Жанр: Любовные романы
Тихая гавань
... не стремился расстаться с ней. А уж если
начистоту, то теперь она нравилась ему куда больше, чем та, прежняя, когда
вместе с ним жила Салли.
— Но как ты мог?! — нахмурилась она.
— Честно говоря, меня это полностью устраивает. Я добился всего, чего
хотел, и мне нет нужды кому-то что-то доказывать, потому что я и так уже все
доказал — себе самому. Живу на берегу океана, рисую детей... собак...
Вспомнив о Пип, Мэтт улыбнулся про себя. Почти сразу же перед его мысленным
взором встало лицо Офелии. И почему-то сейчас она показалась ему намного
привлекательнее его бывшей жены. Вернее, они обе были очень красивы, но
каждая по-своему.
— Тебе нужно снова начать жить, Мэтт, — мягко сказала
Салли. — Ты никогда не думал о том, чтобы вернуться в Нью-Йорк?
Что касается Салли, то она уже думала об этом. Сама она так и не смогла
полюбить Новую Зеландию, а от Окленда ее просто тошнило. Ну а теперь она
свободна и может поступать, как ей заблагорассудится.
— Никогда! — честно ответил он. — С этим покончено —
навсегда.
Достаточно ему было только подумать об Офелии, и колдовские путы, мягко
опутавшие его волю благодаря чарам Салли, развеялись как дым.
— А как насчет Парижа? Или Лондона?
— Может быть. Но не теперь. Когда я устану жить Робинзоном Крузо, тогда
разве что... Но до этого еще далеко. А сейчас, когда Роберт будет еще четыре
года учиться в двух шагах от моей халупы, меня и пинками не выгонишь в
Европу.
Ванесса говорила, что года через два собирается поступать в Беркли. Вот и
еще одна причина никуда не ехать. Мэтту хотелось находиться рядом с детьми.
Слишком долго он не видел их — и сейчас намеревался насладиться каждой
минутой, чтобы быть вместе с ними.
— Удивляюсь, как тебе все еще не надоело! Жизнь отшельника, я хочу
сказать. Как вспомнишь, каким ты был раньше — веселым, сумасбродным...
И к тому же владельцем крупнейшего нью-йоркского рекламного агентства, у
которого от клиентов просто отбоя не было. Им с Салли приходилось арендовать
то дома, то яхты, то самолеты, чтобы не давать клиентам скучать. Вспомнив об
этом, Мэтт грустно усмехнулся — теперь все казалось ему такой суетой!
— Наверное, я повзрослел. Знаешь, такое случается.
— Ну, во всяком случае, ты нисколько не постарел, — игриво
заметила Салли.
Наверное, Салли решила прибегнуть к другой тактике, раз предыдущая не
сработала, подумал Мэтт. Уж ее-то никак нельзя представить живущей на берегу
в покосившейся от времени и ветра лачуге! Салли бы скорее повесилась, чем
решилась на такое.
— Однако я чувствую себя старым, дорогая. Но все равно — спасибо за
комплимент. Кстати, ты тоже.
Салли даже похорошела с тех пор, а легкая полнота ей шла, придавая изящной
фигуре некоторую пикантность. Раньше, насколько помнил Мэтт, она была, что
называется, кожа да кости, хотя ему это тоже нравилось.
— Ну и какие же у тебя теперь планы? — с интересом спросил он.
— Пока не знаю. Думаю. Еще не могу прийти в себя от шока... —
Салли совсем не походила на убитую горем вдову. Впрочем, и неудивительно —
какое уж тут горе? Скорее она походила на узника, обретшего наконец свободу.
В отличие от Офелии, невольно добавил он, которая искренне оплакивала
погибшего мужа. Между этими двумя женщинами лежала пропасть. —
Подумываю о том, чтобы вернуться в Нью-Йорк. — Салли бросила на него
смущенный взгляд. — Ты, наверное, решишь, что я сумасшедшая, но иной
раз я думаю даже, а вдруг... — Взгляды их встретились, и в комнате
повисло молчание. Салли не договорила. Впрочем, Мэтт и так догадался. Он
хорошо се знал. Да, все дело в том, что он знал ее слишком хорошо.
