Жанр: Любовные романы
Костер желаний
...глушила Бальберита сильнейшим
ударом по уху и припечатала к каменной стене, не хуже, чем умел сам Гагтунгр
Самаэлевич.
- Проверка! - Люба подняла глаза, чтобы броситься на шею своему спасителю,
но тут же осеклась. Это был
тюремщик, противно ухмылявшийся, глядя на мадам Вербину оценивающим взглядом.
Люба почти с тоской посмотрела как
черт, раскатанный в кальку, плавно стек со стены на пол, и бесшумно впитался в
каменные плиты.
- Что... что... бы хотите? - спросила мадам Вербина, чрезвычайно опасаясь
услышать ответ на собственный вопрос.
- А то не понимаешь, - субъект ухмыльнулся еще шире и противнее.
Люба стала лихорадочно вспоминать содержимое брошюры "Как не стать жертвой
изнасилования", принадлежащей
перу некого М. И. Хвостова, полковника милиции. Эту брошюру подарили всем
женщинам организации, где трудилась
Люба, на 8 марта, в числе обычного набора из гвоздичек, конфет и пены для ванн.
Женщины недоумевали, но брошюрку
изучили с интересом и потом долго обсуждали в рабочее время. Вспомнили несколько
леденящих душу историй, и
единогласно пришли к выводу, что М. И. Хвостов а проблемой знаком поверхностно,
и, так сказать, теоретически, поэтому
труд его надо прочесть, но делать все наоборот. И теперь в Любиной голове
творился полнейший хаос. Вроде бы Хвостов
писал, что нужно сбить насильника с толку, сделав что-нибудь неожиданное, а
может быть, это Вера Семенова говорила, а
вовсе не Хвостов? И кому больше верить? Семеновой, которую, по ее собственным
рассказам, пытались изнасиловать
несчетное количество раз, (причем те, кому это удалось впоследствии, странным
образом оказывались не в тюрьме, а в
ЗАГСе, причем вместе с этой самой Верой), или же все-таки теоретику Хвостову.
Смутно Люба припоминала также, что
вроде бы надо описаться, или простите, обкакаться, или уж на худой конец,
вызвать рвоту... Впрочем, тут же возник вопрос, у
кого именно нужно вызвать рвоту - у себя, или же все-таки у насильника? В любом
случае, это было не важно, потому что,
как назло, именно в этот момент никаких физиологических позывов у Мадам Вербиной
не было. Да и девочки в отделе
единогласно решили, что это можно сделать только сильно испугавшись, а для этого
в роли насильника должен выступать
медведь... В общем, в голове у Любы сделалась невообразимая каша, а внутренний
голос вопил, как резаный: "Сделай чтонибудь
неожиданное! Сделай что-нибудь неожиданное!". И мадам Вербина, сама не
понимая, как, вдруг дико завопила:
- УР-Я-Я-Я! - ч затанцевала что-то вроде гопака.
Тут она почувствовала некий дискомфорт. Какой-то предмет назойливо мешал
исполнению гопака. И тут Любу
осенило - она же до сих пор в поясе целомудрия!
В голове грянул хор: "Аллилуйя! Аллилуйя! Але-лу-йя Але-лу-йя! Але-е-е-ее-е-е-лу-йя!".
Мысленно благословив
изобретение ревнивых мужей, мадам Вербина тут же насупилась, приосанилась, и,
уперев руки в бока, грозно спросила:
- Чего надо?
Тюремщик сглотнул слюну. По всему было видно, что гопак его впечатлил.
- Я это... Я вот что решил, - начал он, смущаясь. От напряжения тюремщик
даже весь взмок и снял шапку. - Чего
вас кормить тюремной тухлятиной? Могу всем снабдить: завтрак - серебряный
пистоль, обед и ужин - по золотому
дублону? За три золотых могу предоставить вам новый тюфяк. Да не простой какой,
а набитый ароматным сеном и
шерстяное одеяло.
- А нельзя мне за один золотой получить одеяло, подушки и тюфяк из дома? -
спросила мадам Вербина, прищурив
глаз.
- Нет. Вы ведь ведьма, - спокойно ответил тюремщик. - Вдруг вам передадут
ващи магические зелья и
инструменты? Могу сбавить до двух золотых.
