Жанр: Любовные романы
Узы крови
...брюшного тифа. Так как санитарные
условия вообще не соблюдались, в мазях и жидкостях для полоскания горла
часто попадались комары, тараканы, крысиный помет, обрывки шерсти и кусочки
перьев. Большинство пациентов, принимавших эти лекарства, умирали либо от
болезни, которую им пытались вылечить, либо от самих лекарств.
Издавалось несколько журналов, где помещалась информация о новых
фармацевтических препаратах, и Сэмюэль жадно их читал. С доктором Уалом он
обсуждал свои теории.
— Разумно предполагать, — убежденно говорил Сэмюэль, — что
победить можно любую болезнь. Ибо здоровье — это естественное состояние
всего живого, а болезнь — неестественное.
— Вполне возможно, — отвечал доктор Уал, — но большинство моих
пациентов ни за что не хотят, чтобы я лечил их новыми лекарствами. — И
сухо добавлял: — И поступают вполне разумно.
Сэмюэль прочитал все книги из небольшой библиотеки доктора Уала по
фармацевтике. Читая и вновь перечитывая их от корки до корки, он сокрушался,
что находил в них больше вопросов, чем ответов.
Сэмюэля воодушевляли революционные веяния в медицине. Некоторые ученые
полагали, что причины многих болезней можно блокировать, создав в организме
условия, при которых он может сопротивляться болезни. Однажды доктор Уал
попытался проделать один из таких опытов. Кровь, взятую им у больного
дифтеритом, он впрыснул лошади. Но, когда она пала, Уал прекратил
эксперимент. Сэмюэль же был уверен, что доктор шел по верному пути.
— Вы не имеете права на этом останавливаться, — говорил он
доктору. — Я уверен, это должно сработать.
Уал отрицательно качал головой.
— Ты так уверен, потому что тебе только семнадцать. Когда доживешь до моих
лет, ты уже ни в чем не будешь уверен. Забудем об этом.
Однако Сэмюэль остался при своем мнении. Он решил продолжить эксперименты,
но для этого ему нужны были животные, а их в гетто можно было по пальцам
перечесть, если не считать бездомных кошек и крыс, которых ему удавалось
ловить. Но какие бы, даже самые маленькие, дозы он им ни вводил, они
неизменно умирали.
Они слишком малы, — думал Сэмюэль. — Мне нужно
большое животное. Лошадь, корова или, на худой конец, овца. Но где их
взять?
Однажды, возвратясь поздно вечером домой, он обнаружил во дворе дряхлую
лошаденку, впряженную в тележку. На боку тележки крупными корявыми буквами
красовалась надпись:
Рофф и сын
. Сэмюэль глазам своим не поверил и побежал
в дом искать отца.
— Эта... эта лошадь там, во дворе, — спросил он. — Где ты ее
достал?
Отец гордо улыбнулся:
— Выменял. Теперь нам будет полегче. Может быть, лет через пять мы купим еще
одну лошадь. Представляешь? У нас будет две лошади.
Дальше этого — иметь двух захудалых лошаденок, тянущих повозки по грязным,
запруженным народом улицам краковского гетто, — воображение его отца не
простиралось. Сэмюэль едва сдерживал слезы.
Ночью, когда все заснули, Сэмюэль пошел на конюшню и внимательно осмотрел
лошадь, которую назвали Ферд. Худший экземпляр трудно было себе вообразить.
Худая, старая, с глубокой седловиной, хромая. Сомнительно, чтобы она могла
ходить быстрее, чем его отец. Но не это было важно. Важно было то, что у
Сэмюэля появилось наконец лабораторное животное. Теперь его эксперименты не
будут зависеть от того, удастся или не удастся ему поймать бездомного кота
или крысу. Конечно, надо быть осторожным. Отец не должен знать, чем он
занимается. Сэмюэль погладил лошадь по голове.
— Будем заниматься фармацевтикой, — доверительно сообщил он Ферд.
