Жанр: Любовные романы
Тихая гавань
... еще притворялась моей
лучшей подругой! Как ты посмела родить от него ребенка и нагло лгать всем и
каждому, что обратилась в банк спермы? Да как у тебя только язык повернулся
говорить такое о Чеде?! И все только для того, чтобы вертеть его отцом! Ты
ведь знала, как он мучается из-за сына, и постаралась найти самое больное
место, да? Ты ведь даже не любила Теда, тебе просто нравилось играть с ним.
Ты никого не любишь, Андреа. Ни меня, ни Пип. И его ты тоже не любила. Зато
ты с радостью отобрала бы у меня сына — просто для того, чтобы показать
Теду, какая ты замечательная! А пока ты играла в свои игры, бедный мальчик
убил бы себя! Об этом ты подумала?! Но ведь тебе наплевать, правда? Какая же
ты дрянь! Хладнокровная, расчетливая стерва! Я тебя ненавижу, слышишь? Ты
уничтожила единственное, что у меня осталось... веру, что Тед любил меня...
это оказалось ложью... Но ты его не любила. А я... я любила его — любила
всегда. И не важно, что он часто обижал меня, что пропадал на работе,
забывая о том, что у него есть семья, — все равно я его любила! А вот
ты... Господи помилуй, Андреа, как ты могла?!
Офелии показалось, что она сейчас умрет прямо тут, на пороге этого дома, но
ей уже было все равно. Эти двое и так уже почти убили ее. Прошел всего год
со дня его гибели, но они своего добились. Ее жизнь кончена. Это их рук дело
— ее мужа и ее лучшей подруги. Даже сейчас Офелия отказывалась понимать, как
такое могло случиться.
— Но теперь предупреждаю, Андреа: держись подальше от нас. От меня и от
Пип! Не смей больше попадаться нам на глаза! И не звони, слышишь? Для меня
ты умерла! Тебя больше нет, понимаешь? Ни тебя, ни... ни его... слышишь,
Андреа?! — Голос ее оборвался, и Офелия зарыдала.
Андреа молчала. За все это время она не произнесла ни слова, не пыталась
ничего возразить, только крепко прижимала к себе ребенка, и было видно, что
она тоже вся дрожит. В душе Андреа сознавала, что Офелия права — она
заслужила такое отношение! Весь год ей не давала покоя мысль о том, куда Тед
дел ее злополучное письмо. Но шло время, о письме не было ни слуху ни духу,
и Андреа понемногу успокоилась, решив, что Тед успел уничтожить его.
Оказалось, нет. И теперь уж ничего не поделаешь. Оставалось только сказать
этой женщине, которая всегда была ей верным другом, прежде чем она уйдет из
их жизни навсегда, последние слова. Она обязана их сказать.
— Послушай меня... Я должна сказать тебе кое-что... Прости меня. Я
всегда буду казнить себя. Но Теда не вернешь. А малыш... по крайней мере у
меня остался Уильям... И он ни в чем не виноват...
— Мне нет никакого дела ни до тебя, ни до твоего ребенка.
Беда заключалась в том, что на самом деле все совсем не так, как говорила
Офелия. Она с ужасом понимала, что по-прежнему любит их... может быть,
именно поэтому ей и было так больно. Знать, что это ребенок Теда... Господи,
как он похож на него... куда больше, чем бедный Чед!
— Выслушай меня, Офелия. И постарайся понять, что я скажу. Тед так
ничего и не решил. Он сказал, что просто не представляет себе, как сможет
оставить тебя, ведь ты столько сделала для него, особенно в первые годы
вашего брака. Тед считал, что обязан тебе всем. Тед был эгоистом... делал
только то, что хотел... и вот он захотел меня. Сейчас я думаю, что для него
это была просто игра. В отличие от меня — я-то всегда хотела его. Мы с ним
очень похожи, понимаешь? Короче, когда вы с детьми как-то уехали во Францию,
я решила — теперь или никогда. Это был мой единственный шанс. И я его не
упустила. Да что там — если честно, я вцепилась в него обеими руками. А вот
Тед... да, конечно, он воспользовался удобным случаем, но не думаю, что он
меня любил. Скорее всего нет. Может быть, он никогда бы не оставил тебя. В
общем, не знаю. Тед так ничего и не решил. Он все колебался... поэтому я и
написала это проклятое письмо. Хотела уговорить его, убедить... впрочем, ты
и сама все уже поняла. Кто его знает... он вполне мог передумать и остаться
с тобой. Если честно, не знаю, способен ли он был вообще любить кого-то,
кроме себя. Ты же помнишь, каким самовлюбленным эгоистом он был. Теперь я
уже ни в чем не уверена. Любил ли он меня? Но если Тед и любил кого-то в
своей жизни, так это тебя. Во всяком случае, так он говорил. И мне кажется,
он сам в это верил. Лично я, если хочешь знать, всегда считала, что он вел
себя с тобой как полное дерьмо — уж ты-то всегда заслуживала большего! Но
тебя он любил — насколько он вообще был способен кого-то любить.
