Жанр: Любовные романы
Калейдоскоп
...яснишь все до конца, — ободрила его Элоиза,
доедая салат. — Когда я заканчиваю книгу, персонажи исчезают. Навсегда.
Но перед этим я от них тоже схожу с ума, они меня просто преследуют.
— Вот-вот! — оживился Джон. — В точности так происходит и со
мной!..
Его преследовали мысли либо о Хилари, либо об Александре, которой он
позвонил сразу, как только убедился, что Хилари работает в телекомпании.
Александра была просто счастлива. Теперь она ждала новостей о ходе поисков
Меган.
Джон торопил своих сотрудников, так как Паттерсон угасал на глазах.
— И что мне делать, чтобы от этого избавиться?
— Надо закончить работу, довести дело до конца, и все уйдет. Так бывает
у меня. Это трудный случай?
В отличие от Саши, она всегда интересовалась его работой, возможно, потому, что искала новые сюжеты.
— Очень. Но две трети дела сделано. Мне надо найти еще один фрагмент
отгадки. История довольно необычная. Я тебе ее расскажу, когда завершу
работу.
— Хорошую историю я могла бы использовать. На следующей неделе я
начинаю новую книгу. На лето я сняла дачу на Лонг-Айленде...
Она работала как одержимая, но, очевидно, получала от этого удовольствие.
Улыбнувшись, Элоиза спросила:
— А как твоя балерина?
В ее вопросе не было ревности. После развода у них сохранились добрые
отношения. Джон как-то познакомил се с Сашей, и Элоиза, сама не будучи в
восторге от подруги экс-супруга, поняла, что он сильно ею увлечен.
В ответ Джон пожал плечами:
— Так себе. Люди, связанные с балетом, видимо, живут в замкнутом мирке.
Она весьма далека от действительности, реалий моей жизни, во всяком случае.
— Выходит, балерины даже хуже писательниц? — опять улыбнулась
Элоиза.
— Гораздо хуже. Ты по крайней мере не жаловалась денно и нощно на боль
в ступнях и не дрожала за свои драгоценные мышцы. Вообще им лучше не дышать,
чтобы не дай бог не травмировать себя.
— Как это, должно быть, утомительно!..
Элоиза пригубила вина и с улыбкой посмотрела на Джона. Она ценила его
человеческие качества и, порой сожалея, что их брак распался, задавала себе
вопрос, мог бы он сохраниться, приложи она к этому больше усилий.
Однако Элоиза была достаточно умной, чтобы понимать, что семейная жизнь — не
ее поприще. Для работы ей требовалось одиночество, в то время как Джон
всегда стремился к полноценной семейной жизни и хотел иметь детей.
— Мне все же не кажется, что она для тебя подходящая подруга жизни.
— Мне тоже, — согласился Джон. — Но потребовалось некоторое
время, прежде чем я это понял. Вообще людей, с которыми мне было хорошо, не
так уж много. Большинство или недостаточно умны, или недостаточно приятны,
или, кроме себя, ни о ком больше не заботятся.
Джон поймал себя на том, что невольно пожаловался на Сашу. С момента
возвращения из Парижа он проявлял к ней гораздо меньше интереса.
— А как насчет тебя? Сказочный принц на горизонте не появился?
Элоиза непринужденно улыбнулась и, помахав знакомому издателю, ответила:
— У меня на это нет времени. Пока все без перемен.
Трудно сочетать карьеру и личную жизнь.
— Но можно, если захотеть.
— Наверное, я не хочу... — Она всегда была с ним честна. —
Наверное, я не хочу больше того, чем имею. Мне хватает моей пишущей машинки
и стареньких халатов.
— Эл, это ужасно. Нельзя так себя растрачивать.
— Ничего не ужасно. Мне никогда не хотелось всей этой сентиментальной
ерунды. О детях и думать не могу без содрогания.
— Почему?
Джону это казалось нелогичным. Он считал, что люди должны иметь детей, и сам
на протяжении двадцати лет о них мечтал. Но сложилось так, что пока их у
него не было.
— Они требуют слишком много внимания, слишком отвлекают. Мне пришлось
бы отдавать всю себя. А я хочу отдавать себя книгам. Поэтому я была бы
никуда не годной матерью. Я понимаю, что это безумство, но оно делает меня
счастливой.
