Жанр: Любовные романы
Грозные чары
... с кофе.
Нерешительно топчась в дверях, я услышала быстрые шаги, и дверь черного хода
под лестницей распахнулась, обдав меня струей прохладного воздуха.
— Люси? Ага, я так и думал, что слышу тебя. Все в порядке? Согрелась?
— Чудесно, спасибо.
Макс и сам выглядел совершенно другим человеком. Я обратила внимание, что на
руке его белела свежая повязка и что сухая одежда — очередной толстый свитер
и темные брюки — делала его не менее крепким с виду, чем прежде, но почему-
то моложе, ближе к поколению Адони. Точно то же произошло и с его лицом: оно
все еще оставалось усталым, но приобрело какое-то новое, напряженное
выражение, отчасти похожее на темное возбужденное мерцание, озарявшее лицо
Адони. В самом деле, похоже, выгодная поездочка...
— Твоя одежда... — поспешно произнесла я. — Ты ведь не намерен сегодня
снова выходить?
— Не волнуйся, только чтобы отвести тебя домой. Пойдем в кухню, ладно?
Там тепло и кофе есть. Мы с Адони как раз перекусываем.
— Обожаю кофе. Но не знаю, стоит ли задерживаться, — сестра, должно
быть, уже с ума сходит.
— Я позвонил ей и рассказал, что произошло... в общих чертах. — Он
улыбнулся мне мальчишеской улыбкой. — Собственно говоря, Годфри Мэннинг уже
звонил и сообщил ей про дельфина и что ее кольцо нашлось, так что она на
седьмом небе от счастья и говорит, что ждет тебя, когда бы тебе ни
вздумалось появиться. Так что идем.
Я пошла вслед за ним через черный ход и вниз по голой гулкой лестнице.
Похоже, прислуге Кастелло, на ее счастье, не дозволялось приобщаться к
хозяйской роскоши, ибо людскую не украшали ни чучела животных, ни
смертоносное оружие. Лично я обменяла бы все здание целиком, с органом и
прочими излишествами, на эту кухню, чудесную огромную пещеру с пещеркой чуть
поменьше — камином, где в железной корзине весело потрескивали здоровенные
поленья, добавляя свой свежий смолистый аромат к запахам кофе и еды и озаряя
просторное помещение живым мерцающим светом. Высокий потолок тонул в
искрящихся тенях. Свисающие с темных балок пучки сухих трав и связки лука
поблескивали и шевелились как живые в потоках теплого воздуха.
В центре кухни располагался деревянный стол размером в добрый акр, а в углу
Адони жарил что-то на электрической плитке, которая, скорее всего, была
сделана или, в крайнем случае, переэлектрифицирована им со Спиро. Аппетитно
пахло беконом и свежесваренным кофе.
— Ты ведь съешь яичницу с беконом? — спросил Макс.
— Ей придется, — коротко бросил Адони через плечо. — Я уже поджарил.
— Ну-у... — протянула я, и Макс придвинул для меня табуретку поближе к
огню, к тому концу стола, где на поверхности примерно в одну пятидесятую
часть его площади громоздилась разнородная коллекция тарелок, ножей и вилок.
Адони поставил передо мной тарелку, и я ощутила вдруг прилив небывалого и
упоительного голода.
— А вы уже поели?
— Адони да, а я как раз достиг стадии кофе, — ответил Макс. — Может,
тебе тоже сразу налить?
— Да, пожалуйста. — Я гадала, удобно ли будет спросить про сэра
Джулиана, и это навело меня на мысль о взятом без спроса халате. — Моя
одежда еще не просохла, так что я позаимствовала у твоего отца халат. Как ты
думаешь, он не станет сердиться? А то этот халат слишком уж великолепный.
—
Дарить улыбку
, — сказал Макс. — Ну конечно, не станет. Он будет в
восторге. Сахар?
— Да, пожалуйста.
— Держи. Если сумеешь одолеть всю порцию, сомневаюсь, чтобы у
воспаления легких остался хоть малейший шанс. Адони отличный повар, если его
как следует прижать.
— Бесподобно, — отозвалась я с набитым ртом, а Адони подарил мне свою
коронную сногсшибательную улыбку и сказал:
На здоровье
, а потом спросил
что-то у Макса. Я разобрала лишь (результат недели мучительного штудирования
разговорника):
Она говорит по-гречески?