В результате Любе удалось выторговать себе приличное питание и постельные
принадлежности вполовину дешевле
того, что требовал тюремщик. Конечно, мадам Вербина не могла знать, что на два
золотых дублона в ценах 1476 года можно
приобрести примерно двадцать "потребительских корзин основных товаров" и
небольшую тележку с новыми тюфяками.
- С вами приятно иметь дело, - сообщил ей сияющий тюремщик.
Люба милостиво улыбнулась.
- Иди, иди...
- Спокойной ночи, донья Инесс, - поклонился страж.
- Охо-хо, - весело вздохнула мадам Вербина, когда дверь за ним закрылась.
Сразу повеселев, Люба мысленно даже поблагодарила этого взяточника за то,
что он избавил ее от надоедливого черта
Бальберита. Однако, стоило ей о нем вспомнить, как на сердце тут же стало
неспокойно. Мадам Вербина испуганно
огляделась, ожидая, что черт вот-вот появится из какого-нибудь Темного угла и
снова нападет. Однако вместо этого камера
вдруг волшебно преобразилась. Люба с изумлением наблюдала, как внезапно, из
ничего появились красивые канделябры со
свечами, убогая лавка превратилась в роскошное ложе с балдахином, резной столик,
инкрустированный костью и серебром.
Мадам Вербина протерла глаза, не веря, что это все на самом деле происходите с
ней. О, чудо! Параша в углу преобразилась
в биотуалет и закрылась ширмой. Стол, как по мановению волшебной палочки,
накрылся изысканными яствами, тонкими
винами... Но Гораздо больше Любу тронуло появление запотевшей пластиковой
бутылки "Кока-колы" и банки пива "Балтика
№ 7", при одном взгляде на которую можно было понять, что пиво внутри - ледяное.
Не имея ни малейшего сомнения в том, чьих это рук дело, Люба сердито
крикнула:
- Бальберит! Выходи!
В ту же секунду напротив появилось удобное, низкое кресло, а в нем
медленно проявился черт. - Я хочу сказать, что
твердо и возмущенно начала мадам Вербина свою тираду о том, что ее не купишь за
биотуалет и банку пива, но черт ее
прервал.
- Это от души! - сердечно воскликнул он, приложил ладошки к узкой, впалой,
но очень волосатой грудной клетке.
- Последний ужин ведь! Все бесплатно!
- К..к..ка..ак последний? - спросила, заикаясь, оторопевшая Люба.
- Так, - печально развел руками Бальберит и полным понимающего сожаления
голосом, продолжил. - Раз вы не
захотели спастись, то умрете завтра в страшных мучениях.
- Но... - Люба хотела сказать, что Ариадна Парисовна придет к ней на
помощь, но черт уже угадал ее мысли.
- Увы! Увы! - запричитал он. Затем щелкнул пальцами, и на столе появилось
зеркало. Обычное такое двустороннее
овальное зеркало, в стиле "советский ампир" - тяжелая бронзовая рама, покрытая
замысловатыми завитушками, тонкая
ножка, на основании клеймо "Сорт 1. Цена 12-00 руб.". В этом самом зеркале Люба
увидела Ариадну Парисовну и отца
Эрменегильдо, которые среди ночи волокли куда-то на телеге труп несчастного дона
Карлоса!
- Что... что это значит?! Что они делают? - спросила мадам Вербина у
Бальберита.
- Они вас покидают, - печально ответил тот.
- Но... как... куда они этого тащат? Зачем?! - Люба непонимающе хлопала
глазами.
- Это все был ее план, - сказал черт. В зеркале тут же появилась Алонца,
сидящая в задумчивости в какой-то
монашеской келье. - Это никто иная, как Вера Смирнова, с вашей работы. Да, да!
Она самая! В своей предыдущей
реинкарнации, конечно же. Она наняла эту ведьму, чтобы стать богатой, но так как
в XX веке это было совершенно
невозможно, ведьма предложила ей переместиться в одну из прошлых жизней. Теперь,
убив дона Карлоса, и отправив вас на
костер, Алонца, то есть Вера Смирнова, унаследует состояние Боскана-иАльмагавера!
Понимаю, что это очень хитро и
запутанно, но поверьте - чистая правда!