Джон рассмеялся:
— Ты всегда была чертовски откровенной. Знаешь, я хотел еще тебе
сообщить, что познакомился с потрясающей женщиной в связи с этим
делом. — Элоиза с интересом приподняла брови. — Она, правда,
замужем за французским бароном и совершенно недосягаема, как принцесса из
сказки.
— Однако, я думаю, это лучше, чем твоя балерина.
— Конечно. Но она далеко и принадлежит другому. Тебе бы она пришлась по
душе. Она прелестна.
— В один прекрасный день ты найдешь себе подходящую женщину. Только
держись подальше от
творческих личностей
. Жены из них никудышные. По себе
сужу!
Она грустно улыбнулась и наклонилась, чтобы поцеловать его на прощание.
— Не суди себя так строго. Мы оба были молоды.
— А ты был великолепен!
Элоиза поздоровалась со своим редактором, и они вместе вышли из ресторана.
Джон пожелал ей успешной работы над новой книгой, посадил в такси, а сам
пошел пешком обратно к себе в офис.
На работе его ждала приятная новость. Один из помощников нашел Абрамсов в
Сан-Франциско.
Джон ликовал. Прежние попытки разыскать Дэвида Абрамса не увенчались
успехом. В конце концов сыщики переключились на его жену, Ревекку, и это
дало результат.
Оказалось, что Абрамсы уехали из Лос-Анджелеса в начале шестидесятых годов и
направились в южные штаты, где принимали участие в маршах Мартина Лютера
Кинга, забастовках и избирательных кампаниях. Они оказывали бесплатную
юридическую помощь неграм в штатах Джорджия, Луизиана и Миссисипи, а затем в
Билоксе открыли юридическую консультацию.
Оттуда супруги переехали в Атланту и лишь в 1981 году снова вернулись в
Калифорнию, но Дэвид, после того как перенес серьезную операцию, вышел на
пенсию. Ревекка же занялась в Сан-Франциско адвокатской практикой,
специализируясь на защите женщин — участниц феминистского движения.
Помощник ничего не сказал Абрамсам о проводимом ими расследовании. Джон
предупреждал, что сам с ними встретится, если Меган будет обнаружена.
Секретарша договорилась о встрече с Ревеккой Абрамс, и на следующий день
Джону предстояло лететь в Калифорнию.
Все складывалось прекрасно. Саша по-прежнему была в гастрольном турне; можно
было наконец осуществить кое-что, что он намеревался сделать все последние
дни. Знал, что должен это сделать. Это было связано с тем, что он пытался
объяснить Элоизе за ленчем, — с его навязчивыми мыслями.
Без нескольких минут четыре он ушел с работы и на такси поехал в
телекомпанию, где при входе показал охраннику значок службы безопасности и
полицейское удостоверение. Этого хватило, чтобы его пропустили внутрь.
Поднявшись в лифте наверх, Джон оказался в холле-приемной. Сняв трубку
одного из внутренних телефонов, он набрал номер Хилари. Секретарша ответила,
что у той совещание.
— В ее кабинете или наверху? — спросил Джон уверенным тоном, на
что секретарша незамедлительно сообщила:
— Она у себя. С мистером Бейкером.
— А когда освободится — неизвестно?
— Она сказала, что уходит в пять тридцать.
— Спасибо.
Джон положил трубку. Секретарша не имела понятия, кто звонил, но решила, что
это кто-то из руководства компании.
Хилари вышла ровно в пять пятнадцать. Джон сразу ее узнал, еще до того, как
секретарша в приемной вежливо с ней попрощалась:
— До свидания, мисс Уокер.
Хилари на ходу молча ей кивнула. Больше она, казалось, никого в холле не
замечала, в том числе и Джона, который последовал за ней в лифт.
Стоя рядом с ней в кабине, Джон едва сдерживал волнение. Он рассматривал
каждую прядь ее блестящих черных волос, собранных в узел, видел хрупкие
плечи, изящную шею, чувствовал свежий аромат ее духов.
Походка у Хилари была уверенная и размашистая; когда Джон случайно задел ее,
выходя из лифта, она пронзила его взглядом своих зеленых глаз, которые
словно говорили:
Не тронь меня! Не смей даже подходить!
На Мэдисон-авеню Хилари не стала ожидать такси и села в автобус, на котором
доехала до Семьдесят девятой улицы, затем прошла еще два квартала в северном
направлении.