Макс вздернул голову в том забавном жесте — как у фыркающего верблюда, —
каким греки обозначают
нет
, и юноша разразился длинной и пылкой речью, в
которой я не уловила вообще ни единого слова, но которая, насколько я могла
судить, содержала новости скорее срочные и захватывающие, чем дурные. Макс
слушал, нахмурившись, без каких-либо комментариев, лишь пару раз прерывал
это словоизвержение одной и той же греческой фразой, заставляя Адони
сдерживаться и говорить медленнее и отчетливее. Я невозмутимо ела яичницу с
беконом, стараясь не замечать, что Макс хмурится все больше и больше, а
повествование Адони становится все взволнованней и взволнованней.
Наконец этот последний выпрямился и бросил взгляд на мою пустую тарелку:
— Хотите еще? Или, быть может, сыру?
— Ох, нет, спасибо. Все было чудесно.
— Тогда еще кофе?
— А там остался?
— Конечно. — Макс налил мне еще чашку и придвинул сахарницу. —
Сигарету?
— Нет, спасибо.
Он уже хотел спрятать пачку обратно в карман, как вдруг Адони, убиравший мою
тарелку, быстро и тихо произнес что-то по-гречески, и Макс протянул пачку
ему. Адони взял три штуки, блеснул улыбкой в ответ на мой внимательный
взгляд, потом сказал еще что-то по-гречески Максу, добавил:
Спокойной ночи,
мисс Люси
— и удалился через дверь, которую я раньше не замечала, в дальнем
углу кухни.
— Прости всю эту таинственность, — как ни в чем не бывало извинился
Макс. — Мы укладывали отца спать.
— С ним все в порядке?
— Завтра будет. — Он бросил на меня взгляд. — Полагаю, ты знала про
его... проблемы.
— Нет, откуда? И представления не имела.
— Но если ты вращаешься в тех кругах... Я думал, это наверняка
просочилось.
— До меня ничего подобного не доходило, — сказала я. — Полагаю,
наверное, слухи ходили, но все, что было известно лично мне, — это что он не
совсем здоров. Я думала, сердце или что-то в этом роде. И, честно, здесь
тоже никто не знал — по крайней мере, Фил не знала, а если бы велись какие-
нибудь разговоры на этот счет, могу ручаться, она бы первая услыхала. Она
знала только то, что ты рассказал Лео: что он был болен и про лечебницу. А с
ним такое часто случается?
— Если бы ты спросила вчера, — с оттенком горечи ответил Макс, — я бы
сказал, что подобного, скорее всего, больше не повторится.
— А он что-нибудь говорил, когда вы поднялись с ним наверх?
— Немного.
— Сказал, кто это был?
— Да.
— И сказал, о чем они говорили?
— Практически нет. Только на все лады повторял, что тот
ничего из него
не вытянул
. Вид у него был такой, как будто он весьма собой доволен и
смакует какую-то шутку. А потом он лег.
— Знаешь, — осторожно произнесла я, — по-моему, ты можешь не
волноваться. Готова ручаться: твой отец ничего важного не сказал.
Макс удивленно поглядел на меня. Раньше я и не замечала, какие же темные у
него глаза.
— Отчего ты так уверена?
— Ну... — замялась я. — В тот момент ты, понятное дело, сильно
расстроился и рассердился, а мне было больше нечего делать, кроме как
наблюдать и делать выводы. Я тебе скажу, что меня поразило. Сэр Джулиан,
безусловно, был пьян, но, по-моему, словно зациклился на какой-то одной
мысли... он уже сам забыл почему, но все равно твердо знал, что от него
требуется. Он знал, что не должен говорить ничего о том — что бы это ни
было, — чем вы с Адони занимались сегодня ночью. Он так захмелел, что не мог
уже разобрать, кто свой, а кто нет, но все равно не выдал тайны — отвиливал
даже от ваших с Адони расспросов, причем даже самых пустячных, вроде того,
что случилось с мистером Андиакисом. Это потому, что с вами была я. А потом,
— я улыбнулась, — то, как он все декламировал и включал магнитофон... ты
ведь не станешь утверждать, будто у него в обычае давать частные
представления по Шекспиру у себя в гостиной? Актеры так не делают. Они, быть
может, и ведут себя театрально, но не бывают скучны. И меня вдруг осенило...
