Жанр: Любовные романы
Начать сначала
...у им?
— Правду, как только поймешь, в чем она для тебя. И пожалуйста, не
делай ничего только потому, что я так сказала.
Делай то, что хочешь делать, что для тебя правильно, если уверена в этом
Подумай еще раз обо всем. — Квинни опять многозначительно похлопала
себя по животу.
Пакси расхохоталась и встала. Высокая, тоненькая, она была очень похожа на
отца, в движениях ее сквозила обворожительная грация. Она была выше многих
подруг и не замечала этого. К большому удивлению Квинни, она вообще не
проявляла интереса к собственной внешности. Она была красива без усилий с ее
стороны.
Пакси больше интересовалась тем, что происходило у нее в голове или в душе.
Она была слишком похожа на отца, чтобы заботиться о красоте. Такое
равнодушие к своим внешним достоинствам частенько раздражало мать, желавшую
видеть Пакстон участницей показов мод в Юниор-лиге и Обществе дочерей
Гражданской войны, но дочь не выражала к этому ни малейшей склонности. Она
была тихой, задумчивой, ее всегда поражали суета и страсти, кипевшие на этих
мероприятиях. Ей нравилось разговаривать о серьезных вещах с учителями в
школе и немногими друзьями; они обсуждали недавние события во Вьетнаме,
последствия гибели президента Кеннеди, позицию Джонсона но гражданским
правам, Мартина Лютера Кинга и организованные им демонстрации. Пакстон
увлекалась политикой, важнейшими событиями, их связью и влиянием друг на
друга. Ей было действительно интересно думать и писать об этом.
Через неделю она подошла к одному из своих любимых учителей поговорить о
колледже в Беркли.
— Я Считаю, это одна из лучших школ в стране. А почему ты
спрашиваешь? — заинтересовался он.
Пакстон засомневалась, говорить или нет, и тут же ответила:
— Я думаю, стоит мне ехать туда или нет?
— Ответ из Рэдклиффа не оправдал твоих ожиданий? — Он знал, как
она хотела поступить туда, и готов был искренне посочувствовать.
— Они отказали мне, как и Станфорд. Все остальные приняли. —
Пакстон перечислила колледжи, куда она послала анкеты, и учитель тоже
остановился на Беркли. Сам он был с севера и по себе знал, как важно обрести
самостоятельность и собственный опыт. Он считал, что дети с запада должны
ехать на восток, а с востока на запад на год или два, они должны посмотреть
мир, чтобы расширить кругозор и представить себе все его разнообразие.
— Я бы на твоем месте не задумывался ни на минуту, это твой шанс.
Оставь пока Рэдклифф, он никуда не убежит, ты сможешь перевестись туда на
последних курсах. Бог с ним, езжай на запад, ты полюбишь его.
Она слушала и воодушевлялась. В конце концов, может, Квинни и права, может,
это выход.
Пакстон ничего не говорила матери несколько дней, а в пятницу решилась и
послала согласие в Беркли. Вечером того же дня за обедом она не выдержала.
— Я отправила свое согласие сегодня, — спокойно сказала она,
ожидая бурю, которая вскоре последует.
— Молодец, — поспешил с похвалой брат. Ну вот она сделала так, как
они с матерью и говорили. Оказалось, все не так сложно, как представлялось
матери. — Ты довольна собой, Пакс? Ты заслужила похвалу.
Она усмехнулась в ответ, зная, что сейчас произойдет.
— Да, на самом деле, да. Я много думала. Это мой первый серьезный
выбор, и, наверное, я сделала его правильно.
Мать посмотрела на нее с опаской, предусмотрительно не задавая вопросов.
— Я рада, что ты пошла по этому пути, Пакстон, — сдержанно сказала
она, как бы прощупывая почву.
— Я тоже, — проговорила Пакстон.
— Много замечательных девушек поступили в этом году в
Сладкий
шиповник
, Пакстон. Это чудесная школа, и тебе там будет хорошо, —
весело подытожил брат.
Пакстон спокойно посмотрела на них.
— Да, конечно, — согласилась она, — но я поступила не
туда. — На минуту все замерли. Недобрые предчувствия матери
оправдались. — Я отослала письмо в Калифорнийский университет, в
колледж Беркли.
