когда глупая, как пробка, баба старается перещеголять остальных,
потому что она бесится от скуки и не интересуется ничем, кроме своей
внешности.
— Не надо недооценивать моду. Мы оба знаем, что это чрезвычайно мощная
индустрия, и многие ее стороны никогда еще не освещались в печати.
Остановись на них, Гарриет, представь в романтическом свете и посмотри, что
получится. Материала будет более чем достаточно для одного репортажа, уверяю
тебя. Возможно, наберется на целую серию. Но начни с Парижа. Как-никак, для
большинства людей Париж все еще остается центром всемирной моды, солнцем,
вокруг которого вращаются все другие планеты.
— Я абсолютно уверена, что мне совсем не захочется заниматься модой
Седьмой авеню, — заявила Гарриет, не скрывая раздражения.
— И не надо... по крайней мере, начни с другого: Как насчет лавок
сладостей в Корее или же богатых кувейтских дам, которые покупают изысканные
туалеты исключительно для собственного удовольствия, а затем прячут их под
своими хламидами, потому что Коран запрещает им показывать свое тело?
Конечно, между этим и миром моды, как его обычно описывают, дистанция
огромного размера, но материал может получиться отличный. Поезжай и сделай
его для меня!
Она согласилась. Конечно же, она сделает материал с показа моделей, покорно
щелкая затвором вместе с другими своими коллегами из журналов мод. Но
изюминкой ее фоторассказа будут неожиданные кадры, вроде тех, которые она
только что отсняла, подловив момент, когда незаметная молоденькая швея в
восторге наблюдала, как платье, которое она, может быть, и не придумала, но
над которым трудилась в поте лица, под гром аплодисментов появляется на
подиуме.
Гарриет взглянула на часы — мужские часы с четким циферблатом, на кожаном
ремешке, которые она носила всегда, предпочитая их элегантным часикам от
Картье, подаренным отцом, если только какие-нибудь чрезвычайные
обстоятельства не вынуждали ее надеть вечернее платье.
Может быть, —
подумала она, — лучше вернуться в гостиницу и оттуда позвонить Нику?
Потом позвонить в аэропорт, справиться о рейсах и лично отвезти снимки в
Лондон?
Ей хотелось бы присутствовать там тогда, когда пленки проявят и
вынесут из темной лаборатории. К тому же будет приятно вновь увидеться с
Ником. Она подняла руку в надежде поймать такси, но парижские машины
проносились мимо с обычной головокружительной скоростью. Затем она заметила
телефон-автомат и решила немедленно позвонить Нику, чтобы сообщить, что
работа выполнена. Гарриет бросилась к телефону, опасаясь, что кто-нибудь
другой опередит ее, и начнется один из тех нескончаемых разговоров, которые,
по-видимому, могут вести только французы. Она на ходу рылась в карманах в
поисках мелочи и пыталась вспомнить международный код и номер телефона, по
которому можно было позвонить непосредственно в кабинет Ника, минуя вечно
занятый коммутатор.
Ты так и не избавилась от детской привычки делать несколько дел
одновременно
, — однажды сказала ей Салли. Салли, такая невозмутимая,
такая сдержанная и деловая, иногда заставляла Гарриет чувствовать себя
ребенком, хотя, конечно, она никогда бы не призналась в этом.
Ее соединили со второй попытки, и она услышала звонок на другом конце линии.
Затем в трубке раздался голос Ника с характерной для него мягкой, явно
шотландской картавостью.
— Алло? Ник Холмс у телефона.
— Ник... это Гарриет. Работа закончена. Получились изумительные снимки.
Я сейчас возвращаюсь в гостиницу и, если повезет, успею на ночной рейс. Так
что буду у тебя рано утром, а возможно, даже сегодня вечером, если не
возражаешь.
Последовала едва заметная неловкая пауза, и Гарриет почувствовала укол
самолюбия. Обычно Ник так радовался, что ей приходилось сдерживать его пыл.
А теперь, когда она горит желанием поскорее рассказать ему о работе, в его
голосе что-то не слышно особого восторга.
— Если, конечно, у тебя не намечено чего-нибудь другого, —
добавила она торопливо.
— Нет. И я очень рад, что ты закончила работу. Что означает эта
странная нотка в голосе Ника? Совсем на него не похоже.
— Я тоже рада. Ты был прав. Знание моды изнутри очень мне помогло. Во
всяком случае...
— Гарриет... ты видела сегодняшние газеты? — прервал он ее.