— Видеть тебя не хочу! Больше не смей мне звонить, слышишь? —
выплюнула Офелия.
Потом круто повернулась и на подгибающихся ногах заковыляла по дорожке к
своей машине. Двигатель, который Офелия забыла выключить, тихо урчал. Офелия
даже не оглянулась на стоявшую в дверях Андреа. Единственным ее желанием
сейчас было никогда в жизни больше не видеть эту женщину. Впрочем, Андреа и
сама уже все поняла. Она знала, что Офелия ее не простит. Глядя вслед
отъезжавшей машине, она тихо плакала. Что ж, по крайней мере ей хватило
мужества сказать Офелии правду — так, как она ее представляла. Тед и в самом
деле до последнего дня не знал, как ему поступить.
Возможно, он и вправду не любил ни одну из них, но Офелии незачем это знать.
Пусть думает, что он колебался, не в силах расстаться с ней, что испытывал к
ней теплые чувства и считал, что многим ей обязан. Впрочем, может быть, он и
вправду предпочел бы остаться с ней. И тогда она, а не Андреа осталась бы
победительницей в их женском поединке. Что ж, в конечном итоге они обе
проиграли. Тед, Чед, Офелия, Андреа, даже малыш Уильям. Все они проигравшие.
Тед погиб, так ничего и не решив, а письмо, вместо того чтобы отправиться в
корзину, попало в руки его вдове. Может быть, он именно этого и хотел?
Возможно, решил даже, что это было бы наилучшим выходом из сложившейся
ситуации? Теперь уже никто ничего не узнает. И все, что Андреа могла сейчас
сделать для Офелии, — это признаться, что муж ее так ничего и не
решил... и что возможно... только возможно... он все-таки любил ее —
насколько такой человек вообще мог кого-то любить.
Глава 21
Офелия не помнила, как доехала домой. Припарковав машину, она поднялась по
лестнице и вошла. Пип так и сидела на том же месте, крепко прижимая к себе
собаку.
— Что случилось? Где ты была? — Пип не поверила своим глазам —
мать выглядела еще хуже, чем когда уходила из дома, если, конечно, такое
можно себе представить.
Шатающейся походкой она добралась до своей спальни, потом ринулась в ванную,
и ее снова вырвало. Кое-как умывшись, Офелия без сил рухнула на кровать.
— Ничего, — пробормотала она, бессмысленным взглядом уставившись
куда-то в угол.
Ей казалось, что сердце у нее остановилось. Нет, оно не остановилось — его
просто вырвали у нее из груди. Это сделали они — он и Андреа. Через год они
все-таки прикончили ее. С трудом подняв голову, Офелия уставилась на дочь,
но не видела ее. Казалось, она вдруг ослепла. Пип похолодела — место ее
матери снова занял робот! Он вернулся, но только теперь внутри его будто все
перегорело...
— Я хочу спать, — все, что услышала Пип.
Неуверенной рукой Офелия выключила свет и откинулась на подушки, пустым
взглядом уставившись в темноту. Пип с трудом подавила рвавшийся из горла
крик. Она не осмелилась плакать — ей было страшно, что так будет еще хуже.
Повернувшись, она на цыпочках выскользнула из комнаты и, ринувшись в кабинет
отца, трясущимися руками схватилась за телефон. Когда наконец на том конце
сняли трубку, она уже рыдала. Захлебываясь слезами, Пип попыталась все
объяснить, но горло у нее сжало судорогой, и Мэтт сначала ничего не понял.
Только голос у него был упавший.
— Что-то случилось... с мамой что-то не так.
Мэтт наконец сообразил, о чем речь. И испугался еще больше. Он никогда не
слышал, чтобы Пип так отчаянно рыдала. Девочка была страшно напутана — даже
по телефону заметно, как сильно дрожит ее голос.