Над столом повисла оглушительная тишина, затем брат резко откинулся на
спинку стула и швырнул свою салфетку на стол.
— Кто тебя надоумил сделать такую чудовищную глупость?
Квинни тихонько вышла из столовой, как бы для того, чтобы положить в блюдо
ростбиф.
— Я посоветовалась со старшими друзьями и учителями в школе. Они все
сказали, что Беркли — отличная школа и замечательно учиться именно там, если
я не поступила в Рэдклифф.
— Но почему Калифорния? — в отчаянии прошептала мать. —
Почему из всех возможных колледжей ты выбрала этот?
Но все и так знали, почему она это сделала, собирались они признаваться в
этом или нет. Пакстон хотела уехать от них подальше. Она была несчастлива
дома с тех пор, как умер отец, и они ничего не сделали, чтобы помочь ей. Они
жили своей жизнью, изредка пытаясь заставить ее жить так же, никогда не
интересуясь, хочет ли она этого. Ожидалось, что она со временем примет их
стиль жизни, не раздумывая, подходит он ей или нет. По их мнению, ее желания
значили немного, если все вокруг живут так. Но она сделала собственный
выбор, чтобы жить своей жизнью. Она выбрала Калифорнию.
— Я решила, что должна сделать так, — объяснила она, глядя прямо в
глаза матери. Она не спорила и не доказывала своей правоты. Ей было все
равно, что они скажут или сделают.
Слава Богу, отец оставил на ее счету небольшой капитал, которого хватит на
оплату учебы там, где она пожелает. Следовательно, мать не может заставить
ее сделать по-своему, угрожая не платить за обучение.
— Твой отец был бы разочарован таким поступком, — холодно
произнесла мать, но этот упрек был не правдой.
— Я пыталась поступить в Гарвард, как он хотел, мама, — как можно
более вежливо отозвалась Пакстон. — Я не поступила, но, думаю, он
простил бы меня. — Она вспомнила рассказ отца о том, как он пытался
поступить в Принстон и Йель, но провалился, и ему пришлось
приземлиться
в
Гарварде. А она
приземлится
в Беркли.
— Я имею в виду, он огорчился бы из-за твоего внезапного отъезда из
дома.
— Я вернусь, — мягко сказала она, но вдруг задумалась, а захочет
ли она возвращаться? Вернется ли она? Кто знает, будет ли она работать в
Саванне после окончания или, полюбив Калифорнию, останется там навсегда?
С одной стороны, она отчаянно стремилась уехать отсюда, с другой, наоборот,
было жалко оставлять дом, в котором выросла.
Грустно прощаться с друзьями, но сама возможность уехать давала ощущение
свободного полета. В Саванне она постоянно чувствовала себя третьей лишней.
Она никогда не делала того, чего ждала мать, не из вредности или капризов —
ей просто не приходило в голову сделать так, как нужно матери. Причин, чтобы
уехать, более чем достаточно. Она не могла оставаться на Юге, не могла жить
вместе с родными, все время делая вид, что между ними есть что-то общее.
Вдруг она отчетливо представила, как чужды они друг другу, как .необходимо
ей начать другую, свою собственную, жизнь.
— И как часто ты намереваешься приезжать домой? — с укором в
голосе поинтересовалась мать. Квинни тоже посмотрела из-за плеча на Пакси.
— Я буду приезжать на Рождество и, конечно, летом на каникулы. —
Это все, что она могла пообедать, ведь больше всего она хотела
свободы. — Я буду приезжать так часто, как смогу. — И улыбнулась,
ожидая примирительных взглядов или улыбки, но они не отозвались на этот шаг
навстречу. — Вы тоже можете навестить меня, если захотите.
— Мы с твоим отцом как-то раз были в Лос-Анджелесе, — с неприязнью
вспомнила Беатрис. — Это ужасное место. Я никогда не хотела бы побывать
там снова.
— Но Беркли находится недалеко от Сан-Франциско. — Пакстон могла
бы сказать
недалеко от преисподней
— для матери это звучало бы одинаково.
Остаток вечера прошел в молчании.
Глава 3
Утром в день отъезда Пакстон стояла в уютной кухне и в последний раз
разглядывала ее, собираясь с силами перед дальней дорогой, со слезами на
глазах, склонив голову на мягкое плечо Квинни.
