Жанр: Любовные романы
Начать сначала
...ее в Кучи. Однако по прибытии на
базу Ральф совершенно растерялся, сразу же наткнувшись на Кампобелло,
который чуть ли не с кулаками набросился на Пакс, Ральф все-таки сгреб
сержанта за плечи и хорошенько потряс:
— Бога ради, парень. Остановись. Ты что, не видишь, в каком она
состоянии?
— Тем лучше, черт бы ее побрал, — заорал сержант, слезы градом
катились по его лицу, он все еще трясся, отходя от того, что сам же
наговорил Пакс. В основном он повторил то, что уже сказал Ральфу по
телефону, но на этот раз вложил в свои слова еще больше яду. — Может,
вам интересно, в каком состоянии он?
— Пожалуйста. — Пакстон упала на колени, всхлипывая, она Начала
икать. Кампобелло, побледнев, наблюдал за ней. — Пожалуйста,
перестаньте... я любила его.
И тут внезапно наступила тишина. Новобранцы глазели издали, гадая, что там у
них происходит. Кампобелло, бледный, дрожащий, вырвался из лап Ральфа, а
Пакстон поднялась на ноги и смерила его гневным взглядом.
— Я любила его. Вы можете это понять? — тихо сказала она, и
сержант заплакал.
— Я тоже любил его. Я бы умер за него. Он спас мою жизнь в такой же
проклятой дыре... я ничем не смог помочь ему на этот раз.
— Никто ничего не мог поделать, приятель, — пробормотал Ральф,
отпуская его, — тут никто никому не может помочь. Это просто случится —
или минует. Только посмотри на тех ребят, которые так чертовски
осторожничают, а в тот самый день, когда приходит пора отправляться домой,
они схлопочут пулю. А другой пьянствует и плевать на все хотел — так он-то
вернется без царапинки. Судьба. Рок. Провидение. Называй как хочешь, но не
стоит никого обвинять, этим ничего не изменишь.
Кампобелло понимал, что Ральф прав, но это как раз и сводило его с ума.
Требовалось свалить на кого-нибудь вину за гибель Билла. Слишком много
товарищей Тони уже погибло, а теперь и капитан, которого он любил, который
спас ему жизнь, и сколько раз они вместе пили и веселились, были приятелями,
даже друзьями, и вот его нет, кто-то должен ответить за это.
Кампобелло отчаянно хотел во всем обвинить Пакстон.
Ральф принялся негромко объяснять, зачем они явились сюда, и Кампобелло не
на шутку удивился.
— Не могли бы вы помочь нам? Она совершенно права. Не надо, чтобы эти
вещи попали домой, к жене.
Тут сержант сердито глянул на Пакстон и вновь наполнился ядом, но Пакетов
уже стояла на ногах, сокрушенная, но не сдающаяся.
— Боитесь попасться? Так оно выходит? — спросил он.
— Нет. — Пакстон покачала головой. — Не хочу причинять боль
ей и девочкам. Билл любил ее и детей тоже. Зачем же так поступать с ними? Мы
порой говорили, что поженимся. Но теперь не надо, чтобы кто-нибудь знал про
это. — И тут, хотя она вовсе не была обязана отчитываться перед
сержантом, она рассказала ему, что случилось с ее отцом. — Он разбился
в своем самолете вместе с другой женщиной, и маме придется прожить остаток
жизни, помня об этом, а в один прекрасный день брат рассказал об этом и мне,
только я так и не поняла, зачем он это сделал. Мы все растерялись, хотя, что
касается наших родителей, мы в общем-то были в курсе, и все-таки вышло
нехорошо. Нам не следовало этого знать, и его семье тоже не надо, довольно
того, что он погиб. Я должна забрать свои вещи.
— Какие? — Он глядел на нее с подозрением, не желая отрекаться от
своей ненависти.
— Три сборника стихов, которые я надписала, пачка фотографий, письма.
Все остальное не важно. — На минутку она запнулась. — Я купила ему
такие потешные штанишки на Рождество, и он припрятал где-то Локон моих
волос. Думаю, это надо забрать в первую очередь.
— Все-таки почему вы так решили? — повторил он, подходя к ней
вплотную, по-прежнему не веря, что она действует не из эгоистических
побуждений.
— Я уже сказала. То, что произошло, достаточно скверно для нас всех.
Она не должна узнать.