Когда она скрылась в здании, где два этажа были заняты медицинскими
кабинетами, Джон решил, что она идет на прием к врачу. Он терпеливо подождал
на улице, после чего продолжил слежку. От врача Хилари на такси отправилась
в ресторан
Эйлен
. Там ее ждала другая женщина. Джон сел за соседний
столик, чтобы хоть частично услышать их разговор. Собеседница Хилари
являлась известной ведущей телепрограмм; она выглядела очень расстроенной и
однажды даже всплакнула, Хилари же была невозмутима и смотрела на коллегу
грустно, но без сочувствия.
Когда дамы прощались на улице, Джон наконец вспомнил, что ведущую со
скандалом уволили с телевидения, когда он был в Париже, а теперь она,
видимо, либо просила у Хилари протекции, либо представляла свою версию всей
этой получившей широкую огласку истории. Вероятно, она надеялась, что Хилари
поможет ей восстановиться в Си-би-эй.
Но, судя по замкнутому выражению лица Хилари, неторопливо шедшей по
центральным улицам, история этой дамы ее мало тронула. Она всего раз или два
взглянула на витрины магазинов; несмотря на уверенный шаг, в ее движениях
было столько женственности, что Джон буквально не мог оторвать от нее глаз.
В конце концов Хилари свернула на Семьдесят вторую улицу, к реке и комплексу
старых кирпичных особняков, расположенных на краю небольшого парка.
Место было замечательное, однако Джону почему-то казалось, что она живет
здесь одна. Хилари как бы окружала аура одиночества, отрешенности и
неприступности.
Джон возвращался домой — его квартира была в нескольких кварталах отсюда — и
испытывал ту же жалость к ней, как и тогда, когда просматривал папку с ее
делом.
Она живет так близко, — подумал он, — а все равно, кажется,
обитает в своем собственном мирке, мирке, заполненном почти сплошь работой.
Хотя, может, я и не вправе ее судить. Может, она все-таки счастлива, может,
у нее есть друг, которого она сильно любит? Правда, обстоятельства ее
прошлой и нынешней жизни говорят о том, что она одинока, не любит и не
любима
.
Когда Джон зашел к себе и зажег свет, его охватило непреодолимое желание
позвонить ей, протянуть руку, стать ее другом, сказать, что Александра
помнит... что не все еще потеряно... Однако, может быть, ей это совершенно
не нужно?.. Как он и говорил за ленчем Элоизе, судьба сестер Уокер буквально
не давала ему покоя.
Он попытался уснуть, но не смог — лишь ворочался с боку на бок и наконец, не
придумав для себя лучшего занятия, зажег свет и позвонил Саше в Денвер. Она
была у себя в номере — только что пришла с выступления и проклинала боль в
ступнях.
— Я рад, что у тебя все по-старому, — рассмеялся Джон, ложась на
спину и думая, не переборщил ли с критикой Саши в разговоре с бывшей женой.
С Сашей он пережил немало приятных минут; в эту ночь он особенно затосковал
по ней.
— Хочешь, встретимся в Сан-Франциско?
— Когда?
— Я лечу туда завтра. И освобожусь через пару дней.
Когда вы заканчиваете гастроли в Денвере?
— Завтра. И отправляемся в Лос-Анджелес. В Сан-Франциско выступления
отменены.
— Я могу приехать в Лос-Анджелес.
— Мне кажется, не стоит.
Наступило долгое молчание. Джон нахмурился:
— Почему?
— Это может огорчить кое-кого из нашей труппы, — сказала она
неопределенно.
Джон медленно сел в кровати. Он привык к определенности в своих отношениях с
женщинами.
— Ты имеешь в виду кого-то конкретно?
— Не знаю... Сейчас слишком поздно беседовать на эту тему.
В номере слышался мужской голос.
— Кто там у тебя: Доминик, Пьер или Петров?
— Это Иван, — сказала Саша раздраженным тоном. — Он сегодня
растянул подколенное сухожилие и очень расстроен.
— Передай ему мои соболезнования. Но сначала объясни мне, что
происходит. Знаешь ли, я не мальчик, чтобы меня водили за нос.
— Ты не понимаешь, как тяжело быть артистом балета, — простонала
она в трубку.
Джон снова откинулся на подушки:
— Я же пытался это понять, черт подери. Чего именно я не понимаю?