В углу конюшни, где стояла Ферд, Сэмюэль соорудил импровизированную
лабораторию.
В густом бульоне он вырастил культуру бактерий дифтерии. Когда бульон
помутнел, он перелил часть его в сосуд, разжидил и немного подогрел.
Наполнив шприц, подошел к лошади.
— Помнишь, что я тебе говорил, — прошептал Сэмюэль, — настал твой
великий день.
Он воткнул шприц в висевшую складками кожу под лопаткой и, как учил его
доктор Уал, впрыснул туда содержимое. Ферд повернула голову, укоризненно
поглядела на него и обдала струей мочи.
Сэмюэль подсчитал, что потребуется примерно семьдесят два часа, чтобы
культура дозрела в организме Ферд. По истечении этого срока он введет
другую, большую дозу. Потом еще одну. Если теория антител верна, каждая
последующая доза будет постепенно увеличивать сопротивляемость организма
болезни. И Сэмюэль получит необходимую вакцину. Позже ему понадобится
человек, на котором он мог бы проверить действие вакцины, но это будет
нетрудно. Любая жертва страшной болезни согласится на все, чтобы сохранить
себе жизнь.
Последующие два дня Сэмюэль почти не отходил от Ферд.
— Ты, что ли, влюбился в эту лошадь? — пенял ему отец. — Целыми
днями торчишь возле нее.
Сэмюэль пробормотал что-то невнятное. Ему было стыдно, но сказать правду он
не решался. Да и зачем было отцу знать правду? Сэмюэлю ведь требовалось
совсем немного сыворотки, всего маленький флакончик крови Ферд. И никто от
этого ничего не потеряет, размышлял он.
Утром третьего и решающего дня Сэмюэль был разбужен истошными воплями отца.
Сэмюэль выпрыгнул из постели, подбежал к окну и выглянул во двор. Отец стоял
возле возка и вопил не своим голосом. Лошади впереди возка не было. Сэмюэль
наспех оделся и вылетел наружу.
— Момзер! — кричал отец. — Обманщик! Вор! Вор! Вор!
Сэмюэль протолкался сквозь быстро собиравшуюся вокруг отца толпу.
— Где Ферд?
— Ты спрашиваешь об этом меня? — заорал отец. — Ферд умерла.
Умерла, как собака, прямо на улице.
Сердце Сэмюэля упало.
— Мы идем себе хорошо, спокойно. Я себе торгую, не бью, не понукаю ее, как
некоторые, не хочу сказать кто. И что же ты думаешь? Вдруг она падает
замертво. Поймаю того гонифа, что продал ее мне, убью на месте!
Сэмюэль отвернулся. Произошло худшее, чем смерть Ферд. Умерла его надежда.
Вместе с Ферд канули в небытие уход из гетто, свобода, красивый дом для
Терении и их будущих детей.
Но самое страшное было еще впереди.
На другой день после смерти Ферд Сэмюэль узнал, что доктор Уал и его жена
решили выдать Терению замуж за раввина. Сэмюэль ушам своим не поверил.
Терения была уготована ему, никому более! Со всех ног бросился он к дому
доктора и мадам Уал. Запыхавшись, влетел к ним и, едва отдышавшись, набрал в
грудь побольше воздуха и заявил:
— Произошла ошибка. Разве Терения не сказала, что выходит замуж за меня?
Они с изумлением уставились на него.
— Знаю, что мы не пара, — быстро продолжал Сэмюэль, — но она будет
несчастна, выйдя за другого, а не за меня. Раввин слишком стар...
— Неббих! Оболтус! Вон! Вон!
Мать Терении чуть не хватил апоплексический удар.
Минуту спустя Сэмюэль стоял на улице, в ушах его еще звенел леденящий душу
запрет вообще появляться в этом доме. Ночью у Сэмюэля состоялся длинный
разговор с Богом.