И тут на мгновение, но всего только на мгновение, сержант поверил, что
Пакстон не так уж плоха, но от этого ему стало чересчур больно. Ему
сделалось очень больно при мысли, что Билл Квинн и вправду любил ее, что он,
может быть, погиб за нее или, во всяком случае, мог бы это сделать. Все они
так устали, растерялись, обозлились, все пробыли во Вьетнаме чересчур долго,
и Квинн, и Кампобелло, и Ральф, и даже Пакстон.
— Вы теперь вернетесь домой? — спросил Кампобелло, совершенно
забыв про Ральфа. Пакстон ответила ему, и слезы вновь хлынули из ее глаз.
— Не знаю, — бессильно пожала плечами. — Наверное.
Он кивнул.
— Пойду разберу его вещи. Подождите здесь.
Он ушел на полчаса. Все это время Пакстон плакала, а Ральф курил одну
Руби
Квин
за другой, пока сержант не вернулся с небольшим свертком.
— Я собрал книги, фотографии, письма и трусы Волос я не нашел, но раз
их там нет, все в порядке.
Пакстон подумала, не осталась ли прядь на теле Билла, когда тот погиб, но не
осмелилась предположить это вслух, чтобы не злить Кампобелло еще сильнее.
— Спасибо, — тихо откликнулась она, стараясь совладать с собой и
принимая из его рук небольшой пакетик, такой жалкий — все, что уцелело от ее
великой любви к Биллу Все, что осталось от их грез и надежд Словно город,
сожженный военными в попытке выкурить вьетконговцев, их чувства обратились в
золу и пепел.
Кампобелло стоял на месте, наблюдая, как они с Ральфом возвращаются к джипу,
а потом повернулся и крикнул.
— Эй!
Он не хотел произносить имя Пакстон, но она обернулась и посмотрела на него,
на человека, который ненавидел ее и винил в смерти Билла.
— Мне очень жаль, — дрожащими губами выговорил Тони.
Пакстон не поняла, жалеет ли он о том, что так жестоко обошелся с ней, или
только о смерти Билла, но в любом случае Пакстон сочувствовала ему.
— Мне тоже, — отозвалась она, садясь в машину, и Тони все еще
смотрел им вслед, когда машина выехала с базы, направляясь в Сайгон.
Глава 17
— Пора тебе двигать, малышка. — Ральф стоял посреди комнаты
Пакстон в
Каравелле
, а она, сидя на кровати, глядела на него, воинственно
сложив руки на груди. Неделю назад принял присягу Ричард Никсон, месяц назад
погиб Билл, и вот теперь она должна уехать. — Пойми, у тебя тут ничего
не осталось Шесть месяцев прошло Газета требует тебя назад.
Билл не вернется. А эти чертовы телетайпы скоро просто сведут меня с ума.
Они хотят, чтобы ты вернулась, Пакс. Ты просидела здесь уже семь месяцев
Пора тебе ехать.
— Но почему? Ты-то живешь здесь уже несколько лет.
— Я — другое дело. У меня здесь работа, дома меня никто не ждет. Я там
никому не нужен. Родители умерли, с сестрой я не виделся уже лет десять, а
здесь живу с женщиной, которую люблю и у которой от меня будет ребенок У
меня есть причины здесь оставаться, а у тебя — нет. И потом, ты стала какой-
то чокнутой Вроде тех парней, которые слишком долго сидели в туннелях.
Поезжай домой, подыши воздухом, расслабься, а если тебе так безумно здесь
понравилось, добейся, чтобы тебя прислали снова, хотя лучше пусть пошлют кого-
нибудь другого. Если ты сейчас не выберешься из этого ада, сделаешь
глупость.
Пакстон уже побывала на двух выездах с Нигелем и Жан-Пьером, и Ральф заметил
по тому, как она стала писать, что Пакстон слишком переутомилась и вряд ли
сможет что-нибудь сделать для самой себя и для других.
— Выбирайся отсюда, я тебе говорю. Или Я вызову людей из твоей газеты, чтобы тебя увезли силой.
Ральф знал, что Пакстон перестала следить за тем, что ест, и успела
заработать тяжелую форму дизентерии, так что теперь у нее была страшная
слабость, и она еле держалась на ногах. С тех пор как погиб Билл, она
выглядела ужасно Она тосковала, но старалась скрыть это от других. У нее был
вид тяжелобольного человека, который переносит свой недуг на ногах, медленно
умирает, но не желает этого признавать.