— Артисты балета нуждаются друг в друге.
— А-а... Так вот где собака зарыта!.. И с Иваном как раз такой случай?
— Да нет же... То есть да... Но это не то, что ты думаешь.
— Откуда, черт возьми, ты знаешь, что я думаю? Ты настолько занята
заботами о себе, своих ступнях, своей заднице, своих сухожилиях, что не
заметила бы чужих мыслей, если бы они были написаны неоновыми буквами!
— Это несправедливо!
Саша вдруг расплакалась, а Джон впервые за многие месяцы воспринял это
равнодушно. Внезапно один телефонный разговор поставил в их отношениях
точку.
— Тем не менее, детка, это правда, — сказал он. — Я думаю,
нам лучше раскланяться и сойти со сцены, прежде чем опустится занавес. Если
я правильно прочел программу, четвертый акт только что закончился.
— Почему бы нам спокойно не поговорить, когда я вернусь?
— О чем? О твоих ступнях?.. Или о том, как артисты балета нуждаются
друг в друге? Я не артист балета, Саша, я мужчина. У меня трудная работа,
мне нужна женщина, которую я любил бы и которая меня любила бы, спутница
жизни. К тому же и детей я хочу иметь. Ты видишь себя в роли матери?
— Нет... — По крайней мере, она была честна. Сама мысль о детях ее
пугала. Саша и не помышляла о том, чтобы на целый год прервать выступления,
после чего пришлось бы восстанавливать форму.
— Почему это так важно?
— Хотя бы потому, что мне сорок два года. Я не могу больше тратить
время на подобные игры. Свою дань богемной среде я отдал. Теперь мне хочется
чего-то другого.
— Вот это я и имела в виду... Ты не понимаешь, как тяжело быть артистом
балета. Джон, дети — это совсем не важно.
— Но не для меня, малышка. Как и многие другие вещи, у которые ты не
признаешь. Я тебе не нужен. Тебе никто не нужен. Скажи себе это честно.
Наступило долгое молчание. Джону вдруг захотелось закончить разговор. Все
уже было сказано. Впрочем, запас слов был исчерпан уже давно, просто оба
этого не замечали.
— До свидания, Саша... Не переживай. Увидимся, когда приедешь. Сходим
вместе пообедать или чего-нибудь выпить.
Он знал, что Саша захочет забрать оставленные у него в квартире вещи, но она
может сделать это и в его отсутствие.
— Так ты хочешь мне сказать, что все кончено? Она, похоже, была
шокирована. В отдалении снова раздался мужской голос.
Интересно, — подумал Джон, — они так и живут в номере вдвоем?
Хотя какое мне теперь дело!
— Думаю, что да.
— И поэтому ты мне позвонил?
— Нет. Просто так получилось. Наверное, пришло время.
— У тебя появился кто-то другой? Джон улыбнулся:
— Да нет...
Забавно, но у него появилось целых три женщины, которых он искал, которые
днем и ночью занимали его ум и сердце, но не в том смысле, какой вкладывала
в свои слова Саша.
— В общем-то никого... Не переживай, Саша. Он тихо положил трубку и
погасил свет. Засыпал он с улыбкой, впервые за многие месяцы чувствуя себя
свободным. Он был рад, что позвонил ей. Наконец все это кончилось.
Часть IV
МЕГАН Полет был неутомительным. Джон прибыл в Сан-Франциско в два часа дня
местного времени, а встреча с Ревеккой была назначена на четыре.
Ее офис размещался в старом викторианском здании, окруженном ветхими домами.
Однако Джон был приятно удивлен, когда внутри помещения оказались
ухоженными, хорошо оформленными, уставленными цветами.
Ревекка Абрамс, женщина шестидесяти с небольшим лет, выглядела довольно
привлекательно, хотя и немного странно. Ее седеющие волосы были заплетены в
косу, а одежда — джинсы и накрахмаленная белая блузка — скорее годились для
молодежи, так же как и красные матерчатые тапочки. В общем, она производила
впечатление интеллигентной, ухоженной пожилой хиппи.
Встретив Джона теплой улыбкой, она пригласила его в кабинет.
— Вы не похожи на большинство наших клиентов, мистер Чепмен. Хотите
кофе или чаю? У нас дюжина разновидностей травяного чая.
Ревекка снова улыбнулась, указывая на маленькую, залитую солнцем кухню,
смежную с кабинетом.