- Ах, она, сволочь!
Почему-то Люба ни на секунду не усомнилась в словах Бальберита. Конечно, щ
такую изощренную подлость способна
только Верка Смирнова, больше некому. Но Ариадна Парисовна!
Черт и тут угадал направление мыслей мадам Вербиной, и, покачав головой,
произнес:
- А вы сами тоже хороши! Кто же так слепо доверяет незнакомым людям?
Впервые человека видите, а уже с ним
идете и полностью доверяете! Кто она вам? Мать родная? Другой бы
поинтересовался, мол, с какой целью вы, гражданка, в
мою личную прошлую жизнь вмешиваетесь? На каком таком основании? Какой у вас в
этом интерес?
- Но я спрашивала, - жалобно попыталась оправдаться Люба.
- Спрашивала! - передразнил ее Бальберит. - Конечно, она тебе наплела чтонибудь
правдоподобное. Да она в
такой ситуации, пользуясь твоим шоковым состоянием, могла вообще сказать, что
все это дело рук инопланетян!
Черт незаметно перешел с Любой на "ты".
- Что же теперь делать? - мадам Вербина была готова заплакать.
- Наслаждаться последними моментами! - ответил черт, положив себе в
тарелку-цыпленка-гриль. - Ап! - он
хлопнул в ладошки.
- Ой! - только и смогла сказать Люба, когда перед ней появился ее любимый
обед из "Макдональдса".
Сколько раз она давала себе слово никогда больше не притрагиваться к
убийственному фаст-фуду! Что только не
делала. Оставляла в кошельке деньги только на проезд, чтобы не заходить в
чистенькое, симпатичное заведение, пыталась
откладывать стоимость обеда на покупку нового костюма (непременно на размер
меньше), делала внушительный крюк,
чтобы только не пройти мимо "Макдональдса" - все тщетно. Обед № 1 с биг-маком,
большой картошкой, соусом барбекю и
шоколадным коктейлем, каждый раз одерживал верх. Люба шла, словно Крыса за
дудкой Ганса, туда, где любой житель
мегаполиса может за сто с небольшим рублей наесться до отвала, без страха
получить кишечное расстройство. Мадам
Вербина каждый раз убеждалась, что более сбалансированного питания для
потомственного, законченного горожанина нет, и
не может.
Радостно вцепившись зубами в мягкую булочку, Люба издала стон наслаждения.
Ни одно из "местных" изысканных
блюд не доставило ей такого наслаждения, как этот, изготовленный из замороженных
полуфабрикатов, продукт. Затем мадам
Вербина принялась за хрустящую горячую картошечку, в которой было никак не
меньше шестисот калорий... Ну да Бог с
ними с калориями-то! Один раз живем" да и тот последний!
- Ну не то, чтобы один, и далеко не последний, - отозвался черт на Любины
мысли. Он быстро-быстро обгладывал
курицу, и уже через несколько минут перед ним была груда костей. Облизав пальцы,
Бальберит взял с другого блюда утку,
фаршированную яблоками, и принялся за нее.
- Но мы же не помним, что с нами было в прошлых жизнях, значит,
получается, что как бы последний, - возразила
Люба.
- Помните, помните, - ответил Бальберит, со знанием дела.
- Как это?
- А ты здесь зачем? Узел свой кармический развязывать? Так? Значит, есть
память-то, есть! Зачем за своего первого
мужа замуж выходила? А? Помните прежние жизни! Оттого и поступки дурацкие
совершаете! Так задумано" чтобы вы сами
себя наказывали, нас, чертей, лишний раз не нагружали.
Люба вздохнула, на нее тут же нахлынули горькие воспоминания.
- Значит, все эти мои замужества...
- Да, да! Именно, собственными руками кувалду и по своей же голове! -
хохотнул Баль-берит.
- Неужели только для этого память о прошлых жизнях нужна? = - ужаснулась
мадам Вербина.
- Да нет... - черт расслабился и растянулся в кресле. - Для деятельности
вашей тоже нужна прежняя память.
Обрати внимание, что современный человек может с легкостью освоить все работы
каменного века, средневековья и нового
времени, это все кармическая память. Ну и потом, избранники эти, конечно...