послушай, прости, я не наговорила лишнего? Наверное, ты предпочел бы, чтобы
я помолчала.
— О боже, нет. Продолжай.
— Меня вдруг осенило, что он декламировал потому, что знал: пока сумеет
заводить себя или магнитофон и держаться наезженной колеи, ему не грозит
опасность ненароком сболтнуть что-нибудь лишнее. Когда я слышала его, он,
должно быть, как раз ставил кассету своему гостю.
Уголки губ Макса невольно поползли вверх.
— Что ж, поделом мерзавцу. Более того, я уверен, что встреча в гараже
произошла случайно. Если бы нас с Адони заподозрили, то поджидали бы и,
скорее всего, выследили... или остановили на пути домой.
— Ну, в общем, так. И кстати, еще один довод: если бы твой отец сказал
ему что-нибудь или даже хоть обронил намек, где сейчас вы оба, то тому с
лихвой хватило бы времени вызвать полицию или... или еще что-нибудь
предпринять.
— Ну конечно.
Взгляд, брошенный им на меня, был не слишком-то спокоен.
Я не знала, стоит ли продолжать.
— Хотя твоя тревога из-за состояния отца — это другое дело. Я в таких
вещах не разбираюсь. Как ты думаешь, это может, ну, словом, снова заставить
его запить?
— Кто знает. Понимаешь, он не алкоголик, это не было хроническим или
хотя бы близко к тому. Просто у него начались периодические запои — как
средство выйти из депрессии. Остается только ждать и наблюдать.
Я ничего больше не сказала, развернула кресло к очагу и глотнула кофе.
Поленья шипели и потрескивали, из них с бульканьем выделялась смола,
маленькие бледно-опаловые капельки раздувались и с треском лопались на
обугливающейся коре. Просторная кухня была полна приятных ненавязчивых
звуков ночи: бульканье смолы, шипение и шелест язычков огня, потрескивание
рассыхающихся старых половиц, тихая звенящая капель где-то в глубинах
водопровода незапамятных времен. Я протянула ноги в шлепанцах сэра Джулиана
поближе к огню, и вдруг где-то рядом резко и пронзительно застрекотал
сверчок. Я чуть не подпрыгнула от неожиданности и, подняв глаза, поймала на
себе взгляд Макса. Мы улыбнулись друг другу. Ни один из нас не двигался и не
говорил, но между нами словно бы завязалась безмолвная беседа, и меня
пронзило ощущение бурной радости и счастья, как будто утром в день моего
рождения выглянуло яркое солнце и я получила в подарок весь мир.
Потом Макс отвернулся, снова устремил взгляд в огонь и заговорил, словно
продолжил с того, на чем мы остановились:
— Это началось четыре года назад. Отец репетировал одну довольно
зрелищную пьесу, которую Хейворд написал специально для него, —
Тигр,
тигр
. Да ты ее помнишь, она долго не сходила с подмостков. За восемь дней
до премьеры мои мать и сестра погибли в автомобильной катастрофе. Машину
вела сестра. Вина была не ее, но это не утешает. Мать погибла мгновенно,
сестра пришла в сознание и прожила еще один день — достаточно, чтобы
догадаться о случившемся, хотя от нее и пытались все скрыть. А я в то время
находился в Штатах и, как назло, валялся в больнице с аппендицитом и не мог
вернуться. Ну, как я тебе уже говорил, это случилось всего за восемь дней до
того, как должна была состояться премьера
Тигра
, — и она состоялась.
Думаю, не надо объяснять, как подобная ситуация может отразиться на человеке
вроде моего отца... Такое подкосило бы любого, а его чуть не свело в могилу.
— Могу себе представить.
А еще я могла представить самого Макса, прикованного к больничной кровати в
чужой стране и узнавшего страшные вести по телефону, из телеграммы,
письма...
— Тогда-то он и начал пить. Прежде чем я смог добраться домой, прошло
почти два месяца и худшее уже произошло. Конечно, я сознавал, как эта
трагедия должна была ранить отца, но для меня было жутким потрясением
вернуться домой и увидеть собственными глазами...
Он немного помолчал.
