Жанр: Любовные романы
Роковой рубин
...плошной кошмар. А твоя Александра потихоньку создает собственную репутацию
— и весьма дурную.
Он снова ударил кулаком по столу.
— Она — моя жена, и скоро у нас родится ребенок. Мой долг — защищать ее
и этого ребенка.
— А честь? А чувство собственного достоинства? А доверие людей, которые
от тебя зависят? Ладно, оставим в покое Александру. Что ты намерен сделать,
чтобы помочь арендаторам? Ты ведь понимаешь, что, если мужчин полгода не
будет, женщины и дети не смогут справиться с хозяйством.
— Я о них позабочусь.
— Ты же знаешь, они хотят справедливости, а не
благотворительности. — Она помолчала, стараясь не расплакаться. —
И я хочу того же.
— Сара, я готов отрезать себе правую руку, чтобы в семье наконец
наступил мир.
— Ты знаешь, что ты мне должен, и не надо громких слов. Как ты не
понимаешь! Ты — мой брат, я люблю тебя, я не хочу вечно раздувать эту ссору.
— Тогда постарайся простить и забыть. Ты же видишь, я разрываюсь между
вами, сестренка.
— Судья! Простите, что помешала, но обстоятельства чрезвычайные. —
В дверях кабинета стояла секретарша. — Звонили из больницы. У миссис
Вандервеер начались схватки.
Уильям вскочил, сорвал со стены свою шляпу и кивнул Саре уже на бегу:
— Я должен быть там. Поверь, сестренка, я все устрою наилучшим образом.
В тот момент, когда Уильям впервые взял на руки своего новорожденного сына,
Александра поняла, что отныне ее влияние на него абсолютно и несокрушимо. Со
слезами на глазах Уильям ворковал над красным сморщенным младенцем, целуя
его в макушку.
— У него такие же рыжие волосики, как у меня, — говорил Уильям
тихим, хриплым, прерывающимся голосом. — Он такой прелестный...
спасибо, дорогая, спасибо тебе.
— Я так счастлива, дорогой. — Она утомленно откинулась на
больничные подушки.
Одного ребенка, пожалуй, довольно. Уильям хочет еще, но
я просто найду врача где-нибудь подальше от этого города и попрошу его
выписать рецепт на противозачаточные таблетки — слава богу за это новое
изобретение человеческого гения, — а Уильяму и знать не надо. — Ты
не будешь возражать, если я найму ему кормилицу?
— Ну, я не знаю. А зачем?
— Затем, что так принято у людей нашего общественного положения.
— Если хочешь. — Уильям покачал младенца и погладил его скрюченные
пальчики. — Я хотел бы назвать его Тимоти, в честь моего... моего и
Сариного отца.
— Конечно. Мне хочется верить, что это заставит твою сестру
перемениться ко мне. Может быть, она поймет, что лучше жить в дружбе. Пусть
наши дети растут вместе, как и положено двоюродным.
Уильям присел на стул у кровати и посмотрел на нее с нежностью.
— Теперь никто не сможет ни в чем упрекнуть тебя. Подумать
только, — он прикрыл глаза, блаженство было написано на его
лице. — Наследник рода Вандервееров.
— Да, я не хочу, чтобы ко мне относились с подозрением. О, Уильям, мне
так неприятно, что твои арендаторы считают меня причиной того, что с ними
произошло. И я никак не могу доказать, что не виновата. Мне не нужно было
слушать их рассказы. Конечно, они теперь думают, что я выведывала их секреты
— хотя с моей стороны это была просто неуклюжая попытка проявить вежливый
интерес.
— Успокойся, я знаю. — Он держал ребенка с трогательной
осторожностью, какой трудно было ожидать от такого огромного бородатого
мужчины.
Александра глубоко вздохнула, решив брать быка за рога.
— То, что я хочу тебе сказать, покажется тебе жестоким. Но я думаю в
первую очередь о тебе. О нас. О том, что мы должны сделать, чтобы защитить
наше доброе имя — доброе имя Тимоти.
Уильям неловко пошевелился, не сводя глаз с младенца.
— Я верю, что ты желаешь нам добра.