- Предназначенные судьбой? - оживилась Люба.
- Да, но найти его почти нереально, - покачал головой черт.
- Да? Странно, Ариадна Парисовна говорила, что хотя бы раз в жизни судьба
сводит предназначенных друг другу...
- Вот именно! Один раз! Кто же этот раз заметит?! В одном трамвае
проехали, в одном вагоне метро, лбами на входе
в учреждение столкнулись! Как в таких условиях можно успеть сообразить, что это
избранник?
- Да, и правда, - вздохнула мадам Вербина. - То-то же, - наставительно
произнес черт.
- Расскажи еще что-нибудь, - печально попросила мадам Вербина. - Я все
равно в следующей жизни забуду.
- О чем?
Люба тяжело вздохнула.
- О любви, семье... Расскажи, какая она будет через сто лет?..
Бальберит посмотрел куда-то вверх, задумался, приложил палец к губам и
вымолвил:
- Ну, нашими стараниями, будет, конечно, м-м-м... - черт замялся, подбирая
слово, - не скучно. Слушай,
произойдет это в 2010 году.
Пропел петух. Люба тряхнула головой и увидела, что Бальберит исчез, а она
лежит перед пустым столом, на котором
громоздятся остатки ночного пиршества.
- Заснула я, что ли? - спросила себя мадам Вербина.
Решив, что ей, должно быть; просто привиделся красочный сон, она
огляделась вокруг.
- Надо в туалет сходить, пока он не пропал! - осенило ее и Люба бросилась
за ширму.
Однако уже через десять минут ею овладело сильнейшее беспокойство.
Бальберитовы ухищрения и не думали
исчезать. Кровать с балдахином оставалась на месте. Исчезли только свечи, но
этому было простое объяснение - они просто
догорели. Объедки и не думали пропадать! Кроме того одного взгляда на стол было
достаточно, чтобы подумать будто этой
ночью тут пировала целая компания.
Люба схватилась за голову, как же она объяснит все это тюремщикам? Теперь
уж ее точно ничто не спасет!
- Ах, он, мерзавец! Он же меня просто подставил! - мадам Вербина разгадала
хитрость Бальберита, но, увы,
слишком поздно.
Дверь с грохотом отворилась, и на пороге появился тюремщик.
- Вста... - браво гаркнул он и замер с открытым ртом, оглядывая камеру, -
...вай, - машинально договорил
стражник, присев от испуга.
Потом попятился назад, с ужасом посмотрел на Любу, медленно развернулся и
пулей выскочил в коридор, захлопнув
за собой дверь. Затем мадам Вербина четко услышала, как на пол что-то полилось и
раздался нечеловеческий крик-вой:
- Чертовщина! Нечистая сила!
Спустя несколько минут, в коридоре топот раздался снова, но на этот раз
было понятно, что визитеров намечается
целая толпа.
Люба заметалась по камере, не зная как прикрыть оставленное Бальберитом
"великолепие". Мадам Вербина
схватилась за полог кровати, потом за ширму, потом попыталась подвинуть
массивный столик. Было слышно, что толпа
остановилась прямо перед Любиной дверью. Внезапно возбужденные голоса смолкли, и
мадам Вербина услышала, как
тихонько открывается смотровое окошечко.
- А, ну его! - отчаянно махнула рукой Люба и спокойно уселась на кровать.
- Два раза не сожгут!
В смотровом окошечке появились напуганные до смерти глаза, выпученные в
точности как у глубоководного краба.
- Ой! Дева Мария, защити! - послышалось бормотание.
- С добрым утром, господа! - приветствовала всех Люба.
- Не смей разговаривать с нами, ведьма!
Мадам Вербина узнала голос отца Бартоломео, однако тон его был уже вовсе
не так строг как вчера. Доминиканец
даже не кричал, а скорее вопил, каким-то дребезжащим тенором.
Дверь отворилась и прежде чем Люба успела что-либо сказать, сделать или
даже подумать, на нее навалилось человек
пять крепких доминиканских монахов, которые тут же скрутили мадам Вербину
какими-то странными лентами из атласа.
Отец Бартоломео осторожно сунул голову в камеру, и, убедившись в том, что
"ведьма" обезврежена, вошел. Причем к нему
тут же вернулась вся "гордость и стать".