— Послушай, если я даже соглашусь поехать с тобой, попробовать начать
все сначала... словно и не было всех этих лет... Боже милостивый, что за
бред?! — с нарочито-печальной улыбкой Мэтт поднял на нее глаза и внутренне
возликовал, когда она кивнула в ответ. Выходит, он угадал. Впрочем, он
всегда знал, что у нее на уме. И куда чаще, чем она думала. — Проблема
в том... видишь ли, ведь все долгие десять лет я мечтал именно об этом! Но
ты была далеко, твоим мужем стал Хэмиш, и надежды для нас не было. А сейчас,
когда его уже нет, когда ты сама предлагаешь мне вернуться... забавно,
знаешь ли, но мне почему-то не хочется. Наверное, все перегорело... Странно,
ты так же красива, как и раньше, вернее, еще красивее... может, еще пара
мартини, и я бы затащил тебя в постель и решил бы, что умер и попал на
небеса... Ну а что потом? Ты — это ты, а я — это я, а стало быть, и все
причины, по которым наш с тобой брак когда-то распался, остались при нас. Я
опять стану тебя бесить... для чего? Ну а если честно, то как бы я ни любил
тебя, Салли, я бы скорее умер, чем согласился вернуться к тебе. Понимаешь...
цена слишком уж высока. Я хочу, чтобы рядом была женщина, которая бы меня
любила. А ты... не уверен, что ты вообще когда-нибудь меня любила. Любить —
это ведь не только брать, но и отдавать, а ты этого никогда не умела.
Поэтому в следующий раз я... словом, мне тоже хочется не только любить, но и
быть любимым.
Не успели его слова сорваться с языка, как Мэтт вдруг почувствовал себя
неожиданно легко. Слава Богу, он набрался решимости и высказал все. Забавно,
однако, — после стольких лет ему выпал шанс, о котором он мог только
мечтать, а он отказался. Мэтта охватило ликование — восхитительное чувство
вновь обретенной свободы переполняло его, и даже легкий привкус горечи и
разочарования не мог испортить сладость сознания одержанной победы.
— Ты всегда был романтиком, — обиженно фыркнула Салли. Впрочем,
неудивительно — она давно уже привыкла получать все, что ей хочется.
— А ты нет, — с улыбкой бросил Мэтт. — Может быть, именно в
этом все и дело. Ты всегда старалась выбить из меня
романтическую дурь
, а
я верил в нее и верю до сих пор. Как для тебя все просто! Не успела
схоронить одного мужа и уже ринулась эксгумировать другого! А уж если
вспомнить, как ты отлучила меня от собственных детей! Господи, да ведь ты
едва не прикончила меня! Зато теперь я свободен и счастлив, что это так!
— Ты всегда был чокнутым, — рассмеялась Салли. Мэтт не стал с ней
спорить — он-то хорошо знал, что сделал именно то, что нужно, может быть, в
первый раз в жизни. — Ну ладно, а как насчет того, чтобы просто
поразвлечься немного?
Мэтт догадался, что в надежде добиться своего Салли метнула на кон свой
последний козырь, и почувствовал внезапную жалость к этой женщине.
— Глупо... и к тому же потом нам будет совестно смотреть в глаза друг
другу, — спокойно проговорил он. — А после что? Ты думала об этом?
Наверное, нет. А вот я думал. Потом у тебя опять появится кто-то еще. И что
тогда делать мне? Снова биться головой об стену? Извини, дорогая, что-то не
хочется. Нет, спать с тобой — все равно что пытаться приручить акулу: то ли
приручишь, то ли нет, а руки лишишься точно. А я, знаешь ли, вовсе не горю
желанием снова зализывать раны.
— И что теперь? — Салли плеснула себе в бокал мартини. Вид у нее
был взбешенный. Мэтт усмехнулся — она налила уже третий бокал. А сам он,
едва сделав глоток, отставил бокал в сторону. Наверное, постарел, хмыкнул он
про себя. Во всяком случае, мартини уже не доставлял ему такого наслаждения,
как прежде.
— Теперь? Теперь мы поступим, в точности как ты хотела: пожмем друг
другу руки и расстанемся друзьями. Ты отправишься в Нью-Йорк, а потом
отыщешь себе нового мужа, переедешь в Париж или Лондон, а может, в Палм-Бич
и станешь растить детей. И в следующий раз мы с тобой встретимся на свадьбе
у Ванессы и Роберта. — Это было как раз то, о чем мечтал Мэтт.
— А как же ты? — зло прищурилась Салли. — Неужто так и
останешься отшельником?
— Почему бы и нет? Словно старое дерево, пущу корни и стану
наслаждаться жизнью вместе с теми, кто придет посидеть в тени моих ветвей,
насладиться покоем и тишиной. Знаешь, в такой жизни есть свои прелести.
