Жанр: Любовные романы
Западня для Евы
...; Не правда ли? Моя дочь заказала его с фотографии и подарила мне на
прошлое Рождество. Дети уже так выросли с тех пор! Ну, мне надо кое-что
принести. Деннис, — обратилась она к мужу, вошедшему в гостиную с
подносом в руках. — Займи Еву, а я сейчас вернусь.
— А? — Он поставил поднос на стол и рассеянно оглянулся.
— Составь компанию Еве.
— Конечно, с удовольствием. А ваш муж не придет? — Деннис разлил
кофе по чашкам. — Славный мальчик.
— Нет, он... Честно говоря, я пришла с деловым визитом. Извините, что
помешала вашим вечерним планам.
— Хорошенькая девушка никогда и ничему помешать не может. — Он
похлопал себя по карманам и растерянно огляделся по сторонам. —
Кажется, я куда-то не туда поставил сахар.
Было в Деннисе Мире что-то такое — копна волос, мешковатый кардиган,
рассеянное, слегка озадаченное выражение, — отчего у Евы в груди, как
всегда, разгорелся теплый огонечек умиления.
— Я не пью с сахаром.
— Вот и хорошо. Понятия не имею, куда я его задевал. Но вот печенье не
забыл! — Он взял одно печенье и протянул ей. — Похоже, вам оно не
помешает, милочка.
— Да уж. — Ева взяла печенье, сама не понимая, почему этот его
жест, эта комната, запах цветов на каминной полке вызывают слезы у нее на
глазах. — Спасибо.
— Обычно все бывает не так плохо, как нам кажется. — Он потрепал
ее по плечу, и у нее запершило в горле. — Хотя иногда бывает хуже, чем
мы думаем. Ничего, Чарли вас подштопает. Я выпью свой кофе на
веранде, — добавил он, когда вернулась Мира. — А вы, девочки, тут
поболтайте.
Ева с трудом проглотила откушенный кусок печенья.
— Я в него немного влюблена, — призналась она, когда они с Мирой
остались одни.
— Я тоже. Вам придется раздеться.
— Зачем?
— Я вижу, что вам больно двигаться. Надо что-то предпринять.
— Но я не хочу...
— А вы пока расскажете мне о Бисселе, и это отвлечет вас от того, что
буду делать я.
Ева поняла, что дальнейший спор приведет лишь к потере времени, и послушно
сняла рубашку и брюки. Мира сочувственно ахнула, а Ева тут же принялась
оправдываться:
— Это все в основном от ремней безопасности. И от воздушной подушки.
Ничего страшного.
— Да, без ремней все могло обернуться куда хуже. Вас обработали на
месте?
— Да. — У Евы засосало под ложечкой, когда Мира открыла
медицинскую сумку. — Слушайте, врачи уже сделали все, что надо. И я
приняла болеутоляющее, так что...
— Когда?
— Что — когда?
— Когда вы приняли болеутоляющее?
— Еще до... Недавно. Пару часов назад, — пробормотала Ева, ерзая
под взглядом Миры. — Я терпеть не могу лекарства!
— Хорошо, попробуем обойтись без них, а там посмотрим. Я откину спинку
кресла, расслабьтесь. Закройте глаза. Доверьтесь мне.
— Вот все врачи так говорят!
— Расскажите мне, что вы узнали о Бисселе.
Все оказалась не так страшно, как думала Ева. То, что делала с ней Мира, не
усугубляло боль, не щипало, не дергало. А главное, ее не лихорадило, она не
чувствовала себя глупой и беспомощной.
— Значит, теперь он один, — задумчиво проговорила Мира, когда она
пересказала все новые подробности по делу. — Рассерженный, неприкаянный
и, скорее всего, страшно жалеет себя. Опасная комбинация для человека его
психологического профиля. Его самолюбие серьезно пострадало. Он-то
рассчитывал к этому времени уже праздновать победу! Но у него постоянно что-
то срывается, хотя он убежден, что его вины в этом нет. Он очень высокого
мнения о себе, значит, виноват всегда кто-то другой. Он без малейших
колебаний пожертвовал своей женой, братом, обеими любовницами. Судя по
всему, он не способен на подлинные эмоции и привязанности.