— Что ты хочешь от меня? Если Терения не может быть моей, зачем же ты сделал
так, что я полюбил ее? Неужели ты ничего не чувствуешь? — в отчаянии
подняв к небу лицо, кричал он. — Ты слышишь меня?
И в переполненном людьми доме раздавалось в ответ:
— Мы слышим тебя, Сэмюэль! Заткнись, Бога ради, и дай поспать людям!
На следующий день доктор Уал прислал за Сэмюэлем. Его провели в гостиную,
где сидели доктор, мадам Уал и Терения.
— У нас небольшое затруднение, — начал Уал. — Наша дочка, когда
заупрямится, сладу с ней нет. Непонятно почему, но она вообразила, что ты ей
нравишься. Я не говорю, полюбила, Сэмюэль, потому что молоденькие девушки не
знают, что такое любовь. Тем не менее она отказывается выйти замуж за
раввина Рабиновича. И желает выйти замуж за тебя.
Сэмюэль украдкой взглянул на Терению, и она улыбнулась в ответ. Он чуть не
умер от радости. Но радость эта была недолгой. Доктор Уал продолжал:
— Ты говорил, что любишь мою дочь?
— Д-да, господин доктор, — заикаясь, забормотал Сэмюэль. Затем твердым
голосом произнес: — Да, господин доктор.
— Тогда позволь узнать, Сэмюэль, хотел бы ты, чтобы Терения вышла замуж за
уличного торговца?
Сэмюэль сразу сообразил, куда клонит доктор. Он вновь взглянул на Терению и
медленно сказал:
— Нет.
— А, теперь ты видишь? Никто из нас не хочет, чтобы Терения вышла за
торговца. А ведь ты, Сэмюэль, и есть не кто иной, как уличный торговец.
— Но я не всегда им буду. — Голос Сэмюэля окреп.
— А кем ты будешь? — вмешалась мадам Уал. — Ты и весь твой род —
уличные торгаши, ими и останетесь. А я не желаю, чтобы моя дочь вышла замуж
за торговца.
Сэмюэль в замешательстве смотрел на них троих. Он шел сюда с тревогой и
страхом, чувствуя высшую радость и черное отчаяние. Чего же они хотят от
него?
— Сделаем так, — сказал доктор Уал. — Мы дадим тебе шесть месяцев,
в течение которых ты должен доказать, что ты не просто уличный торговец.
Если к концу этого срока ты не сможешь предложить Терении тот уровень жизни,
к которому она привыкла, она выйдет замуж за раввина Рабиновича.
Сэмюэль в ужасе смотрел на него:
— Шесть месяцев?
Но за шесть месяцев не становятся богатыми! И уж тем более в краковском
гетто!
— Тебе все понятно? — спросил доктор Уал.
— Да.
Даже более чем понятно. Он почувствовал неимоверную тяжесть во всем теле.
Ему может помочь только чудо.
Зять семьи доктора должен быть либо врачом, либо раввином, либо, на худой
конец, просто богатым человеком. Сэмюэль мысленно подверг анализу каждую из
трех возможностей.
Закон запрещал ему стать врачом.
Раввином? Но чтобы им стать, надо начать учиться с тринадцати лет, а ему уже
восемнадцать.
Богатым? Исключено. Да работай он хоть по двадцать четыре часа в сутки,
продавая на улицах гетто свои нехитрые товары, он и к девяноста годам
останется таким же бедняком, как сейчас. Уалы задали ему явно невыполнимую
задачу. На первый взгляд они вроде бы пошли навстречу Терении, разрешив ей
отложить свадьбу с раввином, но в то же время поставили Сэмюэлю такие
условия, которые, они знали, он никогда не сможет выполнить. Терения же —
единственная из них всех — верила в него абсолютно. Она была твердо
убеждена, что в течение шести месяцев он найдет способ прославиться или
разбогатеть.
Она еще более ненормальная, чем я
, — в отчаянии думал
Сэмюэль.