— Она ранена? — крикнул он первое, что пришло ему в голову. —
Что случилось, Пип? Ты звонила по телефону 911?
— Н-не знаю. Мне кажется, она сошла с ума. Она ничего не говорит.
Собравшись с духом, Пип рассказала о том, что произошло. Единственное, что
смог придумать Мэтт, — попросить Пип передать трубку Офелии. Но когда
Пип помчалась за матерью, оказалось, что дверь в ее спальню заперта. На стук
никто не открывал. Когда Пип снова взяла трубку, она совсем пала духом. Она
рыдала так, что у Мэтта мурашки побежали по спине. Сначала он даже подумал
позвонить в полицию и попросить их взломать дверь, но потом испугался.
Поколебавшись немного, он попросил, чтобы Пип снова постучалась к матери,
сказав, что подождет.
Пип стучала долго. Спустя какое-то время ей послышался слабый звук, словно
что-то упало. Потом дверь спальни медленно приоткрылась. На пороге стояла
Офелия. Лицо у нее было такое, словно она долго плакала и сейчас еще с
трудом сдерживает слезы. Но теперь по крайней мере вид у нее казался не
таким безумным, как полчаса назад.
Пип в полном отчаянии разглядывала ее. Потом осторожно тронула за руку,
словно желая убедиться, что перед ней действительно ее мать.
— Мэтт звонит, — дрожащим голосом пролепетала она. — Он хочет
с тобой поговорить.
— Скажи ему, что я очень устала, — прошептала Офелия, глядя на
дочь с таким видом, словно видела ее впервые. — Прости... прости
меня... — До нее словно только что дошло, что она делает со своим
теперь уже единственным ребенком, но в этом тоже виноваты они! Это они
довели ее до такого состояния! — Извинись и объясни, что я не могу
сейчас подойти к телефону. Я позвоню ему завтра утром.
— Мэтт сказал, что, если ты откажешься, он немедленно приедет.
Офелия уже открыла рот, чтобы сказать, что ей вообще не следовало ему
звонить, но внезапно осеклась и только тяжело вздохнула — ведь Пип просто
некому больше позвонить...
Так ничего и не сказав, Офелия вернулась и сняла трубку параллельного
телефона. В комнате по-прежнему стояла темень, но Пип разглядела валявшуюся
на полу лампу — видимо, Офелия случайно задела ее, когда вставала с постели.
Наверное, это и был тот звук, который она слышала из-за двери.
— Алло... — Ее голос напоминал голос умирающей, и Мэтт понял, что
дело плохо. И испугался больше, чем Пип.
— Офелия, что произошло? Пип перепуталась до смерти. Может быть, мне
приехать?
Офелия нисколько не сомневалась, что он так и сделает. Все, что ей нужно
было, — это сказать
да
, но сейчас она не хотела никого видеть. Ни
Мэтта. Ни даже Пип. Только не сейчас! Как хорошо было бы вообще никого не
видеть, промелькнуло у нее в голове. Такой безумно одинокой она еще не
чувствовала себя никогда, даже в тот день, когда узнала о гибели мужа.
— Со мной все в порядке, — неуверенно прошептала она. — Не
нужно приезжать.
— Скажите же наконец, что произошло? — резко спросил Мэтт.
— Не могу, — прошелестела она. — Только не сейчас.
— Я хочу, чтобы вы рассказали мне, что случилось, — настаивал
Мэтт. Офелия покачала головой. Мэтт готов был поклясться, что услышал в
трубке сдавленное рыдание, и весь покрылся холодным потом. — Я сейчас
приеду.
— Прошу вас, не надо. Я хочу побыть одна, — уже почти нормальным
голосом прошептала Офелия.
Да что с ней?! Похоже, она в истерике или страшно чего-то боится. Он был в
полной растерянности. Нужно что-то делать, но что? Он не знал.
— Послушайте, Офелия! Подумайте о Пип!
— Я знаю... знаю... простите... мне очень жаль. — Теперь она уже
плакала не переставая.
— Офелия, мне бы не хотелось показаться навязчивым, но... может быть,
мне лучше приехать? Дьявольщина, если бы только я знал, что происходит?!
— Простите... я сейчас не могу об этом говорить.
— Вы сможете взять себя в руки?
В трубке раздался какой-то странный звук, словно у Офелии лязгнули зубы.