Только не для тебя, моя дорогая
, — усмехнулся про себя Мэтт. Подобную
жизнь Салли презрительно именовала
преснятиной
. Она жить не могла без
волнений, а если их не было, то ничтоже сумняшеся создавала их сама.
— Послушай, ты ведь не такой уж старый, чтобы так думать. Господи, да
ведь тебе всего только сорок четыре! Хэмишу стукнуло сорок два, когда он
умер. А рядом с тобой он казался почти мальчишкой.
— Вот-вот... и теперь его нет в живых. Так что, может, тихая жизнь не
так уж плоха, как тебе кажется? Ну, как бы там ни было, с этого дня наши с
тобой пути разойдутся. И слава Богу, иначе я доведу себя до психушки, а ты,
чего доброго, просто прикончишь меня. Перспектива не из приятных, верно?
— У тебя кто-то есть?
— Может быть, дорогая, может быть. Но тебя это не касается. Если бы я
любил тебя, то бросил бы все и последовал за тобой на другой конец света. Ты
ведь меня знаешь, Салли. Вот такой уж я романтический дурак, хоть и старый.
Проблема в том, что я тебя не люблю. Раньше думал, что любил, а вот увидел
тебя и понял — нет. Все перегорело. Все-таки десять лет прошло. Я и сам не
заметил, как это случилось. Осталась только любовь к детям, какие-то старые
воспоминания и больше ничего. Может быть, где-то в глубине души я все еще
люблю тебя... но не настолько, чтобы простить то, что ты сделала.
Мэтт встал, поцеловал ее в макушку и молча двинулся к двери. Салли не
шелохнулась, не пыталась его остановить — только смотрела ему вслед. Все-
таки она хорошо его знала. И понимала, что это конец. Раз Мэтт сказал, так и
будет. Так было всегда, и так будет впредь. Уже перед самой дверью Мэтт
обернулся.
— Пока, Салли, — бросил он. В душе его царило ликование. Мэтт едва
удерживался, чтобы не пуститься в пляс. — Желаю удачи.
— Ненавижу тебя! — выплюнула она ему вслед. Голова у нее кружилась
от выпитого мартини. Еще мгновение, и она услышала, как хлопнула дверь.
Но в ушах Мэтта этот звук означал свободу. То, что мучило его столько лет, осталось наконец позади.
Глава 25
В сочельник Офелия с Пип пригласили Мэтта к себе на обед — назавтра
наступало Рождество, и Пип заранее облизывалась, предвкушая подарки. Они
вместе нарядили елку, а Офелия настояла на том, чтобы собственноручно
зажарить утку, уверяя, что это старинная французская традиция. Пип, люто
ненавидевшая утку, с большим удовольствием предпочла бы обычный гамбургер,
но Офелия твердо стояла на своем — в этом году у них будет самое настоящее
Рождество! Хотя бы ради Мэтта. С тайной радостью она отметила, что давно уже
не видела его таким умиротворенным и счастливым.
В последнее время оба были слишком заняты,
и им никак не удавалось толком
поговорить. Мэтт и словом не обмолвился Офелии о свидании с Салли, так и не
решив, стоит ли ей рассказывать о его разговоре с ней. Все, что случилось
между ним и Салли, он считал слишком личным, чтобы это обсуждать, тем более
с Офелией. Во всяком случае, пока он был не готов. Но как бы там ни было,
Мэтт чувствовал себя так, словно перед ним наконец рухнули стены тюрьмы. Он
весь сиял, и Офелия хотя и не знала, в чем дело, однако догадывалась, что
что-то произошло.
Они заранее договорились вечером обменяться подарками, но Пип уже с самого
обеда не находила себе места. Притащив свой подарок, она торжественно
вручила его Мэтту, а потом накинулась на него, когда он поклялся, что
откроет сверток только на Рождество.
— Нет! Сейчас! — Казалось, Пип снова превратилась в ребенка — от
нетерпения она даже топала ногой. Глаза ее сияли. Затаив дыхание, она
смотрела, как Мэтт осторожно разворачивает бумагу. Но вот бумага упала на
пол,
и Мэтт радостно захохотал. В руках он держал пару мужских тапочек —
пушистых и желтых, словно огромные цыплята. Мэтт незамедлительно всунул в
них ноги и радостно объявил, что тапочки пришлись впору.