— Как же я буду жить, не видя тебя каждый день, — шептала она, как
маленькая. Внезапно Пакстон почувствовала ту же тоску и боль потери, как
после смерти отца. Она точно знала, что не увидит больше Квинни, не сможет
протянуть руку и дотронуться до нее...
— Ничего, ты привыкнешь, — храбрясь, ответила Квинни, отводя
глаза. Ей не хотелось, чтобы Пакстон поняла ее чувства. — Ты будешь
хорошей девочкой в Калифорнии. Не забывай есть овощи, побольше спать и раз в
неделю мыть с лимоном свои замечательные волосы. — Так она мыла Пакси
голову с младенчества и была уверена, что именно от этого Пакси была сейчас
такой же белокурой, как восемнадцать лет назад. — Носи шляпу на солнце,
не перегревайся... — надо было дать еще тысячу советов, но на самом деле
Квинни хотела сказать, как сильно она ее любит.
Она крепко прижала Пакстон к себе, тепло ее сердца и тела сказали за нее
все. В ответ девушка сильно обняла ее.
— Я тоже тебя люблю, Квинни. Береги себя... Обещай мне, что
позаботишься о себе. И если сляжешь с кашлем этой зимой — а с Квинни это
случалось, — обязательно вызови врача.
— Да не беспокойся обо мне, детка. Со мной все будет в порядке. Веди
себя осторожно в Калифорнии. — Она собрала всю смелость, чтобы сказать
это, — она, которая помогла Пакси решиться уехать, чтобы получить
свободу.
Когда они отпустили друг друга, глаза у Квинни были мокрыми, а по нежному
личику Пакстон текли два ручья слез, и глаза ее были зеленее, чем обычно.
— Я так много не сказала тебе...
— Я тоже. — Квинни вытерла глаза передником и обняла Пакси за
худенькие плечи. Она всегда любила ее как своего собственного ребенка. Они
были связаны друг с другом на всю жизнь, ни расстояние, ни время, ни место
не могли разорвать эту связь, обе знали это. Пакстон сжала напоследок ладонь
Квинни, поцеловала в мягкую, чудную щеку и вышла из кухни попрощаться с
остальными.
— Я позвоню тебе, — прошептала она на прощание.
Квинни кивнула ей, а когда Пакстон ушла, спустилась в свою комнату и долго
ревела в передник.
Сердце разрывалось при виде уезжающей Пакстон, но няня знала лучше всех
остальных: девушка должна уехать. После смерти отца ее жизнь изменилась;
Квинни видела, что мать и брат не желали зла Пакстон, просто они были
другими. Она, полная огня, тепла и любви, которыми щедро делилась с
окружающими, — и мать, которую пугала такая любовь. Она и Джордж не
знали, что с ней делать. Джордж с матерью были одной природы, Пакстон была в
отца. Квинни представлялось, что она растила редкую тропическую птицу, все
эти восемнадцать лет оберегая ее от опасностей и питая теплом своей души, а
сейчас просто отпускает на волю в более благоприятный климат. И, несмотря на
все опасения, что Пакстон, может быть, слишком рано уезжает из дома, Квинни
считала, что ей будет лучше без родных.
Целый мир ждал ее, и Квинни хотела, чтобы девочка узнала его.
Но в глубине души ей было очень тяжело от того, что больше не нужно будет ее
защищать, нельзя будет смотреть в ее глаза каждый день и целовать ее
шелковые волосы, когда она садится завтракать по утрам. Это была жертва,
которую Квинни должна была принести ради самой Пакси.
Она подбежала к окну, услышав, что они уже выходят из дома, подбежала только
для того, чтобы в последний раз поглядеть на Пакстон. В окне машины мелькнул
хвост ее белокурых волос — это все, что няня смогла увидеть.
Мать молчала всю дорогу, Джордж тоже не сказал ни слова по пути в аэропорт.
— Еще не поздно переменить решение, — сказала мать спокойно, тем
самым признаваясь себе, что упускает дочь.
— Не думаю, что это возможно, — ответила Пакстон так же тихо, видя
перед собой не мать, а Квинни, чувствуя тепло ее плеч, нежность рук,
обнимавших ее всего полчаса назад.
— Я уверена, что декан в
Сладком шиповнике
будет счастлив, если ты
переменишь решение, — холодно заметила мать. Она все еще чувствовала
личную обиду оттого, что Пакстон покидает Юг. Для нее это был удар.