— Социопат?
— В своем роде да. Но дело не только в том, что у него нет совести.
Дело в том, что он считает себя выше поведенческих норм, представлений,
привязанностей, правил, принятых в обществе. С одной стороны, он свободный
художник, с другой стороны, шпион. В обеих ипостасях он упивался острыми
ощущениями, гордился своей ловкостью. Он избалован, ему требуется все больше
и больше. Больше денег, больше женщин, больше обожания, лести. А хуже всего
то, что ему понравилось убивать. Волнующие ощущения, подготовка, сама мысль
о том, что он может использовать кого угодно в своих целях.
— Планирование осуществлял Спарроуз.
— Да-да, это мозговой центр. Ведь Биссел в ОБР был практически
мальчиком на побегушках. Полевым оперативником, который привык думать на
ходу и выполнять конкретные задания. И вот появилась возможность проявить
себя, показать им, показать всем, что он представляет собой нечто гораздо
большее.
— Но если бы план удался, никто бы ничего не узнал, — заметила
Ева.
— Главное, чтобы он сам знал. Ему было бы довольно самого сознания, что
он всех одурачил. Но вы правы: в конце концов он не удержится от желания с
кем-то поделиться, перед кем-то похвастаться. У него была Фелисити Кейд,
были товарищи по работе в ОБР, у него был Спарроуз. Он мог
продемонстрировать всем этим людям свое истинное лицо. Теперь их не стало, и
ему придется искать кого-то еще. На одном самодовольстве он долго не
продержится. — Мира бережно откинула назад волосы Евы и обработала
порез у нее на виске. — Спарроуз не учел, насколько Биссел тщеславен,
насколько ему ударят в голову огни рампы, насколько ему понравится убивать и
чувствовать себя главным героем операции. В этом была главная ошибка
Спарроуза.
— А теперь все полетело к чертям. И оба, мягко говоря, разочарованы.
— Биссел едва ли сможет с этим смириться. Ему опять придется что-то
доказывать, но на этот раз будет гораздо сложнее. Он, конечно, может залечь
на дно, но долго он там не продержится. Раньше та часть его
я
, которая
нуждалась в общественном признании, поклонении, восхищении, удовлетворяла
свою потребность через творчество. Но эту отдушину у него тоже отняли. А ему
нужна сцена. Он хочет показать себя.
— Если я обнародую тот факт, что он жив, сцена с огнями рампы будет ему
обеспечена. Он станет звездой. Как вы думаете, он захочет выйти на поклоны?
— Полагаю, что да. Но не забывайте о его склонности к насилию, о том,
как легко он впадает в ярость. Он очень опасен, Ева. Его почерк изменился,
его убийства становятся все более жестокими. Первые два убийства только на
первый взгляд кажутся зверскими. Во-первых, там речь шла об инсценировке
личных чувств, во-вторых, сценарий был разработан другим человеком. Убийство
Маккой было более жестоким, более расчетливым, и тут уж Биссел все продумал
и спланировал сам. С Пауэллом он пошел еще дальше — убил постороннего
человека, совершенно ему незнакомого. И вот последняя попытка. Хотя его
целью был конкретный человек, которого он винил во всех своих несчастьях,
при взрыве и аварии пострадали обычные прохожие. Они для него ничего не
значили. Он о них даже не подумал. Он думает только о себе. — Мира
закрыла сумку. — Сейчас я подниму спинку кресла. Вы можете одеться. И
съешьте еще печенье.
Ева открыла глаза и оглядела себя. Порезы и кровоподтеки были покрыты чем-то
бледно-золотистым, что, по ее мнению, выглядело ничуть не лучше самих
повреждений. Но зато боль почти утихла.
— Спасибо. Мне стало гораздо легче.
— Вот и хорошо. Я использовала местную анестезию. Внутреннее
болеутоляющее усилило бы ее действие, но я не буду настаивать.
— Вот спасибо! — Ева поднялась и начала одеваться. — Технари
в моей команде трудятся над поиском убежища Биссела, я могу и дальше
блокировать его счета. К жене и теще он тоже обратиться не может, даже чисто
теоретически: они обе для него недосягаемы. А теперь я сообщу прессе, что он
подозревается в нескольких убийствах, выдам такие детали, что под ним земля
загорится. Я его выкурю.