— Какая прелесть! — восторженно вздохнул он, не отрывая от них
взгляда. И крепко обнял Пип. — Просто чудо до чего хороши. Приедете ко
мне на озеро Тахо — будем ходить в них все трое. Только смотрите, не
забудьте прихватить свои, идет?
Мэтт так и просидел в них весь обед. Пип торжественно пообещала уложить
тапки прямо сегодня. И тут же онемела от восторга, когда Мэтт преподнес ей
новенький, сверкающий велосипед. Взгромоздившись на нее, Пип стрелой
пронеслась из столовой в гостиную, едва не сбив по дороге елку, и вылетела
из дома, крикнув, что покатается немного, пока мать занята уткой.
— Ну а вы как — готовы получить свой подарок? — лукаво спросил
Мэтт у Офелии, когда они, уютно устроившись в гостиной, маленькими глотками
потягивали белое вино. Мэтт немного робел, считая идею довольно-таки
рискованной. И все-таки очень переживал, не обидится ли она. Он даже думал,
не отказаться ли ему от этой идеи, но в Конце концов убедил-таки себя, что
Офелия обрадуется.
Офелия молча кивнула. Пип все еще не вернулась, и сейчас Мэтт даже
обрадовался, что они остались наедине. Помявшись, он протянул ей сверток.
Офелия сделала большие глаза. Что там может быть? Большая плоская коробка...
Офелия встряхнула ее... нет, не гремит.
— Что это? — спросила она, нетерпеливо разворачивая бумагу.
— Увидите, — загадочно блеснув глазами, ответил Мэтт.
Послышалось шуршание бумаги, последняя обертка упала на пол, а вслед за тем
раздался сдавленный крик Офелии. Не в силах сдержаться, она ахнула, и глаза
ее моментально наполнились слезами. Офелия застыла — прикрыв ладонью рот,
она закрыла глаза. По лицу ее струились слезы. В руках она держала портрет
Чеда — сын, как живой, улыбался ей с холста. Желая доставить удовольствие
Офелии, Мэтт написал его портрет — в пару к портрету Пип на ее день
рождения. Офелия долго молчала. Потом открыла глаза, прижала к груди портрет
и со слезами спрятала лицо на груди Мэтта.
— О Господи, Мэтт... спасибо... спасибо вам!
Отодвинувшись, Офелия снова бросила взгляд на портрет сына. Казалось, он
сейчас заговорит. Сердце ее разрывалось от боли. Только сейчас она снова
почувствовала, как безумно скучает без него... и вместе с тем его смеющийся
взгляд подействовал на нее, как чудодейственный бальзам на раны. Портрет
получился замечательный.
— Как вам удалось?! — Чед на портрете очень похож. Даже улыбка была
его.
Вытащив что-то из кармана. Мэтт молча протянул ей руку, и брови Офелии
поползли вверх. В руках он держал фото Чеда, которое когда-то незаметно
утащил и унес с собой.
— Наверное, у меня клептомания, — хмыкнул Мэтт. Увидев снимок,
Офелия облегченно засмеялась.
— Господи, вот он где! А я-то его везде искала! Решила даже, что его
прихватила Пип... ну и не хотела спрашивать, чтобы лишний раз не
расстраивать се. Думала, фотография лежит у нее в письменном столе или в
шкафчике... и искала потихоньку. Но так и не нашла. — Офелия с улыбкой
поставила фото на прежнее место. — Ах, Мэтт, как мне отблагодарить
вас?!
— Вам нет никакой нужды меня благодарить. Просто я люблю вас, Офелия. И
хочу, чтобы вы были счастливы. — Он уже хотел сказать все, что успел
передумать за это время, но тут в дом вихрем ворвалась Пип. За ее спиной
громким лаем заливался Мусс. Язык у пса свисал чуть ли не до земли — видимо,
все время он так и бегал вслед за ней.
— Классный велосипед! Мне нравится! — завопила она, с треском
врезавшись в столик, стоявший в прихожей, и чудом не зацепив другой, после
чего, вспомнив о тормозах, остановилась в двух шагах от матери с Мэттом.
Велосипед был почти взрослый. Пип влюбилась в него с первого взгляда. Офелия
молча протянула ей портрет Чеда, и Пип моментально притихла.
— Ух ты... в точности как живой!
Она бросила взгляд на мать. Руки их сплелись, и Пип с Офелией долго молча
смотрели в глаза друг другу. В комнате повисло молчание. И вдруг чуткий нос
Офелии уловил характерный аромат. Утка не только поджарилась, но, судя по
запаху, уже начала потихоньку подгорать.