— Можешь представить себе еще и это: дом, пустой и какой-то
заброшенный, точно там месяцами не вытирали пыль, хотя, конечно, это глупо,
разумеется, там все вытирали. Но все равно комнаты казались какими-то
покинутыми — там словно гуляло эхо прошлого. Салли, моя сестра, всегда была
как живой огонь. И по этому дому бродил мой отец, худющий, точно телеграфный
столб, совсем поседевший. Он слонялся по этому проклятому пустому дому, как
сухой лист в продуваемом всеми ветрами сарае. Совсем не спал, разумеется, и
беспрерывно пил. — Макс неуютно пошевелился на стуле. — Что там он сказал
про дом, который как королевская кухня без огня?
— Это из пьесы Турнера
Трагедия мстителя
.
Ад похож на огромную
королевскую кухню, где не горит огонь
.
— Ад? — переспросил он. — Да, понимаю.
— Это было совершенно не к месту, — торопливо сказала я. — Это просто
пришло ему в голову, как такой образ...
— Пустоты? — Макс внезапно улыбнулся. — Очень мило с твоей стороны, но
не волнуйся, все уже позади.
Он снова ненадолго умолк.
— С того и началось. Потом, конечно, стало чуть лучше, первое
потрясение схлынуло, да и я вернулся домой, и он пил уже не так много, а
только от случая к случаю, когда перенапрягался, или уставал, или просто во
время очередного приступа этой чертовой полнейшей депрессии, к которой он
вообще очень склонен, — это такая же реальная вещь, как сыпь, да ты и сама
это знаешь. Но все равно рано или поздно срывался и
в виде исключения
напивался вдрызг. К несчастью, сделать тут было практически ничего
невозможно. Ну, если помнишь, пьеса продержалась на сцене долго, и он играл
в ней восемнадцать месяцев. За все это время я сумел увезти его только
недели на три, а потом он каждый раз возвращался в Лондон, и пустой дом
очень быстро вновь одерживал над ним верх — и
в виде исключения
он снова
напивался.
— А ты не мог уговорить его продать дом и переехать?
— Нет. Там родились и он сам, и его отец. Он об этом даже подумать не
мог. Словом, пара лет такой жизни — и он окончательно покатился вниз по
склону. Потом начались срывы, поначалу, спасибо его друзьям, преподносимые
широкой общественности как результаты перенапряжения и чрезмерной работы.
Ему хватило здравого смысла, чтобы понять, что происходит, а также гордости
и честолюбия, чтобы уйти, пока он еще мог сделать это, не разрушив легенды.
Он пошел на все, даже лег в лечебницу. Потом я забрал его и увез сюда, чтобы
окончательно убедиться, что с ним все в порядке, и дать ему отдохнуть.
Теперь он умирает от желания вернуться, но я-то знаю, что он ни за что не
станет возвращаться, пока есть хоть малейшая опасность, что все начнется
заново. — Макс вздохнул. — Я думал, все уже в прошлом, но теперь даже не
знаю. Понимаешь, дело тут не только в силе воли. Не презирай его.
— Я понимаю. И как я могу его презирать? Я его люблю.
— Отличительная особенность Люси Уоринг. Любить вопреки всему и без
всяких причин. Нет-нет, я не смеюсь над тобой, боже сохрани... А ты мне
скажешь кое-что?
— Что?
— Там, на пляже, ты имела в виду именно то, что сказала?
Этот внезапный, почти небрежный вопрос застал меня врасплох.
— На пляже? Когда? Что я сказала?
— Я прекрасно понимаю, что твои слова не предназначались для моих ушей.
Мы как раз начали подниматься по лестнице наверх.
Наступила тишина. В камине с тихим треском упало и рассыпалось черными светящимися угольками полено.
— А не слишком ли о многом ты спрашиваешь? — с трудом выдавила я,
наконец.
— Прости, ужасно глупо с моей стороны. Забудь. Боже, ты права, вечно я
выбираю самый неподходящий момент.
Он наклонился к огню, взял кочергу и принялся сгребать дрова в кучку. Я
глядела на его профиль, и меня охватил приступ смущения и вместе с тем
досады на Макса, на его бестолковость. Ну зачем ему понадобилось спрашивать?
Сейчас я не могла бы сказать ни слова, даже если бы попыталась.