Даже на таком расстоянии Мэтт почувствовал, что дело совсем плохо. Но самое
ужасное, что он понятия не имел, что же случилось. Может, праздники
виноваты? Возможно, психика Офелии, и без того надломленная, просто не
смогла вынести осознания двойной потери? Но он не догадывался о главном —
теперь Офелия знала, что потеряла не только мужа и сына, но и все свои
иллюзии. Вынести такое оказалось свыше ее сил.
— Не знаю, — прошептала она в ответ.
— Может, позвонить кому-нибудь... попросить помочь? — Мэтт все еще
гадал, не позвонить ли по телефону 911.
Можно было бы позвонить Андреа, ведь она как-никак ее самая близкая подруга,
но тут какое-то шестое чувство, которому он раньше не доверял, подсказало
ему, что лучше никому не звонить.
— Нет, нет, не надо. Со мной все будет в порядке... просто нужно какое-
то время.
— Неужели у вас нет ничего... каких-нибудь таблеток, наконец, чтобы
успокоиться?
Честно говоря, ему самому не нравилась эта идея. Представив себе
наглотавшуюся таблеток Офелию, одну в доме, когда рядом никого, кроме Пип,
Мэтт тяжело вздохнул.
Его слова подействовали на Офелию как удар кнутом.
— Мне не нужно никаких таблеток! Я и так уже мертва! Они убили
меня! — Теперь она снова рыдала в голос.
— Кто?! Кто убил вас?
— Не хочу... К чему теперь об этом говорить? Теда все равно уже нет.
— Знаю... — Все оказалось гораздо хуже, чем он мог себе
представить. На мгновение в голове у Мэтта мелькнула дикая мысль, что она
напилась.
— Нет, вы не поняли — он ушел. Навсегда! Рассеялся как дым! И наш брак
тоже. Теперь я уже гадаю, а был ли он вообще? — То, что рассказала ей
Андреа, уже ничего не значило.
— Понимаю, — тихо проговорил Мэтт больше для того, чтобы успокоить
Офелию.
— Ничего вы не понимаете! Да и я тоже. Видите ли... я нашла письмо.
— От Теда?! — По голосу Мэтта чувствовалось, что он потрясен. —
Предсмертную записку? — У него вдруг мелькнула ужасная мысль: а что,
если он подстроил двойное самоубийство?! Это все объясняет! Так вот почему
Офелия в таком состоянии! Господи, любая женщина на ее месте просто сошла бы
с ума!
— Это не самоубийство, а... убийство.
Ему вдруг показалось, что она бредит. Но теперь он уже почти не сомневался,
что произошло что-то ужасное.
— Офелия, послушайте, вы сможете потерпеть до утра?
— А что, у меня есть выбор? — горько усмехнулась она. Голос у нее
был, как у умирающей.
— Выбора нет — во всяком случае, пока у вас на руках Пип. А решить вам
нужно только одно: хотите ли вы, чтобы я приехал, или нет?
И вдруг ему страшно не захотелось никуда ехать. Но не объяснять же это
Офелии, сердито подумал он, тем более когда она в таком состоянии?! Ничего,
это подождет.
— Я потерплю до утра, — прошептала она. Какая теперь разница? Для
нее — никакой...
— Я хочу, чтобы завтра вы с Пип прямо с утра приехали ко мне. —
Именно так они и планировали. Но теперь Мэтт сильнее, чем когда-либо, хотел,
чтобы она приехала. А если она откажется, тогда он приедет к ней, решил он.
— Не знаю, смогу ли я. — Офелия не кривила душой — она и в самом
деле просто не могла представить себе, как сядет за руль и поедет в Сейф-
Харбор.
Впрочем, Мэтт тоже уже об этом подумал, и ему стало страшно. Она явно не в
том состоянии, чтобы вести машину.
— Что ж, тогда я сам приеду. Я позвоню утром. И еще позвоню через час —
узнать, как вы себя чувствуете. Может быть, сегодня вам лучше не брать к
себе Пип? Похоже, вам сейчас лучше немного побыть одной. Да и для Пип это
тоже тяжело. — Скорее всего ей уже тяжело, мрачно подумал Мэтт.
— Я спрошу у нее. Пусть будет, как она сама захочет. Только не надо
сегодня больше звонить. Со мной все будет в порядке, честное слово.
— Вы меня не убедили, — пробурчал Мэтт. Чувствовалось, что у него
все еще тревожно на душе. — Ладно, а теперь дайте мне поговорить с Пип.