Полетели назначенные шесть месяцев. Днем Сэмюэль помогал отцу. Но лишь
только смеркалось и длинные тени заходящего солнца ложились на стены гетто,
Сэмюэль торопился домой, не жуя проглатывал какую-нибудь снедь и тотчас
бежал в свою импровизированную лабораторию. Он изготовил сотни различных по
величине доз сыворотки, впрыскивал их кроликам, собакам, кошкам и птицам. Но
все они дохли.
Они слишком малы, — отчаивался Сэмюэль, — мне
нужно большое животное
.
Но его не было, а время неумолимо бежало вперед.
Дважды в неделю Сэмюэль ходил в Краков, чтобы пополнить товары, которые
продавал с рук его отец. Стоя на заре перед закрытыми воротами гетто вместе
с другими уличными торговцами, он в мыслях был далеко от них, ничего не видя
и не слыша вокруг.
В одно такое утро, когда он, по обыкновению задумавшись, стоял перед
закрытыми воротами, прямо у него над ухом вдруг раздался грубый окрик:
— Эй, ты, жидовская морда! Чего рот разинул? Двигайся.
Сэмюэль, встрепенувшись, огляделся. Ворота уже были раскрыты настежь, и он
со своей тележкой стоял прямо посреди дороги. Один из стражников грозил ему
кулаком и жестом приказывал немедленно ее освободить. Обычно у ворот
дежурили два стражника. Одеты они были в зеленого цвета форму, имели особые
знаки отличия и были вооружены пистолетами и тяжелыми дубинками. На
обмотанной вокруг пояса одного из стражников цепи болтался огромный ключ,
которым они запирали и отпирали ворота. Вдоль стены гетто протекала
небольшая речушка с перекинутым через нее старинным деревянным мостом. За
мостом находилось караульное помещение полицейского участка, где помещались
и стражники. Не раз доводилось Сэмюэлю видеть, как по этому мосту волокли
еврея-неудачника, который никогда уже больше не возвращался в гетто. Закон
гласил, что до захода солнца все евреи обязаны были находиться внутри гетто,
и, если кто-либо из них опаздывал к моменту закрытия ворот и оставался за
ними, его тотчас хватали и ссылали на каторжные работы. И поэтому пуще
смерти боялись они оказаться за воротами гетто после захода солнца.
Обоим стражам предписывалось всю ночь оставаться на посту и караулить
ворота; но в гетто все знали, что, едва ворота закрывались на ночь, кто-либо
из стражников уходил в город развлекаться. Перед рассветом он возвращался,
чтобы помочь товарищу открыть ворота.
Стражники Павел и Арам отличались друг от друга как небо от земли: Павел был
добродушным и славным малым, Арам — прямой его противоположностью. Это был
настоящий зверь, смуглый, крепко сбитый, со стальными ручищами и грузным,
как пивная бочка, телом. Он был ярым антисемитом, и, когда заступал на
дежурство, все евреи стремились в этот день прийти в гетто гораздо раньше
положенного срока, так как высшим наслаждением Арама было подловить какого-
нибудь зазевавшегося еврея, избить его до полусмерти дубинкой и затем
оттащить через мост в ненавистную караулку.
Арам как раз и орал на Сэмюэля, требуя, чтобы тот освободил проход. Сэмюэль
поспешно двинулся вперед, чувствуя за спиной сверлящий ненавидящий взгляд
стражника.
Шесть месяцев отсрочки Сэмюэля скоро превратились в пять, затем в четыре и,
наконец, в три месяца. Не проходило дня и часа, чтобы Сэмюэль не думал над
разрешением своей проблемы, и все это время он упорно работал в лаборатории.
Он советовался с некоторыми из богатых обитателей гетто, но те либо не
желали его слушать, либо, если удостаивали вниманием, давали ему бесполезные
советы.
— Хочешь делать деньги? Береги копейку, и в один прекрасный день ты сможешь
завести свое дело.
Хорошо им было давать такие советы — все они родились в семьях зажиточных
людей.