— Подумай сама! Надо же быть разумной. Я должен отослать тебя домой.
Или мне придется запихать тебя в самолет насильно. А твои люди из газеты
готовы на все. Твой редактор из Сан-Франциско очень оригинально предложил
мне позвонить нашему послу и попросить, чтобы он выставил тебя из Сайгона,
раз ты не хочешь уезжать сама.
— Хорошо. Я еду. Вы победили.
— Боже мой! — Ральф с облегчением вздохнул. Он очень волновался за
Пакстон. Недавно на распродаже он столкнулся с Кампобелло, тот, правда, уже
немного поостыл. И все же им всем это обошлось слишком дорого. —
Прекрасно, когда же?
Может быть, прямо завтра?
— А что так скоро? — Она старалась выиграть еще несколько дней.
Уезжать не хотелось. Возможно, потому, что здесь погиб Билл. Остаться в
Сайгоне — значит остаться в той комнате, где они жили вместе, рядом с
рестораном, куда они ходили.
— А почему бы и не завтра? — ответил Ральф. — Я достану тебе
билет на утро.
Свободная птица
улетает до обеда. Я думаю, тебе стоит
лететь на ней.
— Ты просто хочешь поскорее от меня избавиться. — Она улыбнулась
сквозь слезы.
Уезжать не хотелось, Пакстон был дорог этот город, люди, которых она здесь
узнала, даже его шум и дым. Она по-своему начинала любить его.
— Просто меня очень беспокоит то, как ты пишешь, — поддразнивал ее
Ральф. — Мне не видать Пулитцеровской премии, если ты будешь здесь
болтаться.
— Но ты приедешь ко мне в Сан-Франциско? — грустно спросила
Пакстон.
— А ты собираешься осесть там? — Ральф заметно успокоился, видя,
что она действительно согласна уехать завтра же.
— Наверное. Еще не знаю. Если мне дадут работу в газете.
Он радостно улыбнулся. За эти семь месяцев он успел полюбить ее, как младшую
сестренку, и понимал, что ему будет ее недоставать.
— Они же не круглые дураки. Конечно, они тебе Что-нибудь предложат.
Леди, вы чертовски хороший репортер! :
— Услышать такое от тебя — это кое-что. — В голосе Пакстон
слышалась благодарность и даже благоговение. — Господи, как мне будет
тебя не хватать! Давай пообедаем сегодня вместе.
— Идет.
Он приехал один, оставив Франс и ан одних дома. Ральф часто так делал, он не
любил, когда Франс слишком много болтает с другими репортерами, но главное —
сегодня он хотел побыть вдвоем с Пакстон.
— Все нормально? — Серьезно спросил он после второй рюмки.
— Кажется, да, — сказала она и оглянулась на зеркало, как будто
надеялась там прочитать ответ. — Не знаю... — Она посмотрела на
Ральфа. — Как ты думаешь, человек может остаться прежним, побывав
здесь?
— Нет, — с уверенностью ответил Ральф, — не может.
Некоторым удается это скрывать. Но может быть, ты пробыла тут недолго и не
успела измениться по-настоящему.
— Кажется, уже успела.
Ральф и сам этого боялся. Боялся за нее.
— Возможно, тебе; только так кажется. Из-за Билла, — заметил он.
Ральфу приходилось видеть во Вьетнаме немало сломленных людей. Наркотики,
венерические болезни, ранения, постоянное ощущение опасности и вообще
странное воздействие этих мест на душу человека. Сама по себе прекрасная,
эта земля вызывает чувство, как будто пребывание людей тут неуместно,
рождает ощущение безысходности, смятение. И все же он надеялся, что Пакстон
еще не успело коснуться отравляющее воздействие этой страны, что она не
успела полюбить ее настолько, что будет не в состоянии забыть. — Лучше
всего для тебя сейчас — вернуться. Жизнь продолжается. — Он снова
улыбнулся, но Пакстон не ответила на улыбку.
— Вернуться — возможно, это лучший выход для всех. Может быть, и ты когда-
нибудь так сделаешь, — тихо сказала она. — Как бы мне хотелось,
чтобы ты тоже был там, а не здесь — мне тяжело было бы туда возвращаться.
Как говорить людям о том, что здесь происходит?
— У тебя дома знают про Билла?
Пакстон отрицательно покачала головой. Она никому не писала об этом. Ждала,
что он разберется в своих отношениях с Дебби. Возможно, в конце концов он
так и не решился бы порвать с ней. Этот вопрос так и остался у них
нерешенным.