Джон покачал головой. Ему ужасно не хотелось ее огорчать, но, увы, такова
была его миссия.
— Я здесь по личному вопросу, миссис Абрамс. Я уже довольно долго
разыскиваю вас и вашего мужа. Не так легко оказалось вас найти. Я располагал
только вашим нью-йоркским адресом тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года.
Ревекка Абрамс, не переставая улыбаться, опустилась в кресло. Она многие
годы занималась йогой и изучала восточную философию и научилась прекрасно
владеть собой.
— Да, мы довольно часто переезжали с места на место. Много лет провели
на Юге и вернулись сюда, когда муж заболел. Шесть с половиной лет назад он
перенес операцию на сердце, и мы решили, что пора ему отдохнуть и
порадоваться жизни. Поэтому теперь я практикую одна, а точнее, с группой коллег-
женщин. Но это несколько иная практика, чем была у нас с Дэвидом. Мы
занимаемся случаями дискриминации и нарушения гражданских прав. В этом у
меня многолетний опыт.
— А ваш муж?
— Он два раза в неделю читает лекции в колледже и занимается садом. Дел
у него полно, но все такие, которые ему нравятся.
— А ваша дочь?
Джон затаил дыхание, ожидая ее ответа.
— У нее все хорошо. Она по-прежнему живет в Кентукки. А откуда вам
знакома наша семья?
Она слегка сдвинула брови, но больше никак не выразила своего беспокойства.
— Она мне знакома только косвенно. Я тоже адвокат и заведую фирмой
Чепмен и К
" в Нью-Йорке. В отличие от вас, я никогда не испытывал
горячей любви к юриспруденции, много лет назад увлекся следственной работой
и этим занимаюсь поныне. В данном случае моим клиентом является Артур
Паттерсон. Не знаю, помните ли вы этого человека, но он помог вам в
удочерении Меган в пятьдесят восьмом году. Думаю, теперь вы вспомнили.
Ревекка кивнула; улыбка исчезла с ее лица.
— А что случилось? Почему мы понадобились мистеру Паттерсону?
Теперь она казалась испуганной, словно Артур все еще мог забрать у них
Меган. Собственно, она всегда именно этого и боялась.
— Все просто, миссис Абрамс. Артур Паттерсон умирает. И хочет знать,
что у сестер Уокер все благополучно, что они счастливы и ни в чем не
нуждаются. Еще он перед смертью надеется хоть раз увидеть их снова вместе,
хочет заново познакомить сестер.
— Теперь? — ужаснулась Ревекка. — Спустя тридцать лет? А
может, они совсем не хотят знакомиться?
Ревекка забыла о своей обычной безмятежности, у нес был такой вид, словно
она готова вышвырнуть посетителя из своего кабинета.
— Ему кажется, что для них это может иметь значение. Но я понимаю ваши
чувства. Тридцать лет — очень большой срок.
Ревекка в недоумении покачала головой:
— В свое время мы сказали мистеру Паттерсону, что не хотим дальнейших
контактов ни с ним самим, ни с остальными девочками. В основном поэтому мы и
переехали из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. Я не думаю, что по отношению к Меган
правильно было бы сейчас ворошить ее прошлое.
— А может, предоставить этот выбор ей? Вы сказали, что она в Кентукки?
— Да, в Аппалачах. Заканчивает там ординатуру. Она врач-акушер.
Ревекка сообщила это с гордостью, в то же время с открытой враждебностью
глядя на Джона.
— Можно с ней переговорить?
Для него это была формальность, но Ревекка неожиданно восприняла
происходящее как оскорбление. Она чуть не подпрыгнула от возмущения.
— Нет, нельзя, мистер Чепмен! Неужели вы думаете, что мы по прошествии
стольких лет захотим причинить Меган такую боль? Вам известны обстоятельства
смерти ее родителей?
— Да. А Меган они известны?
— Конечно, нет. Скажу вам прямо, мистер Чепмен, об этом не может быть и
речи. Меган не знает, что была удочерена.
У Джона замерло сердце.
Как они могли не сказать ей? — думал
он. — Такие борцы за свободу личности, вольнодумцы, и не сказали об
удочерении! Это сильно осложняет дело
.
— У вас есть другие дети, миссис Абрамс?
— Нет. Меган наш единственный ребенок, мы взяли ее малюткой и не
считали нужным ставить ее в известность, что она нам не родная, когда
девочка подросла.