— Тогда он всю вину возложит на вас. Сначала он запаникует, а потом
попытается придумать способ наказать вас за то, что вы нарушили его
грандиозные планы.
— Он глуп. — Ева застегнула рубашку. — До сих пор он держался
на везении. Говорят, поначалу оно сопутствует всем дуракам. Но его везение
скоро кончится. Мне надо вернуться, поработать над пресс-релизом для нашего
отдела по связям с общественностью. Я хочу, чтобы все было предельно
официально.
— Вы не могли бы присесть еще на минутку? — Мира сама села, и Еве
пришлось последовать ее примеру. — Может, расскажете мне, что еще вас
беспокоит?
— По-моему, вы все, что можно, уже обработали, ни одного пореза не
пропустили.
— Я говорю не о телесных травмах. Я слишком хорошо изучила ваше лицо.
Вы изматываете себя работой, но я знаю: вы не просто устали. Вам больно, и
вас что-то тревожит.
— Я не могу об этом говорить. Не могу! — повторила Ева, не давая
Мире возразить. — Да, у меня есть проблема, было бы глупо делать вид,
что ее нет. И я действительно не знаю, как ее решить. Но тут уж ничего не
поделаешь.
— Любую проблему так или иначе можно решить. Ева, все, что вы мне
скажете, останется здесь, в этих стенах. Если я могу помочь...
— Вы не можете! — Отчаяние прорвалось в ее голосе. Она заговорила
резко: — Вы не можете помочь, не можете ничего исправить. И нет смысла
говорить мне то, что я, по-вашему, хочу услышать, чтобы развязать мне язык.
Простите, но я должна идти. У меня куча работы.
— Погодите! — Мира нахмурилась. — С чего это вы решили, будто
я говорю то, что от меня хотят услышать?
— Ни с чего. — Ева провела рукой по волосам. — Просто
настроение у меня паршивое, вот и все.
— Не думаю, что это все. Мне казалось, что в личном плане между нами
установилось здоровое и прочное взаимопонимание. Если что-то этому мешает, я
хотела бы знать.
— Доктор Мира, я прекрасно понимаю, что это ваша работа — копаться в
душе, используя любые подручные средства. Я ценю оказанную вами помощь — и в
личном плане, и в профессиональном. Давайте оставим все, как есть.
— Я, безусловно, этого так не оставлю. Вы считаете, что я не была с
вами честна?
У Евы не было ни времени, ни сил, ни охоты заговаривать о личных делах. Но,
увидев выражение лица Миры, она решила, что к этому лучше подойти как к
лечению телесных повреждений: раздеться, перетерпеть и поскорее со всем
покончить.
— Ну, хорошо. Это ведь такой подход, когда психолог находит или
искусственно создает общую почву для общения с пациентом, верно? Чтобы
пациент почувствовал доверие и между ними возникла своего рода связь.
— Да, такой метод существует. И когда-то я применила его по отношению к
вам, признавшись...
— Еще в самом начале нашего знакомства вы мне сказали, что вас
изнасиловал отчим.
— Да, я поделилась с вами этой личной информацией, поскольку вы не
верили, что я способна вас понять. Понять, как тяжко вам вспоминать, что вас
насиловал отец.
— Это действительно помогло мне открыться. Вы же именно этого
добивались? Ну что ж, вы можете праздновать победу!
Мира была явно растеряна.
— Ева?..
— Помните, несколько месяцев назад мы с вами сидели у нас во дворе,
пили вино, мирно беседовали... и я сказала вам, что Мэвис беременна. А вы
рассказали мне о своих родителях. Об отце и матери, о том, что у них был
долгий счастливый брак, о том, какие у вас сохранились чудесные детские
воспоминания.
— Ах, вот в чем дело! — Мира с облегчением рассмеялась. — И
вас это смущало с тех самых пор? Почему же вы мне ничего не сказали?
— Я... просто не знала, как к этому подойти. Назвать вас лгуньей? Но
какой в этом смысл? Вы же просто делали свою работу.
— Это была не просто работа, и я вам не солгала. Ни в том, ни в другом
случае. Но теперь я прекрасно понимаю, почему вы так решили и что при этом
пережили. Я хочу, чтобы вы меня внимательно выслушали. Прошу вас.