— Теперь я вряд ли им что-нибудь скажу. Какой смысл?
Ральф кивнул. В их сайгонской жизни было немало такого, о чем невозможно
рассказать.
Они просидели до четырех утра. А через несколько часов Ральф вернулся, чтобы
проводить Пакстон в аэропорт. У нее в руках была небольшая сумочка — та
самая, с которой она приехала во Вьетнам. И чемодан был тем же, и боль в
сердце, только боль стала значительно острее. Теперь она потеряла во
Вьетнаме двоих. И все же, несмотря ни на что, начинала любить эту землю:
— Пакс, прошу тебя, забудь это место как можно скорее, — сказал на
прощание Ральф. — Так будет лучше для тебя. Если ты этого не сделаешь,
тебе крышка.
В глубине души Пакстон чувствовала, что он прав. Но в то же время знала, что
не сможет ничего забыть. Потому что она сама этого не хотела.
— Береги себя, Ральф. Будь осторожен. — Она крепко обняла
его. — Знаешь, я тебя очень люблю.
Когда он высвободился из ее объятий, у него в глазах стояли слезы.
Последнее, что Ральф сказал, прежде чем Пакстон поднялась по трапу, было:
— Я тоже люблю тебя, Дельта-Дельта.
Прошло семнадцать часов, и Пакстон, летевшая самолетом компании
Уорлд
эруэйз
, приземлилась в аэропорту Окленд.
Во время перелета она не раз пыталась заговорить с возвращавшимися домой
военными, но все они оказались до того измучены и изнурены и к тому же
несколько обескуражены этим возвращением, что им не хотелось ни с кем
разговаривать, даже с миловидной хрупкой блондинкой, какой была Пакси. Они
так давно мечтали об этом дне, но теперь даже боялись осуществления мечты.
Что они будут говорить там, дома? Как можно кому-то объяснить, что ощущаешь,
убивая человека? Как рассказать, что чувствуешь, когда убиваешь человека
своими руками — накалываешь на штык или стреляешь в лицо, а потом
обнаруживаешь, что это женщина? Как поведать о девятилетнем мальчике,
бросившем ручную гранату и убившем твоего товарища, и 6 том, как ты бросился
за ним в кусты, вытащил и убил? Или о закатах в горах, о буйной зелени
Вьетнама, о его звуках и запахах, о людях, о девушке, которая не может даже
выговорить твоего имени, но ты все равно твердо знаешь, что любишь ее...
Итак, большую часть пути все молчали.
Выйдя из самолета как была — в своих блузке и юбке, с завязанными в конский
хвост волосами, в стоптанных сандалиях, — Пакстон никак не могла
поверить, что она вернулась домой. Да это и не было ее домом. Дом остался в
Сайгоне, в гостинице
Каравелла
, разве можно считать домом то место в
Беркли, где они жили с Питером? Или дом Вильсонов? И тем более дом матери в
Саванне.
Только теперь, выйдя из самолета, Пакс поняла, что дома у нее больше нет.
Стоявший рядом парень, военный, взглянул на нее, кивнул и прошептал:
— Как это странно, возвращаться домой из Вьетнама...
И она поняла его, потому что тоже прилетела оттуда.
Эд Вильсон прислал за ней лимузин, и Пакстон не торопясь отправилась в
редакцию. Она и не ожидала такого приема, который ей закатили, — ее
встречали как героя, вернувшегося из дальних стран. И редакторы, и люди,
которых она совершенно не знала, пожимали ей руку, твердили о необыкновенно
трудной работе, которую она проделала в Сайгоне. Они ошеломили Пакстон,
которая совершенно не понимала, что они хотят этим сказать. Но она
благодарила их — по щекам текли слезы. Наконец прием закончился, и она
осталась наедине с Эдом Вильсоном.
Он смотрел на нее испытующе, догадываясь о том, какое страшное воздействие
оказал на нее Вьетнам. Пакс изменилась, похудела, осунулась, хуже того, в
глазах появилось нечто испугавшее его. Нечто грустное, взрослое и мудрое.
Она видела войну, видела, как умирают люди.
— Тебе пришлось нелегко, — сказал он, ни о чем не спрашивая.
Уголки ее губ дрогнули, она кивнула.