Офелия позвала Пип к телефону, но Пип сняла трубку в кабинете отца. Мэтт
заставил ее пообещать, что, если что-нибудь случится, она непременно ему
позвонит. А если будет совсем плохо, пусть сразу набирает 911.
— Знаете, по-моему, сейчас она выглядит немного получше, —
отрапортовала Пип.
Повесив трубку, она снова заглянула к матери. Офелия как раз протянула руку,
чтобы погасить свет. Лицо ее все еще заливала смертельная бледность, но она
уже оправилась настолько, что даже попыталась успокоить немного Пип.
— Прости... не знаю, что со мной. Наверное... я просто немного
испугалась.
Больше она не нашлась что сказать. Да и как объяснить дочери, что произошло?
Ни за что! Она не должна ни о чем знать! И о том, что малыш Уильям — ее
сводный брат, тоже.
— И я, — еле слышно прошептала Пип. Взгляды их встретились, и Пип
кинулась в объятия матери. Руки Офелии были холодны как лед, и Пип осторожно
натянула ей на плечи одеяло. — Принести тебе что-нибудь, мам? — Не
дожидаясь ответа, Пип сунула ей в руку стакан воды, и Офелия заставила себя
сделать глоток, чтобы не огорчать Пип.
Она уже успела понять, что ребенок до смерти перепугался, и ее терзали
угрызения совести. Наверное, она была на грани безумия... вернее, едва не
переступила эту грань.
— Со мной все в порядке. Может, останешься здесь? Пип радостно закивала
и исчезла. Офелия со вздохом натянула на себя ночную рубашку и скользнула в
постель. А через минуту появилась Пип в своей любимой пижаме с вышитой на
груди собачкой. Они долго лежали, тесно прижавшись друг к другу, и тут
раздался телефонный звонок. Это был Мэтт. Пип сообщила, что у них все в
порядке. А поскольку голосок у нее был не такой убитый, как раньше, Мэтт
решил, что, вероятно, так оно и есть. И все же на душе у него оставалась
тревога — что-то подсказывало ему, что в эту ночь им вряд ли удастся уснуть.
Прежде чем попрощаться, Мэтт взял с Пип слово, что завтра они обязательно
увидятся. И вдруг, повинуясь какому-то непонятному порыву, буркнул в трубку:
— Я тебя люблю. — Мэтт сам не понимал, что его заставило
произнести эти слова. Но он чувствовал, как ей нужно это услышать... так же
сильно, как ему — сказать об этом.
Пип снова юркнула в постель к матери и закрыла глаза. Но они еще долго не
могли уснуть. Пип то и дело открывала глаза, чтобы бросить взгляд на мать.
Свет в спальне, который Офелия решила оставить, чтобы отогнать прочь
терзавших ее демонов, горел до самого утра.
А у Мэтта День благодарения прошел совершенно по-другому. Он решил, что
попросту забудет о нем — собственно говоря, так он и делал все годы. Мэтт
долго работал над портретом Пип, а когда наконец, отложив в сторону кисть,
придирчиво оглядел картину, то остался очень доволен. Потом, вдруг
почувствовав, что голоден как волк, приготовил сандвичи с тунцом. Отчего-то
ему даже приятно делать вид, что никакого Дня благодарения не существует.
Ведь тот же самый сандвич, но только с индейкой был бы своего рода данью
празднику, но Мэтт твердо решил, что никаких уступок не будет. Он мыл
посуду, когда в дверь внезапно постучали. Мэтт озадаченно нахмурился — он
никого не ждал. С соседями он не поддерживал отношений и понятия не имел,
кто это мог быть. Наверное, ошиблись домом, решил он.
Вначале Мэтт решил не открывать, но стук повторился. Раздраженно фыркнув,
Мэтт распахнул дверь и увидел перед собой незнакомое лицо. На крылечке
переминался с ноги на ногу долговязый молодой человек, темноволосый и
кареглазый. Лицо его украшала аккуратная бородка. Мэтт озадаченно нахмурился
— ему вдруг показалось, что он где-то видел это лицо. Но где? И вдруг его
точно ударило — в зеркале, только очень много лет назад! Голова у Мэтта
пошла кругом, ему внезапно показалось, что он спит и видит сон. Парень был
до жути похож на него самого, только совсем еще молодого. Он явился сюда,
словно призрак из далекого прошлого. Но тут юноша заговорил, и Мэтт вдруг
почувствовал, как горло у него сжимается судорогой.
— Папа? — неуверенно пробормотал парнишка.