Ева еле удержалась от желания бросить взгляд на наручные часы.
— Ну, хорошо.
— Когда я была еще девочкой, брак моих родителей распался. Не знаю, в
чем там было дело, знаю только, что они столкнулись с какими-то трудностями,
которые не смогли или не захотели преодолеть. Они отдалились друг от друга,
разорвали отношения и в конце концов развелись.
— Но вы говорили...
— Пожалуйста, выслушайте до конца. Для меня это было трудное время. Я
была рассержена, обижена, сбита с толку. И, как многие дети, поглощена
собой. Именно поэтому я вообразила, что все случившееся — это моя вина. А
поверив в это, я еще больше рассердилась на обоих родителей. Моя мать была
очень энергичной и привлекательной женщиной. Она не нуждалась в средствах,
сделала отличную карьеру. И она чувствовала себя глубоко несчастной. Борясь
с этим чувством, она старалась заполнить свое время разнообразными
занятиями, окружила себя людьми...
Голос Миры едва заметно изменился, в нем появилась напряженность.
— Отношения между матерью и дочерью иногда перерастают в вечный
конфликт, особенно когда они очень похожи друг на друга. Так произошло и с
нами. И в этот трудный для нас обеих момент, когда мы находились в состоянии
непрекращающейся войны на истощение, она познакомилась с мужчиной. Он был
обаятелен, общителен, внимателен, хорош собой. Он буквально заворожил ее.
Цветы, подарки, ухаживание... Она вышла за него замуж через четыре месяца
после оформления развода с отцом.
Мира встала и взяла кофейник.
— Не стоит мне пить вторую чашку. Я теперь полночи не засну и доведу
Денниса до нервного истощения. Но...
— Вы не обязаны мне все это рассказывать, — быстро сказала
Ева. — Я уже составила себе представление. Мне очень жаль.
— Нет, я закончу. Но ради нас обеих я выдам вам сокращенную
версию. — Она поставила кофейник и с минуту простояла, машинально
обводя пальцем рисунок из лиловых анютиных глазок. — Когда он
прикоснулся ко мне впервые, я была в шоке. Я была вне себя. А он
предупредил, что мать ни за что мне не поверит и просто выгонит меня из
дому. К тому времени у меня уже были неприятности. Я бунтовала. Вы назвали
бы это вызывающим поведением. — Мира улыбнулась и снова села. —
Ладно, не будем об этом. Но мы с матерью были в ссоре, отношения между нами
серьезно испортились. А он говорил очень убедительно. Он меня запугал. Я
ведь была еще девочкой. Я чувствовала себя абсолютно беспомощной. Уж вы-то
меня понимаете.
— Да.
— Она много времени проводила в поездках. Мне кажется... Нет, мне не
показалось, позже выяснилось, что так оно и было на самом деле: она поняла,
что совершила ошибку, выйдя за него замуж. Но у нее уже был за плечами один
неудавшийся брак, и ей не хотелось вот так сразу сдаваться. На какое-то
время она сосредоточилась на своей карьере, а у него появилась возможность
беспрепятственно приставать ко мне. Это тянулось очень долго. Мне
представлялось, что отец меня бросил, а мать любит этого мужчину больше, чем
меня. И никому из них дела нет, буду жить я или умру. Кончилось тем, что я
предприняла попытку самоубийства.
— Это тяжело, — с трудом выговорила Ева, — очень тяжело
чувствовать себя совершенно одинокой.
Мира покачала головой.
— Вот вы действительно были одиноки. А я... Но вы правы: чувствовать
себя одинокой, беспомощной и виноватой тоже тяжело. К счастью, я не сумела
себя убить. Мои родители — оба! — были в моей больничной палате, когда
я очнулась. Они просто с ума сходили. Из меня все выплеснулось наружу —
гнев, страх, ненависть. Я рассказала, как два с половиной года он насиловал
меня и издевался надо мной.
— И как они к этому отнеслись?
— Самым неожиданным для меня образом. Они мне поверили! Он был
арестован. Вообразите мое изумление, — тихо добавила Мира. —
Оказалось, что этому можно было положить конец, стоило только рассказать.