— Я рада, что побывала там. — Она и в самом деле так считала. Из-
за Билла, из-за Ральфа, из-за себя самой. И еще потому что" как ни
странно, в этом она видела свой долг перед Питером и перед страной.
— Предлагаю тебе съездить домой и немного прийти в себя. Отдохни и
принимайся за дело. Пиши что хочешь. Ты прекрасно справилась с заданием, но
теперь, я думаю, лучше вернуться к старым темам.
Пакстон была тронута, ей и самой хотелось того же, но ее интересовал еще
один вопрос. Что будет с той колонкой, которую она вела, присылая материалы
о Сайгоне.
— А
Вьетнамские репортажи
? Их будет продолжать кто-то другой?
Эд с улыбкой покачал головой. Все они, журналисты, такие — относятся к своим
колонкам, как к собственным детям.
— Никсон обещает прекратить войну. А пока она не Кончилась, думаю, мы
обойдемся репортажами
Ассошиэйтед Пресс
из Сайгона.
— Да, там работают отличные ребята, — сказала Пакстон, думая о
Ральфе.
Эд Вильсон гордо улыбнулся.
— Ты была одной из них, Пакстон, — сказал он. — Ты приятно
удивила меня. Я и не предполагал, что из тебя может выйти такой репортер.
Я-то думал, ты через месяц сбежишь, перепугавшись до смерти.
— Сначала я действительно боялась, но по крайней мере знала, что делаю
что-то полезное.
— Ну конечно. А последнее время я стал опасаться, что мы здесь в Сан-
Франциско больше тебя не увидим. — Он нахмурился. — Вообще-то чего
ты там так задержалась?
На миг Пакстон растерялась, не зная, что сказать. Человек, которого она
любила, погиб, а другой...
— Я... Я так вошла в эту жизнь... Нелегко было бросить все и уехать.
— Ну я так и думал. Хорошо, теперь отдыхай, возвращайся через пару
недель, когда придешь в форму.
Интересно, когда это будет
, — подумала она и взглянула на часы,
вспомнив, что ей еще нужно найти комнату в гостинице.
Однако оказалось, что в редакции об этом уже позаботились.
— Мы заказали тебе номер в
Фермонте
. Марджори хотела, чтобы ты
остановилась у нас, но я подумал, что тебе сейчас надо как следует
отдохнуть, и лучше бы ни от кого не зависеть. — В разговоре с Марджори
он добавил еще, что Пакс могла привезти из Вьетнама какую-нибудь болезнь,
так что будет лучше, если она остановится не у них, а где-то еще.
Ей предоставили машину и шофера; Вильсоны пригласили на обед. Однако к этому
времени начала сказываться девятичасовая разница во времени, и Пакстон с
трудом сдерживалась, чтобы не заснуть, глаза так и слипались. Но все же это
была волнующая встреча. Пакстон понимала, что все ждут от нее рассказа о
том, как погиб Питер, но она и сама толком ничего не знала. Во время обеда
Габби без умолку болтала о том, какой умницей стала Марджи, каким бойким
карапузом малыш Питер, расписывала свой замечательный дом — обои от
Бруншвига, в спальне голубые занавески. Пакстон так устала, что дважды за
время обеда по ошибке назвала ее Дебби. Как будто не могла взять себя в
руки. Все вокруг казались совершенно чужими. За семь месяцев они стали так
далеки. И Пакстон приходилось сдерживаться, чтобы не разрыдаться у них на
глазах, настолько ее душило желание встать и заявить, что она больше не в
силах выносить всего этого. Ей не хватало звуков и запахов ее комнаты в
Каравелле
. Питер... Билл... Когда обед наконец закончился, у Пакстон
буквально кружилась голова.
Вернувшись в гостиницу, она легла на кровать, но от усталости, потрясений и
обиды заснуть не могла. Только под утро ей удалось задремать, но уже через
два часа ее разбудили. Пакстон встала, приняла душ и оделась. Нужно было
успеть на самолет в Саванну.
Там оказалось еще тяжелее. Она носила не ту, одежду... Ей нечего было
сказать родным. Она не выносила Юниор-лигу и тем более мамин Бридж-клуб, а
завтрак, который задали в ее честь дочери Гражданской войны, был похож на
страшный сон.