— Может быть, если дела не пойдут в Калифорнии... — вежливо начала было
Пакси. Она хотела дотронуться до руки матери, но раздумала и опустила руку.
Мать не сделала ни одного движения, чтобы приблизиться к ней, и разговор
оборвался. Пакстон чувствовала свою вину перед матерью, ей было грустно
уезжать, но воодушевление и предощущение свободы затмевали все остальные
чувства. За последнее время она слышала так много интересного о
Калифорнийском университете, что страстно желала его скорее увидеть.
Чемодан и два мешка с вещами она отправила багажом.
Брат достал из машины оставшуюся сумку и сдал ее стюардессе.
Потом вручил Пакстон багажный талон и провел женщин внутрь зала выяснить
точное время отлета самолета на Окленд.
— Я надеюсь, погода будет летной, — натянуто продолжила разговор
мать.
Пакстон взглянула на нее, и слезы навернулись у нее на глаза. Эмоций в это
утро было больше обычного. Она попрощалась со слезами со своей комнатой,
потом с комнатой отца, где просидела несколько минут за его столом,
воображая, будто он сидит напротив, слушая, как она рассказывает, что
происходит, тихим и внятным шепотом.
— Я не поступила в Гарвард, папа, — это, она думала, он уже
знает, — но я поступила в Беркли. — Она надеялась, что его
порадует. Ей было грустно уезжать из дома, оставлять родных и знакомые с
детства места, но она знала, что отец будет с нею всегда. Он был частью ее
самой, он был в утреннем небе, в закате, который она любила наблюдать на
берегу океана, куда приезжала на машине, может быть, специально за этим. Он
был во всем, что она делала, и она никогда не потеряет его...
— Мам. — Она откашлялась. Они сидели и ждали самолета. —
Извини меня... за
Сладкий шиповник
, извини, если я обидела тебя...
Искренность этих слов обескуражила Беатрис. Не зная, что ответить дочери,
она отступила на шаг и вдруг застыла, пораженная откровенностью чувств,
которых было так много в Пакстон.
— Я сожалею... я хотела сказать тебе это раньше... — Еще в детстве
Пакстон поняла, что с людьми нельзя расставаться, не досказав им всего, что
хочешь сказать: кто знает, будет ли у тебя еще такая возможность. Это был
урок, который Пакстон выучила слишком рано и слишком много за него отдала.
— Я... ах. — Мать запуталась в словах. — Ничего, все в
порядке, может, так будет лучше для тебя... Но если нет, ты всегда можешь
перевестись.
Это была невероятная уступка для матери, и Пакстон почувствовала
благодарность за это. Она терпеть не могла плохо расставаться с людьми;
сейчас же даже Джордж был взволнован, когда целовал ее на прощание и
советовал беречь себя в Калифорнии. Он знал, она будет беречь себя, она
вообще была хорошей девочкой, хоть и упрямой, по сравнению в другими детьми
ее возраста, вытворяющими Бог знает что; она не причинит матери много
страданий.
Когда Пакстон поднималась на борт самолета, они махали ей рукой, а она
чувствовала свободу от них. Недоставало только Квинни.
Самолет взял разгон и медленно закружил над Саванной.
Потерю города Пакстон не ощущала — в любом случае она вернется сюда па
Рождество. Многие из ее друзей уже разъехались по разным университетам Юга,
двое выбрали колледжи на Севере, только она ехала в Калифорнию.
Когда самолет приземлился в Калифорнии, там был еще полдень — она оказалась
в другом часовом поясе. Стоял великолепный солнечный день. Пакстон сошла с
трапа самолета и огляделась. Аэропорт был небольшой, большинство мужчин
одеты в футболки, джинсы и цветные рубашки, женщины были в мини-юбках или в
смелых, просвечивающих платьях, и все длинноволосые. Пакстон почувствовала
себя очень свободно. Она взяла сумку из багажа и вышла поискать машину,
ощущая при этом независимость каждой своей клеточкой.