Сказать вслух и тем самым все прекратить.
— Так вот почему вы стали психиатром! Чтобы прекращать этот кошмар для
других людей?
— Да, наверное. Впрочем, поначалу я об этом не думала. Я все еще
чувствовала себя оскорбленной, мне было больно, но... да. Я прошла терапию —
групповую, индивидуальную, семейную. И представьте, где-то в ходе лечебного
периода мои родители снова нашли друг друга. Они помирились! Теперь мы редко
говорим о том времени. Я о нем почти не вспоминаю. Когда я думаю о своих
родителях, я вспоминаю, какими они были до того, как отношения между ними
стали портиться, и какими стали потом, когда вновь сумели все наладить. Я
стараюсь не думать о тяжелых годах.
— Вы их простили?
— Да, и себя тоже. И они простили друг друга. Мы все сумели простить и
благодаря этому стали сильнее. — Мира помолчала. — Я думаю, в
Деннисе меня привлекли его безграничная доброта и порядочность. Я научилась
ценить такие качества, потому что уже успела познакомиться с их
противоположностью.
— Как же найти путь назад? Как люди находят путь назад, когда их брак
рушится и они отворачиваются друг от друга? Когда все так плохо, что об этом
ни говорить, ни думать невозможно? Мира взяла Еву за обе руки.
— Вы не можете мне сказать, что произошло между вами и Рорком?
— Не могу.
— Тогда я скажу вам, что самый простой и самый сложный ответ — любовь.
С этого надо начать, и к этому вы придете, если действительно всем сердцем
этого хотите, если в работу над этим вложите всю душу.
Глава 20
Еве не хотелось возвращаться домой. Она знала, что это бегство, что это
трусость в худшем виде, но не хотела возвращаться в дом, полный чужих людей.
Не хотела возвращаться к Рорку.
Неужели ответ на все — простой или сложный — это любовь? Ева так не думала.
К ее случаю этот ответ не подходил. Она не видела выхода из страшного
тупика, разрушавшего ее брак. А любовь... Если бы она любила своего мужа еще
хоть чуточку больше, она сгорела бы заживо от этой любви.
Ева понимала, что бегство — тоже не выход, но в качестве временного
облегчения оно прекрасно сработало. Ее успокоила прогулка по городу в тихий,
прохладный вечер — вид знакомых мест, знакомые звуки нетерпеливых клаксонов,
запах пережаренных соевых сосисок, время от времени доносящийся через
вентиляционные люки грохот проезжающего мимо поезда метро. Толпы людей,
спешивших по своим делам, не замечавших ее, не замечавших друг друга,
погруженных в свои мысли.
Пока Ева гуляла, ей пришло в голову, что она давно уже этого не делала.
Давно уже просто так не ходила по городу, если у нее не было особой цели и
пункта назначения. Ей вообще было не свойственно бродить без цели. И уж тем
более ее не интересовали витрины магазинов и выставленные в них товары.
Она могла бы задержать пару уличных спекулянтов, торговавших крадеными
ручными часами и вошедшими в моду с наступлением осени сумочками из
поддельной змеиной кожи, но чувствовала себя не в настроении. Ей не хватало
здоровой злости.
У нее на глазах две женщины выложили по семьдесят долларов каждая за сумки с
застежками из змеиных зубов. Ева лишь мысленно пожала плечами: из-за чего
только люди сходят с ума!
Она проводила взглядом пару подростков на скейте, прокладывающих себе путь
сквозь поток пешеходов. Девочка, ехавшая сзади, крепко, как тисками, держала
мальчика за талию и визжала прямо ему в ухо. Судя по его лицу, он был ничуть
не против.
Очевидно, это помогает ему почувствовать себя мужчиной, —
решила Ева. — Плохо ли — когда девчонка цепляется за тебя и делает вид,
что ей страшно?
Ева неторопливо шла по тротуару, и до нее доносились обрывки разговоров — о
сексе, о покупках, о сделках, причем все разговоры велись с одинаковой
увлеченностью.