Она засмеялась.
— Ты, должно быть, шутишь? Да я по уши увязла в манекенщицах и в
высокой моде.
— Ну так вот, мне кажется, тебе следовало бы их почитать.
Она нахмурилась, почувствовав всей кожей неловкость, которая звучала в его
голосе.
— Что произошло? Кто-нибудь перебежал мне дорогу? Или... нет, только не
это! Неужели Пол решил закрыть
Фокус нау
, не дав ему даже расправить
крылья?
— Нет... совсем другое.
— Тогда что? Ник... у меня монеты кончаются. — Она поискала в
кармане мелочь, но не успела сунуть монетку в отверстие — раздался щелчок.
— Ник! — настойчиво звала она, но было уже поздно. Телефон молчал.
Она выругалась, швырнула трубку и некоторое время стояла, уставившись на нее
невидящими глазами. Что, черт возьми, он имел в виду? Может, ей следует
позвонить ему снова? Или лучше сначала купить газету и попытаться выяснить,
о чем это он говорил? Откуда-то сзади на нее наплыло облако сигаретного дыма
— стоявший у нее за спиной мужчина притоптывал ногой, не скрывая нетерпения,
в ожидании, когда наконец освободится телефон. Это помогло решить мучивший
ее вопрос. Она повернулась, проскользнула мимо мужчины и направилась к
дрожавшему от холода продавцу газет, сидевшему у ближайшего входа в метро.
Все верхние газеты на стенде были на французском языке, и Гарриет выругала
себя за то, что не знает его как следует. Возможностей было предостаточно, а
вот желания... Она никогда не прилагала особых усилий, чтобы выучить
французский, а теперь вовсе не хотела продираться сквозь дебри иностранных
слов в поисках неизвестно чего. Однако под кипами французских на стенде
оказались английские и американские газеты. Вчерашние? Нет, слава Богу,
сегодняшние... по крайней мере, английские. Она указала на одну из них и
расплатилась последней мелочью. Потом, укрывшись от пронизывающего ветра в
вестибюле метро, раскрыла газету.
Гарриет сразу же увидела статью. Фотография словно прыгнула на нее со страницы, чтобы нанести удар.
Папа, мама. И... этот мужчина... Неожиданно ее охватила дрожь.
ВОСКРЕШЕНИЕ ИЗ МЕРТВЫХ! ПО УТВЕРЖДЕНИЮ НЕКОЙ ЖЕНЩИНЫ, ФИНАНСОВЫЙ МАГНАТ
ИНСЦЕНИРОВАЛ СОБСТВЕННУЮ ГИБЕЛЬ!
Гарриет прислонилась к стене. Ей очень хотелось найти местечко поукромнее,
но она знала, что не сможет двинуться с места, пока не прочтет статью до
конца.
Дочитав сообщение, она стояла, тяжело дыша, и переводила невидящий взгляд с
газеты на толкавших ее людей, которые пробегали мимо нее. На улице по-
прежнему шумел поток городского транспорта, и его грохот то и дело
прерывался звуковыми сигналами автомобилей, но она ничего не слышала. Даже
бесценные катушки отснятой пленки в фотокамере, висевшей у нее на шее, и
рассованные по карманам куртки, были забыты. Все это словно принадлежало
другому миру, было из другой жизни.
Грег Мартин, бывший партнер ее отца, жив!
Она, конечно, едва помнила его. Он был тенью прошлого, его имя почти никогда
не упоминалось, кроме тех редких случаев, когда разговор заходил о том
происшествии, ужасном происшествии, унесшем его жизнь и жизнь ее матери,
когда Гарриет едва исполнилось четыре года. Что касается финансового
кризиса, через который им пришлось пройти, и главным виновником которого,
как она подозревала, был Грег, то о нем они вообще никогда не говорили. Все
случившееся было так ужасно и оставило такую глубокую травму, что ее отец
предпочел начисто вычеркнуть его из памяти, по крайней мере так это
выглядело внешне.
Гарриет прижала руку к губам и закрыла глаза. Ей казалось, что пронизывающий
ветер у входа в метро доносит до нее запах, который всегда напоминал ей о
матери, — запах, который невозможно забыть, — нежный, дразнящий и
сладкий, как аромат летнего сада на исходе дня, запах, воспоминание о
котором вызывало у нее слезы даже много лет спустя, когда она уже забыла,
как выглядело лицо матери.
Мама... Мама... почему ты ушла?