- Ну, после всего этого ты еще будет утверждать, что не являешься ведьмой?
- спросил он, обводя широким жестом
"чертово" убранство.
- Что вы имеете в виду? - мадам Вербина совершенно непонимающе заморгала.
- Как здесь появились все эти вещи?! - завопил отец Бартоломео. - Вам
помог нечистый дух! Другого объяснения
не может быть!
- Послушайте, не знаю, что за вещи вы имеет в виду, но вот эта деревянная
лавка, забрызганная кровью и такой же
столик, и вонючее ведро - были здесь с самого начала. Черти бы уж постыдились
такое убожество женщине в камеру
поставить! Вы посмотрите на эту лавку, - Люба показала рукой на шикарную кровать
под балдахином. - Здесь же спину
можно занозить! Спать невозможно!
Присутствующие переглянулись, а потом, будто по команде, принялись
креститься, тереть глаза, потом крестить глаза.
- Ведьма! - завопил отец Бартоломео. - Ты ведьма.
- Успокойтесь, психопат! - заявила осмелевшая вдруг Люба. - Не моя вина,
что вас тут всех, как это нынче
говорят, глючит! Мало ли чего вы за ужином наелись?! Может, вам кухарка поганок
сготовила, вот вам и чудится невесть
что! А я вот ночь просидела на хлебе и воде - и никаких посторонних предметов в
камере не вижу. Да где вы дурака-то
такого найдете, что в тюрьму хорошие вещи потащит?! Всем известно, что у вас тут
за порядки!
Монахи стали еще пуще креститься и тереть глаза, и даже сам отец
Бартоломео перекрестился, подошел к кровати,
потрогал матрац руками, перекрестил его, зажмурился, снова перекрестил.
- Это наваждение, сатанинское наваждение! - повторял он. - Не может здесь
быть кровати с балдахином.
- Какая кровать?! Какой балдахин?! Да об эту вашу лавку всю спину себе
ободрала! Вы вообще когда-нибудь
слышали про Международную конвенцию о правах заключенных.
- Уведите ее! - Крикнул отец Бартоломео, оборвав поток Любиного
возмущения. Сам он и судьи остались в камере.
- Эй вы! Сейчас не 37 год! Эти репрессии не сойдут вам с рук! - вопила
"донья Инесс", которую тащили по
коридору на обещанную "экспертизу".
- Что она имеет в виду? - спросил перепуганный верховный судья Эймерик.
- Призывает на помощь сатану, конечно! - ответил отец Бартоломео.
В это время второй судья с большим интересом осматривал столик.
- Какая тонкая работа, - заметил он.
- Что?! Не смеете так отзываться о дьявольской поделке! - завопил
доминиканец. Он подошел поближе, наклонился
над столиком, потрогал его рукой, и добавил задумчиво, - какая отвратительная
вещь. Эй! Пью!
- Да, ваша святость! - один из двух боевых монахов-телохранителей,
неотлучно находившихся: при верховном
инквизиторе, выступил вперед,
- Пью, забери это!
- Но... - второй судья попытался было возразить, глядя, как произведение
искусства уплывает прямо у него из-под
носа. - Вам, как лицу духовному, не пристало пользоваться вещами, изъятыми у
ведьмы! - запальчиво сказал он отцу
Бартоломео.
- Ас чего этого вы, ваша честь, взяли, что я собираюсь им пользоваться? -
прищурил глазки отец Бартоломео. - Я
забираю его как улику! А вам, как лицу светскому, не пристало забывать, о том,
что папа есть наместник Бога на земле, а
доминиканский орден представляет здесь папу, таким образом, в моем лице
представлен БОГ!
Отец Бартоломео поднял вверх палец и застыл в такой позе, слушая
раскатистое эхо от собственного голоса: "Бог!..
Бог!.. Бог!".
Судьи поежились.
- Вот так-то лучше, - сказал доминиканец. - Однако, нам пора. Испытание
водой скоро начнется, раз уж вы,
дорогой судья Эймерик на этом настояли. Хотя, и так, - отец Бартоломео обвел
пространство камеры красноречивым
жестом, - все понятие.