— Как это ни печально и сколь бы безобидны ни были намерения твоих
фермеров, но они нарушили закон, Уильям. А ты судья. И ты должен быть
примером для остальных. Нельзя допустить, чтобы твоя карьера рухнула оттого,
что люди станут говорить, будто ты прикрываешь и поддерживаешь преступников.
Ты же понимаешь, что, как только они вернутся домой, они снова возьмутся за
свое, — Она коснулась пальцами его руки. — Ты должен очистить от
них твою землю.
Он возражал. Она настаивала. Он уговаривал. Она кричала и требовала
объяснить, чем он оправдает перед сыном то, что позволил своим чувствам
взять верх над законом. В конце концов, она победила. ЕМУ было стыдно, но он
ничего не мог с собой поделать. После долгих лет самоотверженности и
одиночества, когда он был для Сары и отцом, и матерью, он, наконец, позволил
себе подарок — этим подарком стала Александра.
Ему было стыдно, но он ни в чем не мог ей отказать из страха, что ее
потеряет. У него не было пути назад. В этот вечер, впервые за свою долгую и
достойную жизнь, он крепко выпил и долго сидел в темноте своего кабинета, в
доме, принадлежавшем поколениям его предков, зажав в руке тот самый рубин, с
которого началось его падение. Он отдал Александре все, что у него было.
Свое имя, свой дом, свою репутацию и свое чувство собственного достоинства.
Глава 3
— Atmen Sie aus, Frau Ryder. Atmen Sie aus.
Выдохнуть?
— с отчаянием подумала Франни. Боль была так ужасна, что она
забыла, как дышать.
— Ja, — со стоном ответила она, откидывая голову на мокрую от пота
подушку и слепо глядя в потолок их с Карлом крошечной спальни. От нового
всплеска боли ее приподнятые ноги конвульсивно дернулись. Боль была
совершенно невыносимой; казалось, что ее разрывает на части.
— Nein, nein, — простонала она. — О, черт!
— Что такое
черт
? — раздраженно спросила немецкая
акушерка. — Тужьтесь, фрау Райдер, — добавила она уже по-
английски.
— Она умирает, — мрачно сказала Джейн Гибсон. Джейн, тоже жена
сержанта и закадычная подруга Франни, стала на колени перед кроватью и взяла
в свои ладони до крови сжатый кулак Франни. — Она в родах уже больше
суток. Это невозможно! Ее нужно отправить в госпиталь!
— Уже поздно отправить в госпиталь, — пробормотала акушерка. — Ребенок уже показался.
И это было действительно так.
Если она сейчас и умирала, то потому, что дошла до точки — четыре выкидыша
за четыре последних года; целый взвод армейских врачей сочувственно гладил
ее по голове и предлагал им с Карлом не оставлять попыток. Четыре года
последовательного крушения их надежд довели Франни до того, что она больше
не верила врачам.
Но в этом Карл оставался непреклонен. Слава богу, что он уехал на две недели
на маневры и не знал, что она решилась рожать дома. Его всегда удручал ее
интерес ко всякого рода нетрадиционным учениям.
— О господи, она не дышит! — воскликнула Джейн.
Франни, как сквозь вату, услышала эти слова. Чудовищная боль, наконец,
отступила.
Я, кажется, дышу, — подумала она. — Значит, она имеет
в виду ребенка
. Франни из последних сил села, с ужасом глядя на посиневшего
младенца, лежащего на окровавленных простынях меж ее ног.
Акушерка, положив головку младенца на свою мясистую руку, склонилась над ним
и потянулась ртом к крошечному личику.
— Черт возьми, что вы делаете? — взвизгнула Джейн.
Франни нашла в себе силы оттолкнуть руку Джейн, которая явно собиралась
вцепиться в полуседые кудряшки акушерки.
— Она делает ребенку искусственное дыхание, — произнесла она
слабым голосом и, дрожа, стала молиться: — Пожалуйста, пусть девочка будет
жива и здорова! Пусть моя глупость не погубит ее!
Ребенок вздрогнул; узенькая грудка судорожно приподнялась, неправдоподобно
маленькие ручки и ножки дернулись. Акушерка положила его Франни на живот и
слегка шлепнула. Раздался слабый сердитый крик. Франни склонилась над
дочкой, плача и гладя слипшиеся светлые волосики на ее головке.