По ночам она плакала, уткнувшись в
подушку, по-детски надеясь, что слезы обладают магической способностью все
поставить на свои места, что утром мама снова будет рядом с ней.
Но мама, конечно, не вернулась. Она погибла во время взрыва на роскошной
яхте, как ей объяснили. Постепенно она с этим смирилась, приняла это как
факт, хотя, подобно эху в ночи, печаль продолжала жить в ней и иногда
заявляла о себе.
Но сейчас...
Если был жив Грег Мартин, то, возможно... может быть, есть хоть какой-то
шанс надеяться, что и ее мать жива?
Чудовищность этого предположения потрясла ее. Она простояла у входа в метро
довольно долго, неотступные мысли хаотически напирали друг на друга. Они
были лишены здравого смысла... Однако это газетное сообщение было
доказательством того, что все связанное с тем трагическим происшествием было
не таким уж понятным. Впервые за долгие годы Гарриет охватила тоска по дому,
но не по Нью-Йорку, а по тихому раю ее лондонской квартирки, убежища,
устроенного ею для себя. Она кое-как сложила газету, сунула ее в сумку и,
словно под гипнозом, вошла в метро. Как можно скорее оказаться дома — только
это теперь было для нее важно. Добраться до дому. А потом, возможно, она
сумеет все обдумать и решит, что делать.
Салли Варна, неохотно расставшись с нежно пахнущей пеной, вышла из ванны и
завернулась в огромную розовую купальную простыню, приготовленную для нее
горничной. Усевшись на низкую скамеечку, она внимательно посмотрела на свое
отражение в зеркалах, с двух сторон обрамлявших ее ванную комнату.
Смотревшее на нее лицо было гладким, чуть раскрасневшимся после теплой
ванны, и уж, конечно, не выглядело на свои сорок шесть лет. Даже
использование наилучших косметических средств, которые только можно достать
за деньги, не могло сделать его красивым, однако...
И такое лицо было не
так уж плохо для гадкого утенка
, — подумала Салли с кривой улыбкой.
Она подняла руку и откинула в сторону закрывавшие уши белокурые пряди волос.
Да, тоненькие шрамы уже почти исчезли, как и обещал ей хирург. Совсем не
обязательно, чтобы кто-нибудь узнал о том, что она делала подтяжку лица. Она
решила никому не говорить об этом. Было разумно сделать операцию
заблаговременно, пока еще не появились заметные морщины и одутловатости. Что
бы там ни было, а своим благоразумием Салли всегда могла гордиться.
Рассудительная Салли.
Салли — это та из них, которая благоразумна
, —
так говорили о Салли в детстве, сравнивая ее с сестрой Полой.
Салли умница,
у нее такая светлая головка
, — говорили о ней, а на самом деле это
означало, что Пола красавица, а она, Салли, настоящая дурнушка, поэтому
приходится в утешение найти в ней хоть что-нибудь хорошее. Она знала, что
это делалось по доброте душевной, но ей все равно было очень обидно. Ей не
хотелось быть ни рассудительной, ни благоразумной. Ей хотелось быть
красивой, как Пола, она отдала бы все, чтобы хоть немного походить на
сестру, изумительная внешность которой привлекала и очаровывала людей
повсюду, где бы она ни появлялась. Но если волосы Полы были упругими и
блестели, словно отражая лучи утреннего солнца, то волосы Салли были прямыми
и тусклыми; если глаза Полы были яркого изумрудного цвета, то ее глаза были
самыми заурядными — карими, черты ее лица были такими же, как у Полы, но
казались смазанными, и выглядела Салли более приземистой — пока еще не
толстой, но более крупной. Поэтому рядом с Полой она всегда чувствовала себя
громоздкой, хотя была на целых четыре дюйма ниже ее ростом и почти на два
года моложе.
— Мамочка, почему я не выгляжу так, как Пола? — спрашивала она, с
самым несчастным видом разглядывая свое отражение в зеркале в пятилетнем
возрасте, но ее мать, сама в недоумении от того, что произвела на свет такую
красавицу — старшую дочь, не могла дать Салли вразумительного ответа.
Девочки подрастали, но ситуация не менялась. Что бы ни делала Салли, чтобы
улучшить свою внешность, она всегда знала, что у нее нет ни малейшей надежды
сравниться с Полой, и эта мысль настолько лишала ее уверенности в себе, что
ей всегда казалось, будто окружающие, встречаясь с ней впервые, восклицают
за ее спиной:
И это сестра Полы? Эта дурнушка? Боже мой, когда раздавали
красоту, она, наверное, была где-нибудь в заднем ряду!