Судья Эймерик втянул голову в плечи и мысленно пожелал только одного:
провалиться сквозь землю и никогда не
возвращаться: оттуда.
Стражники вывели Любу к берегу реки, где, несмотря на ранний час, уже
собралась толпа зевак. Мадам Вербина
пыталась угадать, что же с ней будут делать. На берегу стоял палач, его
помощники и судьи. Палач расправлял мешок.
- Ставки, принимаются ставки! - донесся до ушей Вербиной чей-то звонкий
голос. - Три к одному что донья Инесс
Боскана-и-Альмагавера не всплывет и докажет свою невиновность! Спешите делать
ваши ставки! Можно получить втрое
против поставленных денег! Делайте ваши ставки!
На мостике толпились те, кто поставил деньги. Они смотрели на Любу
внимательнее всего. Вербина окончательно
перестала что-либо понимать.
- Полезай! - палач открыл мешок и сунул туда Любину голову.
- Что вы собираетесь делать?! Вы нарушаете права человека! Прекратите
немедленно!
Палач невозмутимо наклонился к мешку и тихонько прошептал:
- Тридцать золотых - и я тебя притоплю.
- Что?! Отпустите меня немедленно! - Люба колотила руками и ногами,
пытаясь выбраться.
- Не хочешь, как хочешь, - лаконично произнес палач, и крепко завязал
мешок.
- Куда вы меня тащите?!
В следующее мгновение Люба поняла, что она летит вниз, а затем... мешок
шлепнулся в ледяную воду. Мадам
Вербина только успела вдохнуть. В мешке было так тесно, что пошевелить руками
или ногами оказалось невозможным.
Люба быстро шла ко дну. Легкие разрывались, она зажмурилась и приготовилась
проститься с жизнью, втянув в себя воду,
вдох!.. И вместо воды ей в легкие пошел воздух. Мадам Вербина открыла глаза и
увидела, что мешок развязался и ушел на
дно, а напротив плавает черт Бальберит в полном дайверском облачении! Он и
приложил ей к носу кислородную маску.
Люба хотела его придушить немедленно, но не могла ничего ни сказать, ни сделать,
а только часто дышала, пуская целые
столбы пузырей. Черт подмигнул ей левым глазом через свои очки и неожиданно
схватил ее за руку. Люба почувствовала,
как вода стремительно выталкивает ее наверх. Рассекая воду, словно торпеда, она
вылетела из воды и оказалась на берегу!
Толпа загудела как пчелиный улей. Началась паника. Те кто стоял впереди,
бросились прочь от доньи Инесс, а те кому
было ничего не видно, принялись крепко напирать на передних. В результате
возникла чудовищная свалка, над которой
носилось хоровое завывание:
- Ведьма! Настоящая ведьма!
Палач, сложив из дубинки и бича какое-то подобие креста, с ужасом косился
на мадам Вербину.
- Только попробуй наложить на меня какое-нибудь заклятие! Я тебя буду
поджаривать на самом медленном огне, как
копченую селедку!
- Бальберит! Сукин сын! - в сердцах крикнула Люба.
- Вы слышали? Вы слышали? - тут же пронеслось по толпе. - Она призывает
черта! Спасайтесь!
Судья Эймерик трясущимся голосом, прячась за огромным плечом Пью, монахателохранителя,
выпалил:
- Мы все были свидетелями! Донья Инесс, которую лишили возможности
двигаться, не утонула! Больше того, мы все
видели, что она вылетела из воды на берег! Налицо пособничество сатаны! Донья
Инесс Боскана-и-Альмагавера, твоя вина
доказана. После того как ты признаешься во всех своих преступлениях - тебя
сожгут на костре. Аутодафе!
Отчитав эту скороговорку, судья Эймерик приподнял полы своей судейской
мантии и бросился бежать.
- Стоять! Всем оставаться на местах! - Пью подставил подножку судье. Тот
упал на землю, но, несмотря на то, что
крепкие монашеские руки тут же схватили его за шиворот, все равно пытался
уползти.
Доминиканцы окружили трясущихся судей.
- Суд будет закончен! - отец Бартоломео старался держаться за спинами
телохранителей, но кричал очень громко.
Народ, увидев, что паника охватила даже высокую комиссию, окончательно
разволновался и стал спасаться бегством.