Водитель рассказал обо всем, что, по его мнению, должно было ее здесь
заинтересовать: о лучших ресторанах, освободившихся от съехавших студентов
квартирах, о том, как работает телеграф, и многом другом, при этом он
несколько раз обратил внимание на ее акцент, который, впрочем, ему
понравился. Когда они въехали на территорию кампуса — университетского
городка, он остановился на углу Телеграф-авеню и Банкрофт, около композиции
из пестрых стендов с плакатами, и объяснил, что они были выставлены здесь
для поддержки различных программ, пацифистских, SNCC и CORE, а также
огромного щита с заявлением общества
Женщины кампуса за мир
. Это было
очень оживленное место, сам воздух его будоражил воображение, так что
Пакстон еще раз убедилась в том, что она правильно сделала, приехав сюда.
Она хотела поскорее выбраться из машины, осмотреться, повстречаться с
людьми, начать ходить на занятия. Она уже знала название корпуса, в котором
должна жить. Водитель остановился около входа и, пожав ей руку на прощание,
пожелал удачи.
Люди казались дружелюбными и открытыми, никто не смотрел — белый или черный,
богатый или бедный, из Юниор-лиги или бездельник, с Севера или Юга. Все,
чему придавалось такое значение на Юге среди друзей ее матери и учитывалось
при знакомствах: имел ли твой дед или прадед плантации и рабов, участвовал
ли в Гражданской войне, — все это было безразлично здесь, превратилось
в далекое прошлое, частью которого так не хотелось оставаться Пакетом.
Комната, в которую ее направили, была на втором этаже в самом Конце длинного
коридора.
Оказалось, что Это
четверка
; то есть две спальни, объединенные Холлом, по
две девушки в каждой спальне. Посередине холла стоял диван с обивкой из
коричневого твида с разноцветными заплатками, закрывающими множество дыр;
оставленных прежними жильцами. Повсюду были расклеены плакаты, по углам
стояли остатки сломанной мебели, на полу лежал ярко-оранжевый коврик, на нем
— пластиковое кресло цвета авокадо. На секунду Пакстон замерла на пороге
комнаты. Комнатой ее никак нельзя "было назвать, а уж в сравнении с
элегантным стилем дома матери в Саванне... Но это была невеликая плата за
свободу.
Спальня была поменьше и поспокойнее: две металлические койки, два комода,
стол, стул с прямой спинкой и кладовка, в которую едва помещался веник.
Нужно стать хорошими друзьями, чтобы ужиться в такой комнате, и Пакстон
понадеялась на то, что встретит людей, близких по духу. Мельком она заметила
три сумки, сложенные во второй комнате, и минутой позже, когда шла обратно в
холл посмотреть, можно ли его сделать менее безобразным, увидела одну из
своих соседок. Девушка с длинными ногами и нежно-кофейного цвета кожей
быстро сообщила Пакстон, что она из Алабамы и зовут ее Ивонн Жилберт.
— Привет! — улыбнулась ей Пакстон.
Ивонн была потрясающе красива с этими ее жгуче-черными волосами и
впечатляющей прической.
— Я Пакстон Эндрюз. — И пока решала, говорить ли, откуда она,
Ивонн сама спросила:
— Из Северной Каролины?
— Джорджия, Саванна, — с облегчением сказала Пакстон, но Ивонн
моментально взвилась.
— Прекрасно! То, что мне надо! Что вы там хотите?!
Переиграть Гражданскую войну? У кого-то в деканате не все в порядке с
чувством юмора! — с возмущением заявила она Пакстон.
— Не беспокойся, я на твоей стороне.
— Я тронута. Очень хотелось бы узнать, откуда остальные?
Как насчет Миссисипи или Теннеси? Может, ты начнешь заседание Общества
дочерей Гражданской войны?! Будет забавно... Я в восторге от перспективы
жить вместе с тобой! — выкрикнула она, метнув уничижительный взгляд на
Пакстон, и с треском захлопнула дверь своей комнаты. Пакстон опустилась на
диван с растерянным видом. Дело принимало интересный оборот.
Затем появилось бледное воздушное создание с молочно-белым лицом, черными
волосами до пояса и небесно-голубыми глазами. Казалось, она одета в
прозрачную белую ночную рубашку.
— Привет, — прошептала она. — Я Давн.
Она была из Де-Мойна. Ее настоящее имя было Гертруда, Давн она стала
случайно, благодаря ЛСД. Это случилось во взрослом возрасте, поэтому она
решила оставить имя — Давн Стейнбер. Она тоже была студенткой на стипендии,
играла на скрипке в местном оркестре, и ей предложили обучение в Беркли. У
нее было направление в комнату, дверь которой минуту назад захлопнула Ивонн.