То, что лишь
немногие из знакомых девочек могли соперничать с Полой, совсем не утешало.
Ведь им не приходилось жить рядом с богиней, не надо было соперничать с
общепризнанной красавицей.
Несмотря на все это, Салли обожала Полу. Когда другие девочки, завидовавшие
ее внешности и тому, что красота открывает перед Полой многие двери, а
особенно тому, что вокруг нее всегда увивалась целая толпа молодых людей,
отпускали ехидные замечания, Салли выступала в роли самой рьяной заступницы
сестры. Кто бы мог подумать — и меньше всего сама Салли, — что красота
Полы ее погубит! Ведь Пола для нее была не только сестрой, но и сверкающим
золотым идолом, и Салли испытала настоящее потрясение, когда наконец была
вынуждена признать, по крайней мере наедине с собой, что другие девочки,
возможно, и правы, осуждая Полу.
Салли встала, уронив купальную простыню, и накинула шелковый халатик. Он
слегка прилип к ее все еще влажной коже, и она снова внимательно посмотрела
на свое отражение в зеркале, на сей раз в полный рост. Долгие годы диеты и
упражнений навсегда устранили некоторую грузность фигуры; теперь ее тело
выглядело гибким и упругим, но все-таки было более округлым, чем когда-то
тело Полы. Как и лицо, тело опровергало возраст Салли. Иногда те дни, когда
она жила в тени Полы, казались далеким прошлым, а иногда — будто это было
только вчера. Салли понимала, что ей никогда не сравниться с непревзойденной
красотой сестры, но она, по крайней мере, являла миру неплохую ее имитацию.
У нее было все, о чем она когда-либо мечтала, и даже больше. Этот дом на
Сентрал Парк Саут, ранчо в Колорадо, дом в Монтего-Бей, собственный
реактивный самолет, возможность покупать все что душе угодно. Неплохо для
девушки, выросшей в микрорайоне, застроенном муниципальными домами!
Но важнее всего то, что она вышла замуж за человека, который был мужем Полы.
Это окончательно убеждало, что она все-таки была не настолько хуже сестры,
как ей казалось.
...Только эта тень прошлого, глубоко запрятанная в тайниках сердца, омрачала
жизнь Салли, и изгнать ее не мог даже призрачный блеск окружавшей ее
роскоши. На мгновение преследующая ее тень омрачила мысли Салли, но она с
привычной уже легкостью отогнала ее от себя и направилась в гардеробную.
Сегодня вечером они с Хьюго ужинали с важным сенатором, который обычно
включал в число своих гостей деятелей шоу-бизнеса, а Салли еще не решила,
что надеть. Ступая по палевому ковру, она подошла к одной из вешалок,
расположенных вдоль каждой из обитых муаровым шелком стен, и, выбрав черное
платье, приложила его к себе. У платья был скромный круглый вырез, красивые
длинные рукава до запястья, на спине — разрез от ворота до талии, а короткая
юбка придавала наряду задорный вид. Если надеть к нему бриллиантовые серьги
и браслет, оно будет выглядеть очаровательно.
Да, — подумала
Салли, — надену-ка я черное... а может, все-таки бархатное, цвета
клубники...
Ей показалось, что кто-то вошел в ее спальню, примыкающую к гардеробной, и
Салли обернулась, все еще прижимая к себе платье и недовольно хмуря брови.
Она приказала слугам не беспокоить ее, потому что очень дорожила
возможностью побыть в одиночестве. Было нелегко привыкнуть к тому, что ее
жизнь проходит на глазах. Очень приятно сбросить нижнее белье и знать, что
оно будет выстирано и возвратится на свое место в ящик комода выглаженным и
надушенным, еще приятнее было не беспокоиться о том, что нужно убрать со
стола и вымыть посуду, но ее все-таки слегка смущало, когда молчаливые
горничные подобострастно выполняли при ней свои обязанности.
— Кто там? — спросила она несколько раздраженно.
Дверь гардеробной отворилась, и, к своему удивлению, она увидела Хьюго.
Брови, которые она слегка подкрашивала, чтобы они больше выделялись на лице,
удивленно приподнялись. Салли ожидала, что он возвратится домой, по крайней
мере, через час. В это время дня он обычно находился в своем офисе на
Седьмой авеню.