Все в один голос утверждали, что хотят послушать о Вьетнаме, но на самом
деле они ничего не хотели слушать. Они не хотели знать ни о зловонии смерти,
ни о мальчике с оторванными руками, ни о нищих, кишащих на закате вокруг
террасы отеля
Континенталь
. Они не желали слушать ни о венерических
болезнях, ни о наркотиках, ни о детях, умирающих от рук солдат, ни о том,
как убивают стариков и детей. Им было неинтересно, как и почему эта страна
разбивает сердце, но заставляет любить себя.
Поэтому Пакстон только и сказала, что ужасно устала, что вымоталась и
измучилась, а потому сейчас совершенно не в состоянии рассказывать о
Вьетнаме. Им хотелось услышать что-то вроде мелодрамы о войне: с выстрелами,
но без крови, без снарядов, без костей и мяса, которые разлетаются во все
стороны, без гибнущих солдат и умирающей страны.
Пакстон никогда не чувствовала себя более одинокой, чем здесь, в Саванне. Ей
стало тоскливо, и она с новой силой ощутила, как ей не хватает сейчас
Квинни. Она знала, что и старой няне не смогла бы сейчас рассказать всего.
Пакстон выросла, она больше не девочка, а одинокая взрослая женщина. Всем
чужая. Кому и что может она рассказать, кроме тех, кто тоже был там. Однажды
она пошла прогуляться вместе с несколькими старыми друзьями и почти сразу же
пожалела о том, что согласилась. Но вдруг в баре она встретила одного парня.
Они разговорились — наконец-то Она нашла человека, с котором можно говорить.
Они вспомнили о Бенсуке и Кучи, о Нхатранге и Бьенхоа, о Лонгбине, Хуэ и
Вунгтау, где она с Биллом провела свои первые выходные. Посторонним могло
показаться, что они общаются на каком-то тайном языке. Это был лучший вечер
в Саванне. На прощание они пожали друг другу руки.
Но тяжелее всего Пакстон было с матерью. Та полагала, что дочь все еще
тоскует о Питере. На самом деле Пакстон тосковала по всему сразу — по своей
потерянной юности, по стране, которую никогда больше не увидит, по двум
мужчинам, которых любила, и по той части себя самой, которая ушла вместе с
ними.
Брат приписывал все обычному переутомлению. Наконец, приобретя несколько
новых вещей, более приличных, чем ботинки военного образца, в которых она
прилетела, Пакстон в середине февраля вернулась в Сан-Франциско.
Она всерьез принялась за работу в
Морнинг сан
. Несколько недель она
прожила в гостинице, пока не нашла небольшую квартирку. Каждый вечер она
давала себе слово, что завтра позвонит Габби, но всякий раз обнаруживала,
что не может этого сделать.
Им было не о чем говорить. Пакетом не хотела осматривать дом с голубыми
занавесками. Теперь даже Мэтт стал казаться неприятным и каким-то
напыщенным. Все в них выглядело неестественным, мелким, неважным. Время,
когда они были близкими людьми, ушло безвозвратно. И люди, которых она с тех
пор полюбила, тоже ушли. Никого не осталось. Пакстон ненавидела даже свою
работу, то, что писала теперь для газеты.
Пакстон должна была давать материал о местных политических событиях. После
Вьетнама они казались невероятно скучными и малозначащими. А мистер Вильсон
к тому же настаивал, чтобы Пакстон вечерами ездила в Беркли и наконец
получила диплом. Но она не представляла себе, как осуществит его план — ведь
все это утомительно, скучно и, главное, совершенно бессмысленно. Пакстон
чувствовала себя измученной, но и возвращаться вечерами домой было также
невыносимо. Ей недавно исполнилось двадцать три, а казалось, жизнь уже
кончилась. Говорить она теперь могла только с теми, кто был там.
Время от времени Пакстон сталкивалась с такими. Они внезапно врывались в
жизнь друг друга и говорили часами, а затем расходились, и тогда вновь
наступала тишина. Но она все время ощущала, что там, во Вьетнаме, люди
продолжают воевать, побеждать и терпеть поражения, продолжают гибнуть. Ей
казалось, что она тратит свою жизнь впустую оттого, что находится не там, не
с ними. Пока война не кончилась, Пакстон должна быть там, в Сайгоне. Однажды
она попыталась объяснить это редактору, но тот лишь улыбнулся в ответ и
сказал, что она прекрасно справляется и с текущей работой.
Пакстон продолжала следить за всеми новостями, поступавшими из Вьетнама, и
постоянно думала, чем сейчас занят Ральф и все остальные. Почему о
...Закладка в соц.сетях