Приходила ему в голову и шальная мысль уговорить Терению бежать с ним. Но
куда? В конце путешествия их могло ждать только другое гетто, а он как был
без гроша в кармане, так и останется несчастным оборванцем. Нет, он слишком
любит Терению, чтобы пойти на это. Ловушка захлопнулась.
Часы безжалостно отстукивали время, и три месяца вскоре превратились в два,
затем в один месяц. Единственным утешением Сэмюэля в эти дни были свидания с
Теренией. Ему было разрешено три раза в неделю видеться с ней в присутствии
кого-либо из членов семьи доктора. И всякий раз после очередной встречи он
чувствовал, что еще сильнее любит ее. Встречи эти были и сладостны и горьки,
так как чем чаще Сэмюэль виделся с ней, тем горше становилось ему от мысли,
что он может навсегда потерять ее.
— Я знаю, ты добьешься успеха, — успокаивала его Терения.
Теперь оставалось всего три недели, а Сэмюэль был по-прежнему так же далек
от решения своей проблемы, как в самом ее начале.
Как-то поздней ночью в конюшню к Сэмюэлю прибежала Терения. Обняв его, она
сказала:
— Давай сбежим, Сэмюэль.
Он никогда так не любил ее, как в тот миг. Ради него она готова была навлечь
на себя позор, бросить отца с матерью и отказаться от своей сытой и
обеспеченной жизни.
Он прижал ее к себе и сказал:
— Нет. Куда бы мы ни сбежали, я все равно останусь уличным торгашом.
— Меня это не волнует.
Перед мысленным взором Сэмюэля предстал ее великолепный дом с просторными
комнатами, слугами, поддерживающими их в идеальном порядке, и затем он
представил свою маленькую убогую комнатенку, в которой они жили втроем с
отцом и тетушкой, и сказал:
— Это волнует меня, Терения.
Она вырвалась из его объятий и убежала.
Утром следующего дня Сэмюэль встретил Исаака, своего бывшего школьного
товарища. Тот шел по улице, ведя на поводу лошадь. Лошадь была одноглазой,
страдающей от колик, хромой и глухой.
— Привет, Сэмюэль.
— Привет, Исаак. Не знаю, куда ты ведешь свою лошадь, но лучше поспеши. Не
ровен час, она откинет копыта прямо на дороге.
— Ну и что. Я все равно веду Лотту на мыло.
В глазах Сэмюэля засветился интерес.
— Ты думаешь, они тебе много за нее дадут?
— Зачем много? Мне нужно ровно два флорина, чтобы купить тележку.
У Сэмюэля от волнения перехватило дыхание.
— Зачем же так далеко идти? Давай махнемся: ты мне лошадь, я тебе тележку.
Через пять минут сделка была заключена.
Сэмюэлю оставалось лишь смастерить себе новую тележку и объяснить отцу, как
он потерял старую и откуда взялась эта кляча.
Он привел ее в стойло, где недавно стояла Ферд. При ближайшем рассмотрении
Лотта явила собой еще более жалкое зрелище, чем Ферд. Сэмюэль похлопал
животное по холке и сказал:
— Не волнуйся, Лотта. Ты войдешь в историю медицины.
И несколько минут спустя он уже готовил первую партию сыворотки.
В гетто из-за перенаселенности и вопиющей антисанитарии то и дело вспыхивали
эпидемии. Последней из них была лихорадка, сопровождавшаяся удушливым
кашлем, воспалением гланд и кончавшаяся мучительной смертью. Врачи не знали
толком ни причин ее возникновения, ни способов борьбы с ней. Болезнь свалила
с ног и отца Исаака. Когда Сэмюэль узнал об этом, он поспешил к своему
школьному товарищу.
— Был врач, — плача, рассказывал тот Сэмюэлю. — Сказал, что ничем
не может помочь.
Сверху доносился мучительный, надрывный кашель, которому, казалось, не будет
конца.
— У меня к тебе просьба, — сказал Сэмюэль. — Достань мне носовой
платок твоего отца.