Люба с досадой смотрела им вслед. Вот почему сейчас Бальберит не сделает так,
чтобы она с немыслимой скоростью
убралась с этого берега, от палачей и сумасшедших монахов?
- Нужно только подписать, нужно только подписать, - тут же пропел в ухе
голос черта. Любе показалось, что и
воздухе на секунду появились его очертания. - Позови меня, когда будешь готова.
- Стой! - Но на Любин крик обернулись только судьи и доминиканцы.
- С кем ты говоришь? - спросил удивленно второй судья Роланд.
- С чертом, с кем же еще! - отец Бартоломео и не подозревал о том,
насколько он прав.
Ромуальд подошел к восточным воротам города, где обыкновенно было очень
мало народу. Однако, к полной
неожиданности, он увидел длинный хвост телег, двуколок, повозок, стоявших на
въезде.
- Эй! Что случилось? - спросил он у ближайшего крестьянина, сидевшего на
телеге, нагруженной яблочными
корзинами.
- Не знаю, похоже, наши чернорясные братья совсем спятили, - ответил
крестьянин и сплюнул на землю. -
Поговаривают, будто они ищут каких-то папских агентов.
- Ха! Вот это шутка, доминиканцы боятся папских агентов? Все радио, что
собака вдруг испугалась кости.
- Зря смеешься, шут, - сердито буркнул Крестьянин, - слишком странные дела
творятся в последнее время в
ордене. Говорят, будто отец Бартоломео готовится объявить себя богом!
Последние слова были произнесены очень тихо, почти шепотом.
- Ха-ха-ха! - Ромуальд схватился за живот. - Ой, умора! Знавал я одного
одержимого! Он считал себя непорочной
девой!
Крестьянин махнул рукой на трубадура и отвернулся. Ромуальд, улучив
момент, тут же ухватил из ближайшей
корзины яблок, сколько смог унести в двух руках и мгновенно скрылся в толпе.
Внимание трубадура привлекли силуэты старухи и монаха-францисканца. Оба
сильно нервничали. Ромуальд влез на
козлы какой-то крытой повозки, чтобы получше разглядеть этих персонажей.
- Батюшки! Да это же кормилица светлейшей доньи Инесс! Так-так...
Интересно, что за тело они везут?
- Эй! - кто-то толкнул Ромуальда в спину. Тот обернулся и увидел, что это
здоровенный бородатый мужик с
огромным бельмом на глазу, а за его спиной целая стайка прехорошеньких девиц.
- Оля-ля! - воскликнул трубадур. - На богомолье едете, девушки?
Девицы ответили дружным хохотом, мужик зарычал и замахнулся хлыстом.
- За погляд тоже платить надо! - рявкнул он.
Ромуальд послал девицам воздушный поцелуй и собрался смыться, но верзила
поймал его за шиворот и поднял в
воздух, как будто трубадур ничего не весил.
- Посмотрел - плати! - зарычал он еще громче и погрозил трубадуру плеткой.
Скучающие путники, ожидающие досмотра у ворот, тут же окружили ссорящихся
в надежде на хорошую драку.
- Стой! - завопил Ромуальд. - Я заплачу тебе!
По толпе прокатился вздох разочарования. Однако, как только мужик поставил
трубадура на землю, тот поднял руку в
воздух, требуя тишины. Затем вытащил из кармана серебряный пистоль и показал
народу. Потом поднял его на уровень глаз
верзилы и держал так несколько секунд. После этого громко и четко, словно
королевский глашатай, зычным голосом
объявил:
- Трубадур! Ромуальд заплатил сутенеру за погляд его веселых девиц видом
своих денег! = И в следующую секунду
проскользнул под брюхом лошади и исчез. Толпа разразилась зычным хохотом.
Верзила щелкнул хлыстом, издал горловой
рык и вернулся в повозку к "птичкам", под их дружный смех и колкости. Ромуальд,
пробираясь под лошадями и петляя
между телегами, поравнялся с Ариадной Парисовной и отцом Эрменегильдо.
- Несете на ярмарку своего покойничка? - спросил он у францисканца, ловко
запрыгнув к нему на козлы. -
Развлечь его собрались, или выгодно с
...Закладка в соц.сетях