— Вот здорово! — ахнула Пип, когда раскрасневшаяся Офелия поставила блюдо с уткой на стол.
Они с удовольствием пообедали и прекрасно провели вечер, но Офелия все никак
не могла решиться отдать свой подарок Мэтту и колебалась до тех самых пор,
пока Пип не отправилась в постель. Подарок был не совсем обычным. Офелия
долго колебалась, но потом все-таки решила, что Мэтту он понравится. И сразу
же поняла, что не ошиблась. Стоило только Мэтту развернуть подарок, как лицо
у него стало в точности таким же, как у Офелии, когда она увидела портрет
Чеда. Мэтт поднял на нее глаза, и у него перехватило дыхание. На ладони у
него лежал старинный брегет, который принадлежал когда-то еще отцу Офелии.
Вещица не только старинная, но и красивая, и теперь ей некому было ее
подарить — у нее не осталось ни отца, ни сына, ни мужа, ни брата. Когда-то
она берегла часы для Чеда... но теперь его не было, и Офелия решила отдать
их Мэтту... Руки у него задрожали. Судя по всему, его так же сильно
очаровали часы, как Офелию — портрет сына.
— Просто даже и не знаю, что сказать, — покачал он головой, не в
силах оторвать глаз от драгоценной безделушки. А потом привлек Офелию к себе
и нежно поцеловал в губы. — Я люблю вас Офелия, — тихо прошептал
он.
То, что он испытывал сейчас к этой женщине, так не похоже на его чувства к
Салли. Незримые, но прочные узы связывали его с Офелией. Его чувство, может
быть, и нельзя отнести к такому светлому и поэтичному чувству, как любовь,
зато оно было надежнее и сильнее. Их обоих с неудержимой силой тянуло друг к
другу. Ни один человек не сделал бы для нее того, что сделал Мэтт, и Офелия
это понимала. Впрочем, и Пип тоже. А в глазах Мэтта Офелия стала
единственной женщиной — может быть, одной на миллион. И мысль об этом
наполняла его сердце счастьем. Им хорошо и спокойно друг с другом, и у обоих
возникло чувство, что, пока они рядом, им уже ничего не угрожает.
— Я тоже люблю вас, Мэтт... Счастливого Рождества! — прошептала
она и поцеловала его. В этом поцелуе заключалась и нежность, и симпатия, и
страсть, которую Офелия прятала даже от самой себя.
Когда же он наконец, распрощавшись, уехал, то уносил с собой матово
поблескивавший старинный брегет ее отца. Офелия, лежа в постели, не сводила
глаз с улыбающегося на портрете сына. А возле постели Пип дремач ярко-
красный велосипед. Все трое испытывали счастливые минуты.
Но само по себе Рождество, которое мать с дочерью встретили вдвоем, выдалось
совсем не таким радостным. Все их попытки развеселиться оказались тщетными.
Перед глазами все время стояли лица тех, кто в такой день должен быть
рядом... но кого больше уже не было с ними. Очень заметно стало отсутствие
Андреа. А Рождество без Чеда и Теда смахивало на излишне затянувшуюся дурную
шутку. Офелия кусала губы, с трудом удерживаясь, чтобы не крикнуть:
Ладно,
с меня хватит! Немедленно выходите, мне уже надоело!
— и только потом
одергивала себя, напоминая, что их уже нет. Но хуже всего, что даже самые
сладостные, самые дорогие для нее воспоминания о прежних счастливых днях
сейчас были отравлены горечью. Она рада бы забыть обо всем, но пустующее
место Андреа за столом все время напоминало ей о ее подлом предательстве.
Да, день для них выдался нелегкий, и обе втайне радовались, когда он подошел
к концу. Не сговариваясь, они с Пип забрались в широкую постель Офелии и,
погасив свет, облегченно вздохнули. Слава Богу, Рождество наконец позади, и
завтра они уже будут вместе с Мэттом и его детьми в домике на озере Тахо.
Как и обещала, Пип собственноручно сунула в дорожную сумку их пушистые
шлепанцы. Еще не было и десяти, а она уже сладко спала в объятиях матери.
Однако Офелия долго не могла уснуть. Устремив невидящий взгляд в темноту,
она лежала без сна, прижимая к себе дочку.