— Не пожелали бы вы сейчас это сделать?
Он заглянул ей в глаза и испугался их выражения. Ревекка Абрамс явно не
собиралась облегчать ему задачу.
Но по крайней мере он теперь знал, где находится Меган. В случае чего можно
будет разыскать ее в Кентукки. Как бы это ни было жестоко, она имеет право
знать о существовании сестер.
После долгого колебания Ревекка сказала:
— Не знаю, мистер Чепмен. Думаю, что нет. Мне надо обсудить это с
мужем, а прежде с его врачом. Дэвид нездоров, я не хочу его расстраивать.
— Понимаю. Вы дадите мне знать через день или два? Я остановился в
гостинице
Марк Хопкинс
.
— Я дам вам знать, когда смогу это сделать... — Она встала, давая
понять, что беседа окончена, и имела при этом такой официальный вид, как
будто на ней был синий костюм в полоску. — Может, вы пока вернетесь в
Нью-Йорк?
— Я лучше подожду здесь, на случай, если ваш муж захочет со мной
увидеться.
— Я вам сообщу.
Она подала ему руку на прощание, но смотрела при этом холодно. Проводив
Джона до двери, Ревекка вернулась за свой письменный стол, уронила голову на
руки и заплакала.
Прошло тридцать лет, а они все еще пытались отнять у нее ребенка, хотели
пробудить у Меган интерес к вещам, о которых она никогда не знала,
познакомить с родственниками, по которым она никогда не тосковала.
Это было несправедливо после всего, что они с Дэвидом для нее сделали,
принимая во внимание огромную любовь, которую к ней питали.
В тот же вечер Ревекка зашла к врачу, который счел, что состояние Дэвида
позволяет сообщить ему о визите Чепмена.
Но она целых два дня собиралась с духом, пока наконец не рассказала все
мужу, горько при этом плача в его объятиях, изливая все свои страхи. Дэвид
гладил ее седые волосы, прижимал к себе и шептал ласковые слова утешения.
— Никто не собирается отбирать у нас Мег, дорогая. Это невозможно.
Дэвиду было жаль супругу. Когда Меган была маленькой, Ревекка боялась того
же. Она всегда хотела, чтобы Меган принадлежала только им, и больше никому.
— А вдруг она захочет знать все о своих настоящих родителях?
— Что ж, мы ей расскажем.
— А если она после этого станет к нам иначе относиться?
— Это невозможно, Векки. С какой стати? Она нас любит. Мы ее
полноправные родители. Меган никогда не станет этого отрицать. Но это не
значит, что она не захочет познакомиться со своими сестрами. Если бы мне
завтра кто-то сказал, что у меня было две сестры, которых я не знаю, я тоже
захотел бы их повидать, но от этого не стал бы меньше любить тебя или Меган.
Однако страх Ревекки не проходил, и они проговорили до поздней ночи. Дэвид
считал, что они обязаны сказать Меган, Ревекка же — что тайну следует
сохранить. Обсуждение проблемы заняло у супругов Абрамсов весь следующий
день.
Когда они наконец позвонили, Джон облегченно вздохнул. Он уже извелся в
своем гостиничном номере, но не хотел уезжать, не зная результата, и не
хотел торопить Абрамсов.
Ревекка пригласила его приехать вечером к ним домой. Втроем они долго
говорили о том, как трудно по прошествии стольких лет сообщить Меган, что
она была удочерена. Ревекка еще была полна опасений, но Дэвид был тверд и
поддерживал Джона.
Он только попросил предоставить им возможность самим поговорить с Меган,
причем не по телефону, а непосредственно.
Через две недели она должна была приехать в короткий отпуск, тогда бы и
представилась возможность для разговора. Абрамсы обещали сразу после этого
позвонить ему в Нью-Йорк.
Затем могли бы состояться и беседа Джона с Меган, и определение даты
встречи, которой так хотел Артур Паттерсон.
Джону ничего не оставалось, как принять эти условия; впрочем, он сам желал
наилучшего для Меган и ее приемных родителей варианта.
К выходным Джон вернулся в Нью-Йорк и сразу позвонил Артуру домой. Дела у
того были совсем плохи, Джон знал, что он уже не ходит на работу.
Артур неохотно согласился две
...Закладка в соц.сетях