— Как ты думаешь, она на меня в обиде? Все было так ужасно.
— Не знаю, — сердито ответила Джейн, падая на стул. — А вот
Карл разозлится как черт, если узнает, как все это происходило. Ты должна
была родить уже давно, причем в госпитале, с блокадой позвоночника и со
щипцами, а не со мной и с этой... арийской гадалкой.
— Перестань. Все обошлось, и слава богу.
Но она отнюдь не была в этом уверена, и чуть позже, когда девочка, уже
завернутая в пеленки, лежала у нее на руках, Франни заглянула ей в глаза и
прочла в них явный укор.
— Не сердись на меня, Саманта, — прошептана она. — Я люблю
тебя. Я, правда, тебя очень люблю.
—Саманта? — Джейн отхлебнула кока-колы и села на край кровати. Акушерка
вышла из кухни, икнула и сделала большой глоток темного пива из огромной
кружки.
— Так мы с Карлом решили. Если мальчик, то Сэм, если девочка, то
Саманта.
— Фамильное имя?
— Нет. — Франни нахмурилась, вспомнив свою семью. Она даже не
переписывалась ни с кем, кроме Александры. Да и письма к ней получались
дежурными и формальными. Та в ответ присылала фотографии своего сына,
которому скоро исполнится четыре года, сопровождаемые короткими вежливыми
записками. Франни была убеждена, что Александра так и не простила ей того,
что у нее хватило мужества сбежать из дома. — Мы назовем ее в честь
Элизабет Монтгомери, — наконец ответила она Джейн.
— Что-то я не понимаю. Ты ведь собираешься назвать ее Самантой?
— Ну да. Помнишь, в
Заколдованных
?
— Ничего себе! В честь колдуньи из телесериала? Ты хочешь, чтобы твоя
дочь выросла колдуньей?
— Доброй колдуньей, — уточнила Франни. — Как в
Волшебнике
страны Оз
.
— Вот еще напасть. Ту тоже звали Самантой?
— Нет, ту звали Гленда. Просто существует хорошая карма и плохая карма.
У Саманты — хорошая.
— Карма? — Джейн, окончательно потеряв терпение, в недоумении
уставилась на Франни.
— Неважно. — Франни погладила пальцем крохотную ручку
младенца. — Смотри, какие прелестные ручки. Фрау Миттельдорф,
посмотрите, пожалуйста, линии ее руки.
— О, боже, — Джейн вышла из комнаты.
Акушерка тяжело уселась на кровать. Одной рукой удерживая на широком колене
пивную кружку, другой она разжала правую ручку младенца и стала пристально
ее рассматривать.
— Хорошие руки, — наконец объявила она.
— Хорошие? В самом деле? — Франни не на шутку обрадовалась.
— Да. Удача будет. — Женщина, помедлив, нахмурилась. — Она ей
понадобится.
Франни была слишком подавлена чувством вины, чтобы спросить почему.
Почти два года Франни нипочем не соглашалась признать, что с Самантой что-то
не так.
Скажи: папа
, — каждое утро ласково говорил Карл, наклоняясь к
дочке, сидящей за столом на своем высоком стульчике, а его завтрак тем
временем остывал. Серьезно глядя на него и кушая свою кашку, Саманта не
говорила ничего.
Скажи: мама, — вторила ему Франни. — Смотри,
Карл, почти сказала
, — и Франни замирала от страха, боясь взглянуть на
мужа. На следующее утро повторялось то же самое. Саманта упорно молчала,
стуча ложкой по своей тарелочке, и серьезно смотрела на них.
Однажды вечером, сидя в гостиной и глядя, как Саманта играет на ковре, Карл
отшвырнул газету, закрыл глаза руками и хрипло пробормотал:
— Меня это убивает. Она или не может говорить, или не хочет.
— Врачи говорят — она здорова. — Франни прижалась к нему, изо всех
сил сдерживая слезы. Она теперь все время сдерживала слезы.
Саманта в розовом джемпере важно складывала обрывки шнурков в коробку из-под
ботинок; потом вынимала, ровно, в ряд, раскладывала на ковре и снова
складывала в коробку.
— Посмотри, как она любит порядок. Совсем как папочка.