— Хьюго! — воскликнула она. — Почему ты вернулся так рано?
Хьюго вошел в гардеробную и закрыл за собой дверь. Это был мужчина средних
лет и среднего роста в сером костюме и белой водолазке. Когда он повернулся
и верхний свет, который Салли включила, чтобы осмотреть свои туалеты, упал
прямо на его лицо, она заметила, что он бледен. Лицо его осунулось, резко
обозначились обычно незаметные морщины, пролегшие от крыльев носа к уголкам
рта, глаза лихорадочно блестели.
— С тобой все в порядке? — спросила она. — Ты не заболел?
Муж не ответил. Просто стоял и смотрел на нее, словно не решаясь начать
разговор.
— Хьюго! — Она шагнула к нему.
— Грег Мартин жив, — сказал он. Она остановилась, не расслышав.
— Что ты сказал?
— Грег Мартин жив. Он в Австралии. Он не погиб на
Лорелее
. Вся эта
проклятая история была обманом.
— О Боже! — воскликнула Салли, не веря его словам.
— Я понимаю тебя. Я тоже сначала не поверил. Но я все проверил, Салли.
Нет сомнения, что это правда. Я должен был прийти домой и все рассказать
тебе немедленно. Ты понимаешь, что это значит? Если Грег жив, то есть шанс,
что Пола тоже жива.
— О Боже! — снова вырвалось у нее.
У Салли потемнело в глазах, будто кто-то выключил свет, и она почувствовала,
что вот-вот потеряет сознание. Она застыла на месте, все еще прижимая к себе
черное платье и глядя на мужа, но ей казалось, что у нее на глазах рушится
весь ее мир.
Салли всегда знала, что этот момент когда-нибудь наступит. Теперь он настал,
и все-таки она понимала, что так же не готова к нему, как и раньше.
В Лондоне шел снег. Первые крупные снежинки растаяли на тротуарах, а теперь
снег повалил плотной стеной. Он скапливался на подоконниках, в углублениях и
трещинах, превращался в слякоть на дорогах, где его месили колеса уличного
транспорта.
В маленьком ателье на верхнем этаже старого ветхого склада в Уайтчепеле.
Тереза Арнолд, дрожа от холода, зажгла еще одну конфорку портативной газовой
плиты. По правде говоря, она не могла позволить себе такую роскошь, потому
что, когда ей требовался новый баллон, его приходилось втаскивать наверх по
трем пролетам лестницы, а это всегда создавало сложности, поскольку нужно
было звать на помощь кого-нибудь из приятелей. Но когда Тереза мерзла, у нее
немели пальцы и превращались в белые бескровные обрубки, казалось, не
имеющие никакого отношения к ее рукам. Тогда она не могла работать в полную
силу, а работать ей было совершенно необходимо, в противном случае ее новая
коллекция ни за что не будет готова вовремя.
Тереза потерла руки, чтобы хоть немного вернуть их к жизни, и наклонилась
над разложенными на рабочем столе листами бумаги, пытаясь забыть о холоде и
сосредоточиться на эскизах. Она обязана придумать хорошие модели — не просто
хорошие, а блестящие, — не то она предаст всех, всех тех, кто верил в
нее — ее крошечную армию рабочей силы, состоящую из закройщиц, швей-
надомниц, друзей из художественного училища, которые заглядывали к ней,
чтобы предложить помощь и поддержку, а прежде всего предаст свою мать,
которой пришлось заложить в банке собственный дом, чтобы помочь дочери
основать собственное дело.
Тереза вздохнула: холод действовал на нее угнетающе и лишал ее обычного
неукротимого оптимизма. Когда-то все казалось простым и волнующим. По
окончании школы модельеров ей удалось продать всю дипломную коллекцию в
маленький дорогой бутик в Уэст-Энде, где ее модели были приняты на
ура
, и
она поверила, что способна завоевать мир и что успех не за горами.
Размечтавшись, она решила стать независимым модельером. Но в
действительности все оказалось значительно труднее. Возможно, думала она,
сначала все выглядело легко и просто, потому они строили планы вместе с
Марком... Марк Бристоу был молодым, энергичным служащим рекламного
агентства, с которым она познакомилась и в которого влюбилась в те дни,
когда охотилась за заказами в Сомерсете. Марк, хотя и был англичанином,
прожил в Соединенных Штатах достаточно долго, чтобы заразиться типично
американским энтузиазмом и энергией, которыми он, в свою очередь, зара
...Закладка в соц.сетях