Теперь дверь закрылась за Давн, и оттуда не было слышно ни голосов, ни
возгласов, никаких звуков вообще. Пакстон могла только догадываться,
удовлетворила ли новая соседка мисс Жилберт. Де-Мойн, вероятно, не обладал
для нее расистской репутацией Саванны.
Раздумывая о встреченных ею девушках. Пакетов принялась разбирать сумки. Два
мешка для вещей и чемодан были доставлены в ее комнату днем раньше, и теперь
она взялась застилать обе постели. Ей захотелось сделать комнату более
приветливой к приходу соседки, и вдруг она поняла, что молится о том, чтобы
та не оказалась черной, злой, несправедливой, ненавидящей женщин из
Джорджии...
— Пожалуйста, Господи. — шептала она про себя. — Я знаю, что
недостойна твоего внимания, и ты, может быть, занят более серьезными вещами
сегодня... но, если можно, пожалуйста, пусть она будет похожей на меня.
Но четвертая девушка не приехала и в четыре часа, поэтому Пакстон решила
загрузить их небольшой холодильник. Выходя за покупками, она постучала во
вторую комнату. Прошло немало времени, прежде чем Дави подошла к двери и
откликнулась.
— Да, — прошептала она, словно боясь, что кто-то услышит. Хотя со
слухом у Пакстон было в порядке, она не разобрала ничего из того, что
говорила Давн. Но непроизвольно ответила ей тоже шепотом: просто обычный
голос звучал слишком громко в разговоре с этим небесным созданием.
— Тебе купить что-нибудь в магазине? — шепнула Пакстон. — Я
собираюсь туда за продуктами, я что-то проголодалась. — Внезапно она
затосковала по обычной кухне Квинни.
Кроме того, в Саванне было уже семь часов вечера и пора было ужинать.
— Я бы хотела чая с травами, меда и немного лимонов... и, может быть,
черного хлеба. — Все это не привлекало Пакстон, но она была готова
принести весь набор, чтобы подружиться с девушками. Она записала заказ Давн.
— А как Ивонн? — осторожно спросила она. — Она что-нибудь
хочет? — Пакстон заглянула в комнату и увидела, что они еще не
распаковывались. Давн повесила несколько плакатов, одежки Ивонн были
разбросаны повсюду. Цветные одеяла и розовые накидки были скорее родом из
Алабамы, нежели из Де-Мойна. Поборов смущение, Пакстон спросила прямо у
Ивонн, появившейся в дверях:
— Тебе что-нибудь нужно в магазине?
— Ага, Мартина Лютера Кинга. Я думаю, ты найдешь его, моя сладкая?!
— Не разговаривай со мной так. — Пакстон раздражал этот
тон. — Мы встретились с тобой два часа назад, ты меня не знаешь, а
обвиняешь Бог знает в чем. — Пакстон не боялась ее, но стойкая
неприязнь Ивонн разозлила ее.
— В чем это я тебя обвиняю? — Ивонн встала нос к носу с Пакстон,
но та не отступила. Она поняла, что утвердит себя либо сейчас, либо никогда.
Она не сомневалась в себе. Пакстон была страстной и сильной натурой. Жизнь с
постоянно раздражавшейся матерью научила ее терпеливой стойкости уже давно,
) и она не боялась злой черной девушки из Алабамы.
— Ты из Джорджии, не так ли? Что же я могу думать? — наступала
Ивонн.
— Ты можешь дать мне шанс. Как и я тебе. Ни при чем здесь гражданские
права. Мы судим друг о друге по тому, о чем думаем, за что боремся, что
делаем, а не по цвету кожи... И не по тому, что место моего рождения —
Джорджия. Может быть, ты жестоко ошибаешься в моих пристрастиях. Может быть,
именно поэтому я не сижу среди цветущих магнолий далеко на Юге и не
потягиваю мятный джулеп. Ты не подумала об этом? Держу пари, что это даже не
приходило тебе в голову. Вовсе не каждый белый на Юге Джордж Уоллес. Ради
Бога, дай мне шанс, тебе возда
...Закладка в соц.сетях