— Вырастет барахольщицей, — проворчат Карл. Он сел на пол, и
Саманта, смеясь, потянулась навстречу его протянутым рукам. — Из тебя
получится чертовски хорошенькая барахольщица, — сказал он ей. —
Но, пожалуй, я отведу тебя к другому врачу.
Очередной врач подверг Саманту тем же тестам, что и все предыдущие, и, так
же как все предыдущие, сказал, что не в силах установить таинственную
причину, по которой девочка не хочет говорить.
В день рождения дочери — ей исполнилось два года, и она еще не произнесла ни
одного слова — Карл, засунув руки в карманы, мерил шагами гостиную и
смотрел, как Саманта с горящими от восторга глазами внимательно разглядывает
плюшевого мишку, крутя его то так, то эдак.
— Нет, она не слабоумная! — вдруг громко воскликнул он. —
Боже мой, я ничего не понимаю. С ней же абсолютно все в порядке.
Два года Франни молчала, одиноко мучаясь чувством вины, но сейчас у нее
вырвалось признание.
— С ней не все в порядке, — сказала она, всхлипнув.
— Что? — Карл резко остановился и посмотрел на нее, обеими руками
ероша волосы.
— Я солгала тебе. — Франни трясло. — Она родилась дома не
потому, что роды были преждевременные. Я просто боялась больницы. Ведь
четыре раза подряд... Я вызвала одну немецкую акушерку, которая
специализируется по естественному деторождению — никаких лекарств, никаких
врачей. — Франни без сил опустилась на маленький раскладной диван и
стиснула голову руками. — Я пробыла в родах около тридцати шести часов.
Когда Сэмми появилась на свет, она не дышала, и акушерка делала ей
искусственное дыхание. О, Карл! Неужели все из-за этого! Я никогда себе
этого не прощу!
— Ты подвергала опасности нашего ребенка, чтобы проверить какую-то
дурацкую идею
естественности
? — Голос Карла дрожал от гнева. — Я
очень старался не смеяться над этими твоими завиральными идеями, но всему
есть предел. — Франни жалобно смотрела на него; Саманта оставила
игрушки и тоже не сводила с него огромных грустных голубых глаз. — Что
же
естественного
в том, что двухлетний ребенок не может сказать ни
мама
,
ни
папа
?
Франни, продолжая тихо плакать, решительно выпрямилась.
— Она обязательно заговорит. Я знаю. А когда у нас будет еще ребенок, я
уже не буду полагаться на случай. Никаких акушерок. Только проверенные
методы современной медицины. Клянусь тебе!
— Я думаю, у нас не будет других детей, пока мы не вылечим Саманту.
— Карл! — Франни бросилась к нему, но он стряхнул с плеч ее руки и
вышел из комнаты. Саманта печально пискнула, глаза ее были полны слез.
Достигнув возраста мудрости, то есть шести лет, Джейк понял, кто он такой.
Он камертон. Как тот, что стоит в гостиной на мамином пианино. Именно
поэтому, объяснила ему бабушка, он может слышать музыку, не слышную никому,
музыку спрятанных и потерянных вещей. Элеонора тоже. Но Элли не размышляла
об их уникальных способностях так сосредоточенно, как он. А его весьма
беспокоило то, что он не такой, как все.
На окружной ярмарке он видел заспиртованных уродцев-животных, умерших еще до
рождения, — крошечного двухголового теленка, трех сросшихся щенков с
одной парой задних ног. Он спросил тогда у отца, бывают ли банки с
заспиртованными уродцами-младенцами, и отец, посмотрев на него странным
взглядом, ответил, что в медицинском колледже ему доводилось видеть такое.
Их убили за то, что у них есть лишние части тела?
— замирая от ужаса,
спросил Джейк. И отец ответил ему, что в большинстве случаев они умирают
сами — так природа заботится о том, чтобы они не страдали.
А те, которые не
умирают сами? — не отставал Джейк. — Что, если бы у нас с Элли при
рождении обнаружилось что-нибудь лишнее?
Отец тогда подумал с минуту и
серьезно сказал, что в таком случае просто отрезал бы лишнее — ведь он
хороший врач. Потом он ощупал Джейку руки, ноги, спину и живот, заглянул в
рот и вынес заключение: ничего лишнего, а все нужное на месте.