Нищий с лицензией сидел по-турецки на лоскутном одеяле и наигрывал какую-то
заунывную мелодию на флейте. Женщина с сумкой из змеиной кожи и в таких же
сапожках вышла из магазина в сопровождении служащего, катившего тележку с
несколькими пластиковыми пакетами. Она села в блестящий черный лимузин,
наверняка даже не слышав флейты. Нищий существовал где-то в параллельном
измерении. Ева решила, что люди слишком невнимательны, и, проходя мимо,
бросила пару кредиток в стоящую перед нищим коробку.
Город был залит светом, он лучился и вибрировал энергией. Люди были разные —
и равнодушные, и добрые. Это сна была невнимательна: любила этот город, но
редко вглядывалась в него. Ей вдруг пришло в голову, что это метафора, каким-
то образом отражающая суть ее брака, и Ева поняла, что пора возвращаться к
работе.
Но тут она стала свидетельницей уличной кражи, в просторечии именуемой
выбиванием лопатника
. Мужчина в костюме подошел к краю тротуара, собираясь
подозвать такси. Мальчишка лет двенадцати налетел на него. Последовал
быстрый и краткий диалог.
— Смотри, куда идешь, парень!
— Извините, мистер.
И в это время быстрые, ловкие, проворные руки влезли в карман костюма и
подцепили бумажник.
Ева неторопливо подошла к ним в тот самый момент, когда мальчишка уже
собирался раствориться в толпе, и схватила его за воротник.
— Стоять! — скомандовала она
костюму
.
Он бросил на нее раздраженный взгляд, пока мальчишка, извиваясь, пытался
вырваться из захвата.
— Я спешу.
— Вам будет нелегко расплатиться за такси без бумажника, —
пояснила Ева.
Он инстинктивно ухватился за карман, потом повернулся волчком.
— Какого черта?! А ну давай сюда мой бумажник, маленький гаденыш! Я
вызываю полицию!
— Я и есть полиция, так что не надо драть глотку. Руки прочь! —
рявкнула она, увидев, что он тянется к мальчику. — А ты гони лопатник,
умник.
— Не знаю я, о чем вы говорите! Пустите меня! Меня мама ждет.
— Тот, кто ждет, пропустит ход, знаешь такое правило? Давай по-
хорошему. Отдай мне бумажник этого господина, и подведем черту. Ты молодец,
отлично работаешь, — заметила Ева, изучая его детскую веснушчатую
физиономию. — Не только вид безобидный, но и руки хорошие. Проворные,
ловкие. Не случись мне проходить мимо, оторвался бы вчистую.
— Офицер, я требую ареста злоумышленника!
— Остыньте. — Ева сунула руку в потайной карман, вшитый в
подкладку куртки мальчика, вытащила бумажник и, просмотрев содержимое,
протянула мужчине. — Вам вернули вашу собственность в целости и
сохранности. Нарушения нет, пенальти нет.
— Ему место в тюрьме!
Ева крепко держала мальчика и чувствовала, что он дрожит. Она представила
себе, как Рорк шарил по карманам и выбивал такие же вот лопатники на улицах
Дублина, а потом приносил их домой отцу, который все равно его избивал,
каким бы ни был дневной улов.
— Прекрасно. Поехали в участок. Следующие пару часов проведем за
составлением протокола.
— У меня нет времени...
— Тогда советую вам поймать вон то такси.
— Неудивительно, что город кишит преступниками, когда полиция так
открыто пренебрегает правами законопослушных граждан!
— Да, должно быть, все дело именно в этом, — ответила Ева,
провожая его глазами, пока он садился в такси и захлопывал за собой
дверцу. — И тебе всего хорошего, светоч разума.
Она повернула мальчишку лицом к себе.
— Имя. И не вздумай врать! Просто назови мне свое имя.
— Билли.
Ева по глазам видела, что он врет, но спорить не стала.
— Ладно, Билли, как я уже сказала, работаешь ты хорошо. Но все-таки не блестяще. В следующий |
раз тебя поймает кто-нибудь другой. Не такой добрый, обаятельный и
мягкосердечный, как я.
— Хрен-то! — буркнул он, но все-таки улыбнулся.
— В колонии уже бывал?
— А вам-то что?
— Ну, если бывал, значит, знаешь, что это полный отстой. Жратва
паршивая, да еще поучениями душу мотают
...Закладка в соц.сетях