Из груды разворошенных кочергой углей вспрыгнул вдруг язычок пламени. Огонь
мгновенно перекинулся на соседнее полено и осветил лицо Макса, на миг
выхватив из полумрака следы ночных тревог, боли и напряжения, нахмуренный
лоб, так похожий на лоб его отца, твердые, выразительные скулы, решительный
рот. И та же короткая вспышка озарила для меня кое-что другое. Это я вела
себя глупо, а не он. Если человек задает какой-то вопрос, то, значит, ему
очень надо знать ответ. И с какой стати он должен ждать и выдумывать какие-
то новые слова, чтобы снова задать этот вопрос в
момент
, который покажется
мне более
подходящим
?
И я сказала — просто и без прикрас:
— Знаешь, спроси ты меня об этом три часа назад, наверное, я бы
ответила, что ты мне даже и не нравишься вовсе, и... наверное, я сама в это
верила... по-моему... А теперь ты сидишь тут напротив и смотришь на меня,
всего лишь смотришь — вот так, — и у меня все кости плавятся, и это
нечестно, такого со мной раньше никогда не случалось, и я для тебя пойду на
что угодно, и ты это знаешь, иначе не стал бы... Нет, послушай, я... я не то
имела в виду... ты сам меня спросил...
На этот раз поцелуй вышел лучше — ничуть не менее захватывающий дух, зато,
по крайней мере, мы находились на суше, в тепле и знали друг друга на целых
два часа дольше...
Откуда-то из тени раздался резкий щелчок и какое-то жужжание. В одно
мгновение мы очутились в ярде друг от друга.
— Ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку, — проворковал тихий, певучий голосок, и снова наступило молчание.
— Чертовы часы! — взорвался Макс, но потом расхохотался. — Вечно пугают
меня до полусмерти. Звук у них, как будто кто-то подкрадывается с винтовкой
в руке. Прости, я тебя не слишком резко уронил?
— Чуть не на пол, — дрожащим голосом отозвалась я. — Уже четыре часа,
мне пора идти.
— А не можешь еще чуть-чуть подождать? Нет, послушай, есть еще кое-что,
что тебе следует знать. Постараюсь уложиться покороче. Может, снова
присядешь рядом со мной? Не обращай внимания на эти часы, они вечно спешат.
— Он приподнял бровь. — Почему ты на меня так смотришь?
— Для начала, — сказала я, — люди обычно не подпрыгивают до потолка,
услышав звук, похожий на щелканье затвора автомата. Разве что ожидают, что
этот самый автомат на них наведен. А ты ожидал?
— Все может быть, — весело согласился он.
— Боже праведный! Тогда я уж точно остаюсь — хочу услышать все до
конца! — И я села, скромно оправляя вокруг себя складки шелка. — Продолжай.
— Минутку, только дров подкину. Тебе тепло?
— Да, спасибо.
— Не куришь? И никогда не курила? Благоразумная девочка. Ну...
Макс уперся локтями в колени и снова уставился в огонь.
— Не знаю толком, с чего начать, но постараюсь говорить покороче.
Подробности узнаешь позже. Расскажу только о том, что произошло сегодня
ночью, а особенно, что произойдет завтра — то есть уже сегодня, — потому
что, если ты не против, я хочу, чтобы ты мне помогла. Но чтобы все было
ясно, придется вернуться к самому началу этой истории. Полагаю, ты можешь
сказать, что все началось с Янни Зоуласа, — во всяком случае, я начну с
него.
— Так значит, это правда? Он был контрабандистом?
— Да, правда. Янни регулярно возил товар — всякая контрабанда
называется
товаром
— к албанскому побережью. Ты совершенно верно
догадалась насчет сообщника — у него и в самом деле имелся сообщник на
другой стороне, некий человек по имени Мило, а над ним стояли еще люди,
которые привозили товар и платили ему: но не я. Тут ты ошиблась. Ну а
теперь, что тебе известно про Албанию?
— Да практически ничего. Я хотела почитать о ней перед тем, как поехать
сюда, но почти ничего не смогла найти. Знаю, конечно, что это
коммунистическая страна и на ножах с соседями: с одной стороны — с
Югославией Тито, а с другой — с Грецией. Я так поняла, что страна довольно
бедная, обрабатываемых земель мало, а промышленности почти нет, одни
деревушки, влачащие полуголодное существование, как иные греческие. Не знаю
там никаких других городов, кроме Дурреса на побережье и Тираны, столицы,
но, насколько я поняла, к концу войны они жили еще в каменном веке, а потом
очень много работали и искали помощи. Тогда-то туда и вошел СССР, верно?