Джейк хотел сразу признаться, что у них с Элли есть нечто, чего нет у
других, — как у бабушки. Но решил не рисковать — боялся, что папа будет
тогда на него смотреть, как на заспиртованного уродца.
Так никто, кроме бабушки, и не знал их тайны. Она водила их на прогулки
далеко в горы, искать камни, и они радостно тащили ее лопатку. Она
показывала им гранаты и топазы, сапфиры и аквамарины, а когда музыка,
неслышная для других, звучала особенно сладко, они находили рубины.
Большинство камней — это просто камни, — говорила бабушка, — но
некоторые камни особенные
. Такие она несла в город, к ювелиру, и продавала.
Еще бабушка говорила, что умение искать и находить — это священный дар,
тайный дар, и если плохие люди узнают о нем, то могут захотеть его украсть
или использовать в своих целях. Кроме того, горы населены множеством духов —
огромные уктена, которые прячутся в глубоких омутах рек, зловредные гномы и
изобретательные ведьмы тотчас набросятся на Джейка с Элеонорой, если узнают
об их даре.
Бабушка объясняла им, что в человеческом мире все перевернулось с ног на
голову: в город понаехали чужаки, понастроили в окрестностях большие
красивые дома, которые они почему-то обносят заборами и крепко запирают
ворота, вырубили лес и посеяли столько травы, что ее не съесть и миллиону
коров. Они играют в странные игры — гольф и теннис — и никого не приглашают
играть с ними, они скупают в городе старые дома и заполняют их никчемными
безделушками. Самое удивительное, что, похоже, весь мир сделался почти так
же безумен, говорила бабушка. Трудно поверить, но в Нью-Йорке, на той самой
улице, где они с дедушкой смотрели
Возьми ружье, Анни
, теперь показывают
представления о наркотиках, скачут голые люди. Тридцать тысяч солдат убили
во Вьетнаме — а зачем? Космонавты готовы высадиться на Луне — но кто знает,
какое зло произойдет оттого, что потревожишь Луну?
Они разжигали костерок, и бабушка рассказывала им свои истории, раскрывала
свои секреты, предостерегала, оберегала — и они завороженно слушали ее.
Бабушка прожила долгую жизнь, и все ее любили, и за всю ее долгую жизнь
никто так и не узнал о ее даре. И пока бабушка жива, с ними будет все в
порядке.
Прошел еще год. К молчанию Саманты присоединилось мрачное молчание Карла. И
тогда отчаяние заставило Франни забыть клятву никогда больше не обращаться к
целителям.
Мадам Мария, итальянка, вышедшая замуж за немецкого чиновника, по средам
оказывала психологическую помощь
. Она принимала после полудня прямо в
своем маленьком тесном доме на одной из окраинных улочек. Окна здесь
располагались так низко, что кошки легко запрыгивали на подоконник прямо с
улицы и, лежа на нем, трогали лапой волосы приходивших посетителей.
Одно из шаловливых созданий заинтересовалось длинной косой Франни, и пока
маленькая, похожая на воробышка мадам Мария изучала одну руку гостьи, другой
Франни пыталась спасти свои волосы от лап кошки. Гостиная мадам была
прелестна, как кукольный домик, и сама она походила на чуть выцветшую
фарфоровую фигурку — ее круто завитую голубоватую седину не смогли
растрепать даже вездесущие кошки.
— Вас что-то мучает, — сказала мадам по-английски с итальянско-
немецким акцентом, чуть гортанно и в то же время мягко. — Вы пришли к
мадам Марии, потому что вам нужна помощь.
— Речь о моей дочери, — ответила Франни, забыв о своих
волосах, — ее рука бессильно упала на стоящий между нею и мадам
столик. — Ей уже почти три года, но она не говорит. Мы показывали ее
врачам — они считают, что с ней все в порядке.
— Ах, о дочери. Я так и думала. Я уловила ваш... страх. И чувство вины.
Вы не думаете, что каким-то образом именно вы — причина ее молчания?
Франни подалась вперед.
— Да. Боже мой, да. Я родила ее дома. Я едва не умерла и долго не
рассказывала мужу правды, надеясь, что с дочерью все обойдется. Но она так и
не заговорила... — Франни, глядя в сторону, проглотила ком в горле.