Это был Роберт. Господи, да ведь ему было всего двенадцать, когда они
виделись в последний раз! Роберт... его единственный сын, выросший вдали от
него. Мэтт не сказал ни слова — просто молча шагнул к нему и крепко прижал
парнишку к груди, так крепко, что дыхание у него перехватило. Он понятия не
имел, как Роберту удалось отыскать его и почему он вдруг решился на такой
шаг. Но сейчас Мэтт не хотел об этом думать.
— Боже милостивый! — прохрипел он, слегка отодвинувшись и все еще
не веря своим глазам. Конечно, Мэтт всегда надеялся, что рано или поздно это
произойдет. — Каким ветром тебя сюда занесло?
— Я тут проездом в Стэнфорд. Слушай, знаешь, сколько я тебя искал?
Задевал куда-то твой адрес. Спросил у мамы она сказала, что не знает.
— Она так сказала?! — Заметив, что они все еще стоят на пороге, Мэтт
потянул сына в дом. С лица его не сходило потрясенное выражение. —
Садись, — буркнул он, махнув рукой в сторону потрескавшегося от
старости и соленого воздуха кожаного дивана, и Роберт с улыбкой уселся. Он
тоже был рад увидеть отца. Он ведь поклялся, что отыщет его, и сдержал свое
слово.
— Мама сказала, что потеряла с тобой связь, когда ты вдруг перестал нам
писать, — тихо объяснил Роберт.
— Ничего не понимаю... Она ведь каждое Рождество посылает мне открытку.
Так что ей прекрасно известно, где я живу.
Роберт вдруг как-то странно взглянул на отца, и Мэтт почувствовал, как к
горлу подкатила тошнота.
— Мама сказала, что уже много лет ничего не знает о тебе.
— Господи... да ведь я писал вам еще три года после того, как вы с
Ванессой почему-то перестали отвечать, — с потрясенным видом прошептал
Мэтт.
— Это не мы перестали писать, а ты, — бросил Роберт. Он тоже явно не понимал, что к чему.
— Да нет же, я писал вам все время! А потом ваша мать сообщила, что вы,
дескать, забыли меня, что у вас теперь есть Хэмиш и что будет лучше, если я
навсегда уйду из вашей жизни. Но я все равно продолжал писать и писал еще
несколько лет, но вы упорно молчали. Кстати, мама спрашивала моего согласия,
чтобы он вас усыновил, но. я отказался. Что бы ни произошло, вы ведь мои
дети и останетесь ими навсегда. Потом, после трех лет молчания, я наконец
сдался и перестал писать. Но с вашей матерью мы все время поддерживали
связь. Она писала, что вы оба счастливы и пусть, дескать, так и остается.
Ну... вот так все и получилось.
Весь вечер они занимались тем, что собирали воедино кусочки этой
головоломки, каждый рассказывал другому о том, что знал сам. Впрочем, все и
так было ясно: Салли перехватывала их письма. Мэтту она сообщила, что дети
хотят забыть о нем, потому что Хэмиш заменил им отца, а детям — что у отца
своя жизнь, где им нет места. Возможно, что и ее нынешний муж услышал от нее
подправленную версию событий. Во всяком случае, она хладнокровно и
расчетливо на шесть долгих лет лишила его возможности общаться с детьми.
Блестящий, почти гениальный план, учитывая, что все годы никому из них и в
голову не могло прийти, что их обманули.
Роберт сказал, что пытается отыскать его чуть ли не с сентября. Ему удалось
напасть на след Мэтта только три дня назад. Бедный парнишка боялся только
одного — что отец укажет ему на дверь. Все годы он тщетно ломал голову над
тем, почему Мэтт вдруг решил вычеркнуть их из своей жизни. Роберт никак не
мог понять, в чем они с сестрой провинились, и долго робел, опасаясь, что
отец даже сейчас не захочет видеть его.
Когда весь ужас предательства дошел до них, отец с сыном не смогли сдержать
слез. Обнявшись, они долго сидели молча. К тому времени как все тайны и
недомолвки остались наконец позади, уже давно стемнело. Роберт показал отцу
фотографию Ванессы, за шесть лет превратившуюся в очаровательную
светловолосую девушку. Ей уже исполнилось шестнадцать. У Роберта был ее
телефон. Посовещавшись, они решили позвонить ей немедленно.
— У меня для тебя сюрприз, — таинственно проговорил Роберт сестре,
едва не лопаясь от возбуждения при м
...Закладка в соц.сетях