— Да. Он стал снабжать Албанию разными инструментами, тракторами,
семенами и так далее — всем, что было нужно, чтобы восстановить сельское
хозяйство после войны. Однако тут не все так просто. Не стану сейчас
вдаваться в подробности — собственно говоря, я и сам-то в них не очень
разбираюсь, — но через несколько лет Албания рассорилась с Россией и порвала
с Коминтерном, а поскольку все еще отчаянно нуждалась в помощи (и поддержке
против России), то обратилась к коммунистическому Китаю, а тот, и сам
находясь в ссоре с Россией, с восторгом принялся, как недавно Советы,
разыгрывать перед Албанией добрую фею-крестную — вероятней всего, для того,
чтобы хотя бы одной ногой утвердиться у задней двери в Европу. Ситуация и по
сей день остается примерно такой же, и теперь Албания накрепко закрыла
границы для всех, кроме Китая. Ты не можешь туда ни войти, ни тем более
выйти.
— Как отец Спиро?
— Полагаю, он и не хотел. Но он как бы подводит нас к следующему пункту
истории, а именно к Спиро. Наверное, ты уже слышала про нашу связь с Марией
и ее семьей?
— Отчасти. Адони мне рассказывал.
— Во время войны мой отец был тут, на Корфу, и некоторое время работал
вместе с отцом Спиро — насколько я понимаю, довольно диким типом, но очень
самобытным и трогательным. Во всяком случае, он затрагивал романтическую
жилку моего отца. — Макс усмехнулся. — Надо понимать, они неплохо ладили.
Когда родились близнецы, отец стал им крестным. Ты, наверное, не знаешь, но
тут к отношениям такого рода относятся весьма серьезно. Крестный отец и в
самом деле возлагает на себя большую ответственность — в будущем ребенка он
значит примерно столько же, сколько родной отец, а иногда и больше.
— Я так и поняла со слов Адони. По крайней мере, очевидно, что твой
отец имел решающее слово в выборе имен для детей!
Макс засмеялся.
— Это точно. Остров Корфу уже и в те дни не вылезал у него из головы.
Слава богу, что я родился в Лондоне, не то, боюсь, ничто не спасло бы меня
от имени Фердинанд. Ты была бы сильно против?
— Сильней некуда. Фердинанд всегда приводит мне на ум какого-то
особенно противного быка. А как, кстати, твое полное имя? Максимилиан?
— Хвала небесам, нет. Максвелл. Это мама меня так назвала.
— Надо понимать, тебе достался крестный отец без осложнений?
Он усмехнулся.
— Совершенно верно. В лучшей английской манере подарил мне серебряную
ложечку и исчез из моей жизни. Но на Корфу этот номер не пройдет. Когда отец
Спиро исчез, папа в буквальном смысле слова остался с его семьей на руках.
— Значит, когда это произошло, он был еще здесь?
— Да. Он ненадолго задержался после войны и все это время чувствовал
себя в той или иной степени ответственным за семью Марии, как если бы и
правда был греком. У нее ведь нет никакой родни, так что после исчезновения
мужа они с детишками были бедны как церковные мыши. Отец стал заботиться о
них и, даже вернувшись на родину, каждый месяц посылал им деньги.
— Боже праведный! Но ведь имея на руках родных детей...
— Он как-то умудрялся справляться. — Голос Макса внезапно помрачнел. —
Видит бог, мы были не богаты, а жизнь актера и в лучшем-то случае чертовски
непостоянна, но знаешь, иногда даже пугает, как мало требуется греческой
семье, чтобы совсем неплохо сводить концы с концами. Отец полностью содержал
их, пока Мария не вышла на работу, и даже потом еще как-то поддерживал, пока
близнецы понемногу не начали зарабатывать. — Он вытянул ногу и концом
ботинка запихнул полено глубже в слой пылающих углей. — Мы почти каждый год
приезжали сюда на каникулы, так я и выучил греческий, а близнецы —
английский. Мы чудесно проводили время, и отец очень любил бывать здесь. Я
признателен судьбе, что в трудный час смог отвезти его в такое место, как
это... Все равно что
...Закладка в соц.сетях