Мадам вновь взяла ее руку.
— Вы интересуетесь спиритуализмом.
— Да. Понимаете, у меня было четыре выкидыша до Саманты — это моя
дочь...
— Я вижу имя на букву С...
— Да, это она. До Саманты я потеряла четверых. И обычные врачи ничем не
могли мне помочь. Я так боюсь. Я готова на все, но я так боюсь еще больше
повредить моей девочке.
— Может быть, она вообще родилась только потому, что вы выбрали этот
способ, — успокоительно произнесла гадалка.
— Я тоже так думала. — Франни помолчала, с трудом переводя
дыхание. — Но мой муж так мне этого и не простил. О, мадам, я чувствую,
он проклинает меня, но я должна понять, что с моей дочерью. И тогда, может
быть, все наладится.
— Она — нервный ребенок?
— Нет, скорее наоборот. Она очень спокойная. Как старушка. Иногда мне
кажется, что она тоже меня проклинает — за то, что я так тяжело ее рожала.
— Ребенок чувствует, что вокруг него — гнев и страх, и это на него
давит. — Мадам, двумя руками обхватив руку Франни, закрыла
глаза. — Вы сковали его дух, ибо вы несчастны. Как давно вы уже в
Германии?
— Семь лет.
— Вы скучаете по дому! — провозгласила мадам. Франни закусила
губу.
— Все эти годы я не видела никого из своих родственников. Моя сестра...
— Я вижу ее. Блондинка, да? — Приоткрыв один глаз, мадам
посмотрела на Франни. — Как вы.
— Да. Мы с ней переписываемся, но у нас не слишком много общего. Она
богата, мадам. Деньги и престиж для нее все. Когда я уходила из дома, мы
едва не поссорились.
— А! Вам нужно съездить домой и помириться. Вы завидуете сестре, сами
того не подозревая.
— Завидую Александре? Нет.
— Да, да. Я вижу здесь ее имя, имя на букву А. Она... — мадам быстро
взглянула на Франни, — старше.
— Да. На четыре года.
— Вас губит гордыня. Поезжайте к сестре. Возьмите с собой дочь.
Наладьте отношения. Попросите сестру оплатить врачей для Саманты.
— Нет, никогда. Мне не нужны деньги моей сестры. Много лет назад мы с
мужем решили, что не примем от моей семьи никакой помощи. Я...
— Гордыня, — значительно повторила мадам, подняв тоненький
пальчик. — Она не дает заговорить вашей дочери.
— Что? — Франни нахмурилась, обдумывая ее слова.
— Гордыня. Как у вас. Езжайте домой, подайте ей добрый пример. —
Мадам осторожно положила руку Франни на столик и откинулась на спинку
кресла. — С вас пять долларов, пожалуйста.
Франни находилась в смятении. Она еще не успела как следует подумать о том,
что сказала ей мадам Мария, но этой женщине хотелось верить. В конце концов,
мадам угадала имена Александры и Саманты, цвет волос Александры и то
обстоятельство, что Александра старше. И никто не смог бы убедить Франни в
том, что она сама рассказала все это ловкой женщине. Так хотелось, чтобы кто-
нибудь твердо и определенно сказал ей, как помочь дочери, которую она родила
после стольких разочарований, как вернуть уважение мужа! Протягивая деньги
мадам Марии, она решительно сказала:
— Вы удивительная. Спасибо вам. Я сделаю все, что вы посоветовали.
С того дня Франни засобиралась домой навестить Александру. Дабы смирить
гордыню.
Александра быстро вышла из дома. На газоне, где уже начинала пробиваться
первая зеленая травка, Уильям играл с Тимоти в мяч. Она на секунду
отвлеклась от своих мыслей, в который раз с горечью отметив, что Тим в свои
шесть лет толст, неуклюж и совершенно неспособен к спорту. Она в его
возрасте уже вовсю скакала на пони галопом. Да и теперь, слава богу,
великолепно играет в теннис и в гольф. Ах, какая досада, что у нее родился
этот неуклюжий увалень, который начинает плакать, как только мяч, тихо,
вполсилы брошенный Уильямом, отскакивает от его неловко
...Закладка в соц.сетях