Исаак в недоумении уставился на него.
— Что-о?
— Только обязательно захарканный. И смотри бери его осторожно. Там полно
микробов.
Часом позже Сэмюэль на конюшне осторожно соскреб мокроту с платка в блюдо с
бульоном.
Он работал всю ночь и весь следующий день, и следующий, впрыскивая маленькие
дозы раствора в терпеливую Лотту, постепенно увеличивая их, борясь со
временем, надеясь спасти жизнь отцу Исаака.
Надеясь спасти свою собственную жизнь.
Сэмюэль так никогда до конца и не понял, на чьей же стороне был Бог — на его
или на стороне Лотты, но старая, умирающая лошадь выжила даже после самых
больших доз, и Сэмюэль получил первую порцию антитоксина. Теперь оставалось
уговорить отца Исаака согласиться, чтобы ему ввели сыворотку.
Выяснилось, что уговаривать того не надо. Когда Сэмюэль пришел в дом Исаака,
там было полно родственников, оплакивающих еще живого, но быстро угасающего
человека.
— Ему уже недолго осталось, — сказал Исаак Сэмюэлю.
— Могу я пройти к нему?
Юноши поднялись в комнату умирающего. Отец Исаака лежал в постели с лицом,
пунцовым от жара. Приступы удушливого кашля сотрясали его истощенное тело, и
ему становилось все хуже и хуже. Было ясно, что он умирает.
Сэмюэль набрал в грудь побольше воздуха и сказал:
— Мне надо поговорить с тобой и твоей матерью.
Оба, и сын и мать, не верили в целительную силу содержимого маленького
пузырька, который прихватил с собой Сэмюэль. Но либо это, либо смерть
кормильца. И они решились на укол, так как все равно терять было нечего.
Сэмюэль ввел сыворотку отцу Исаака. В течение трех часов он неотлучно
находился у постели больного, но никаких признаков улучшения не заметил.
Сыворотка не подействовала. А если и подействовала, то в худшую сторону:
припадки явно участились, и наконец, избегая встречаться глазами с Исааком,
он ушел домой.
На рассвете следующего дня Сэмюэль должен был идти в Краков закупать товары.
Он сгорал от нетерпения поскорее вернуться назад, чтобы узнать, жив ли еще
отец Исаака.
На рынке были толпы народа, и Сэмюэлю казалось, что он никогда не сможет
завершить свои покупки. Только к полудню он наконец наполнил тачку товарами
и поспешил домой в гетто.
Не успел он отойти и двух миль от городских ворот, как случилось несчастье.
Одно из колес разломилось пополам, и товары посыпались из тачки на тротуар.
Сэмюэль не знал, на что решиться. Нужно было во что бы то ни стало заменить
сломанное колесо, но как оставить тачку без присмотра! Вокруг уже стала
собираться толпа, жадно взиравшая на разлетевшиеся по всему тротуару товары.
Вдруг Сэмюэль заметил приближающегося к ним полицейского — гоя! — и
понял, что все пропало. Они отнимут у него и товар, и тележку. Полицейский
протолкался сквозь толпу к испуганному юноше.
— Тебе нужно новое колесо.
— Д-д-да, пан полицейский.
— А где его взять, знаешь?
— Нет, пан начальник.
Полицейский что-то написал на клочке бумаги.
— Вот по этому адресу. И скажи им, что тебе нужно.
— Я не могу оставить тележку.
— Почему это не можешь? — сказал полицейский, сурово оглядывая
толпу. — А я на что? Беги, быстро!
Сэмюэль бежал всю дорогу. По адресу, указанному на клочке бумаги, вскоре
нашел кузницу, и, когда рассказал, в чем дело, кузнец отыскал у себя колесо
нужного размера. Когда Сэмюэль расплатился за колесо, у него еще осталось
примерно с полдюжины гульденов.