И все-таки в этом году ей стало полегче — может быть, потому что прошло
время и они уже успели привыкнуть к мысли, что Чеда и Теда больше нет и
семья их уменьшилась ровно наполовину. Правда, обе они только сейчас,
кажется, окончательно поняли, что это уже навсегда. Прежней жизни, когда они
были счастливы вместе, пришел конец. Конечно, когда-нибудь жизнь снова
засияет для них яркими красками, но не так, как раньше.
После звонка Мэтта обе немного повеселели. Андреа так и не позвонила, а у
Офелии не было ни малейшего желания звонить самой. Она вычеркнула ее из
своей жизни навсегда. Пип как-то раз попыталась завести разговор о ней, но,
заметив, какое лицо стало у матери, больше не упоминала имени Андреа. Офелия
ясно и недвусмысленно дала ей понять — Андреа для них больше не существует.
И вот сейчас, когда она без сна лежала в постели, молча прижимая к себе
дочь, а из темноты на нее смотрели улыбающиеся лица мужа и сына, мысли
Офелии вернулись к Мэтту. Она вдруг вспомнила написанный им портрет, его
всегдашнюю деликатность, то, как он относился к Пип, как он заботился о них
обеих! С тех пор как они познакомились, Мэтт стал для них своего рода ангелом-
хранителем. Офелия вдруг поймала себя на том, что уже просто не представляет
себе жизни без Мэтта. Наверное, она незаметно для себя влюбилась в него и
теперь просто не знала, что делать дальше. Офелия настолько привыкла к
мысли, что в ее жизни больше нет и не будет места мужчинам, что в
сложившихся обстоятельствах даже растерялась немного. И не потому, что до
сих пор любила Теда, — с того черного дня, когда в ее руки попало
злополучное письмо, она вообще больше не верила в любовь. Обман,
предательство и неизбежное разочарование, боль, когда теряешь тех, кому
привык доверять, — вот что такое любовь, думала она. Лучше уж умереть,
чем второй раз пройти через предательство, решила она, даже с таким добрым и
любящим человеком, каким на первый взгляд казался Мэтт. В конце концов, он
ведь всего только мужчина, а мужчины имеют обыкновение причинять боль,
всякий раз прикрываясь словами, что делают это, дескать, только из-за любви.
Снова поверить во всю их чушь, рискнуть всем, что у нее осталось в
жизни, — нет, ни за что! Офелия знала, что больше не способна кому-то
верить, даже Мэтту. В душе ее вдруг шевельнулась непрошеная жалость.
Учитывая, сколько ему пришлось пережить, Мэтт заслуживал большего.
Однако на следующий день, когда они с Пип вышли из дома, на душе у обеих
было легко. Офелия прихватила с собой цепи на колеса — на случай, если
дорогу занесет снегом. Но к их радости, дороги везде расчистили, и, следуя
подробным указаниям Мэтта, Офелия с Пип очень быстро и без особых проблем
добрались до Скво-Вэлли. Дом, который снял на праздники Мэтт, поразил их с
первого взгляда — огромный, с внушительным количеством комнат и пятью
спальнями, три из которых занимали Мэтт с детьми, а две ожидали появления
Офелии с Пип.
Когда они приехали, Ванессы и Роберта не было дома — они отправились
покататься на лыжах, — а Мэтт поджидал их в гостиной. В камине весело
пылал огонь, восхитительно пахло горячим шоколадом, а на столе стояло блюдо
с аппетитными сандвичами. Гостиная, обставленная строгой и элегантной
мебелью, привлекала своим уютом. Под стать обстановке был и сам Мэтт — в
узких черных брюках и пушистом сером свитере, он словно разом скинул десяток
лет. Он выглядел очень привлекательно, и сердце Офелии невольно дрогнуло. Ее
с каждым днем все сильнее тянуло к нему... и все же она боялась. Она
повторяла себе, что ничего не решено окончательно, что у нее еще есть время
оборвать их отношения, хотя и отдавала себе отчет, что этим больно ранит
его. Но лучше уж пережить разочарование, повторяла она про себя, чем вновь
погрузиться в ту бездну ужаса и отчаяния, которую оба слишком хорошо
помнили. Необходимость доверить свою судьбу другому человеку пугала ее
невероятно, хотя соблазн с каждым днем становился все сильнее. Офелию
терзали сомнения, и тем не менее она чувствовала, что нити, связывавшие их,
становятся все крепче. Теперь она уже просто не представляла своей жизни без
него. И несмотря на все свои страхи, понимала, что любит Мэтта, хотя боялась
в этом признаться.
— Ну как, не забыли захватить шлепанцы? &m
...Закладка в соц.сетях