Толкая впереди себя колесо, он бегом возвратился к месту аварии. Там одиноко
стоял полицейский: толпа испарилась, товары были на месте. С помощью
полицейского он в течение получаса поставил на место колесо и закрепил его.
И снова отправился в путь домой. Все его мысли были заняты отцом Исаака. Жив
он или умер? Казалось, он ни секунды более не выдержит неведения.
Идти до гетто оставалось с милю. Впереди уже маячили его высокие стены. Но
быстро гасли лучи заходящего солнца, смеркалось, и через несколько мгновений
темнота обступила его со всех сторон. В суматохе и сутолоке того, что
произошло, Сэмюэль напрочь забыл о времени. Солнце зашло, и он оказался
отрезанным от гетто. Он бросился бежать, толкая тяжело груженную тачку
впереди себя. В груди бешено колотилось сердце. Не дай Бог, ворота закроются
до его прихода! В памяти всплывали рассказы о евреях, оставшихся ночью за
воротами гетто. Он побежал еще быстрее. Скорее всего у ворот будет только
один из стражников. Если Павел — еще не все потеряно. Если Арам — то лучше
об этом не думать. Темнота сгущалась и, словно туман, со всех сторон
подступала к нему; вскоре стал накрапывать мелкий дождик. Сэмюэль
стремительно приближался к стенам гетто, оставалось добежать совсем немного.
Из темноты неожиданно вынырнули ворота. Они были закрыты.
Сэмюэль ни разу не видел их закрытыми с внешней стороны. Жизнь показалась
ему словно вывернутой наизнанку. И он содрогнулся от ужаса. Он был отгорожен
от своих родных, своего мира, всего, что ему было дорого. Он замедлил шаг,
осторожно стал приближаться к воротам, оглядываясь по сторонам, отыскивая
глазами стражников. Их нигде не было видно. В сердце Сэмюэля вспыхнула
надежда. Стражников, по всей видимости, куда-то срочно вызвали. Возможно,
ему удастся как-нибудь открыть ворота или незаметно перелезть через стену.
Но когда он уже вплотную подошел к воротам, из темноты неожиданно вынырнул
один из стражников.
— Топай, топай, — сказал он.
В темноте Сэмюэль не видел его лица. Но он узнал голос. Арам!
— Ближе, ближе. Иди сюда.
Арам с едва заметной усмешкой наблюдал за приближающимся Сэмюэлем. Юноша,
оробев, остановился.
— Давай, давай, — подзадорил его Арам. — Топай, чего остановился?
Сэмюэль с сильно бьющимся сердцем, холодея от страха, медленно приблизился к
гиганту-стражнику.
— Позвольте я все объясню, пан начальник. По дороге у меня была поломка.
Тачка...
Арам вытянул вперед свою громадную лапу, схватил Сэмюэля за шиворот и поднял, как котенка, в воздух.
— Ты, сука, жидовская морда, — заурчал он. — Какая мне разница,
что с тобой случилось? Ты не успел войти до закрытия ворот! Знаешь, что
теперь с тобой будет?
Сэмюэль, обмирая от ужаса, отрицательно мотнул головой.
— Я тебе расскажу, — сказал Арам. — На прошлой неделе вышел новый
указ. Все жиды, пойманные за воротами гетто после захода солнца, должны быть
отправлены в Силезию. Десять лет каторжных работ. Ну как, нравится?
В это трудно было поверить.
— Но я... я ничего не сделал плохого. Я...
Свободной рукой Арам наотмашь ударил Сэмюэля по лицу и отпустил его. Сэмюэль тяжело рухнул на землю.
— Пошли, — сказал Арам.
— К-куда? — пролепетал Сэмюэль. От ужаса он едва ворочал языком.
— В участок. А утром тебя вместе с остальной швалью отправят куда надо.
Вставай.
Сэмюэль остался лежать, словно не понимая, чего от него хотят.
— Но я должен хотя бы проститься с отцом и тетей.
Арам ухмыльнулся:
— Ничего, поскуч
...Закладка в соц.сетях
