Жанр: Любовные романы
Западня для Евы
... из них изменяют женам, другие, мать их так, ходят
в церковь каждое воскресенье. — Его взгляд сверкнул холодным голубым
светом. Тоже своего рода оружие. — И как ты думаешь, Ева, хоть один из
них вспоминает время от времени ту девочку, которую они принесли в жертву
много лет назад? Как ты полагаешь, они когда-нибудь спрашивают себя, что с
ней сталось? Может, она до сих пор страдает? Может, просыпается и плачет по
ночам?
Ее уже трясло, как в лихорадке, голова разболелась, колени ослабели.
— Что мне за дело, думают они обо мне или нет? Это ничего не меняет.
— Я мог бы им напомнить. — Его голос звучал совершенно бесстрастно
и был страшнее шипения змеи. — Это могло бы кое-что изменить, не так
ли? Я мог бы напомнить каждому из них лично, что они натворили, не
вмешиваясь и предоставив ребенку самому обороняться от монстра. Я мог бы
напомнить им, как они слушали и записывали, сидя на своих жирных
государственных задах, пока он бил и насиловал девочку, а она плакала и
звала на помощь. Каждый из них должен был заплатить за это, и ты это знаешь.
Ты все прекрасно знаешь.
— Да, они должны были заплатить! — Слова вырвались, горячие, как
слезы, щипавшие ей глаза. — Они это заслужили. Ты это хотел услышать?
Им следовало гореть в аду за то, что они сделали. Но это не тебе решать, и
не я должна посылать их туда. То, что ты задумал, Рорк, — это убийство.
Это убийство, и их кровь на твоих руках не изменит того, что случилось со
мной.
Он долго молчал, медлил с ответом.
— Я смогу с этим жить. — Рорк увидел, как ее глаза потемнели...
помертвели. — Но ты не сможешь.
Поэтому... — Он переломил диск надвое и сунул обломки и щель для утилизации.
Ева смотрела на него в молчании, ничего не слыша, кроме собственного
прерывистого дыхания.
— Ты... ты решил оставить все как есть?
Рорк прекрасно понимал, что его гнев невозможно с такой же легкостью
перемолоть и уничтожить, как этот диск. Он знал, что ему придется до конца
своих дней жить с этим гневом и сопровождавшим его чувством бессилия.
— Я недавно понял, что если бы поступил иначе, то сделал бы это для
себя, а не для тебя. Это не имеет смысла. Поэтому — да, я решил оставить все
как есть.
У нее все всколыхнулось в груди, но она сумела спокойно кивнуть:
— Хорошо. Это очень хорошо. Это прекрасно.
— Похоже на то. — Рорк подошел к компьютеру; по его приказу
оконные экраны поднялись, и в комнату хлынул дневной свет. — Я еще
уделю тебе время позже, но сейчас мне нужно заняться своими делами. Ты не
могла бы закрыть дверь, когда будешь уходить?
— Да, конечно. — Ева направилась к выходу, но остановилась и
оперлась рукой о дверь для равновесия. — Ты, очевидно, думаешь, что я
не знаю, не понимаю, чего тебе это стоило. Но ты ошибаешься. — Она
никак не могла сдержать дрожь в голосе и решила отказаться от
попыток. — Ты ошибаешься, Рорк! Я все прекрасно понимаю. Нет больше
никого на свете, кто захотел бы убить ради меня. И никто другой не отступил
бы от своего намерения только потому, что я попросила. Потому что мне это
было нужно. — Она отвернулась, и первая слезинка, вырвавшись наружу,
потекла по ее щеке. — Никто, кроме тебя.
— Не надо, не плачь. Ты меня убьешь своими слезами.
— Я никогда в жизни не ждала, что кто-то будет меня любить всю целиком.
Разве я это заслужила? И что я должна была с этим делать? Но ты меня любишь.
Все, что мы сумели сделать вместе, все, чем сумели стать друг для друга,
сводится к этому. Мне никогда не подобрать слов, чтобы объяснить тебе, что
ты только что для меня сделал!
— Ты меня убиваешь, Ева. Ну кто еще мог бы заставить меня почувствовать
себя героем за то, что я ничего не сделал?
— Ты сделал все. Все. Ты и есть все. — Мира опять, и уже в который
раз, оказалась права. Любовь, это странное и пугающее состояние, была
единственным возможным ответом. — Что бы ни случилось со мной, как бы
это ни отразилось на мне, ты должен знать: то, что ты сейчас сделал,
подарило мне больше душевного мира, чем я когда-либо надеялась обрести.
Помни: я могу справиться с чем угодно, зная, что ты меня любишь.
— Ева. — Рорк наконец подошел к ней и положил руки ей на
плечи. — Я могу только любить тебя. Больше ничего.
Ее взгляд затуманился, она обняла его за шею.
— Мне так тебя не хватало! Ты не представляешь, как мне тебя не
хватало!
Он спрятал лицо у нее на плече, вдохнул ее запах и почувствовал, что земля
вновь обрела прочность у него под ногами.
— Прости меня.
— Нет-нет-нет! — Ева еще крепче обняла его, а потом осторожно
отстранилась и обхватила его лицо ладонями. — Я тебя вижу. Я тебя знаю.
Я люблю тебя.
Она успела прочитать бурю чувств в его взгляде, прежде чем их губы слились.
— Мир как будто споткнулся, — прошептал Рорк. — Все было не
вовремя и невпопад, когда я не мог прикоснуться к тебе по-настоящему.
— Прикоснись ко мне сейчас.
Рорк улыбнулся и погладил ее по волосам.
— Я не то имел в виду.
— Я знаю, но все равно сделай это. Мне хочется снова почувствовать
близость к тебе. — Ева вновь поцеловала его в губы. — Я хочу тебя.
Я хочу показать тебе, как сильно я тебя хочу!
— Ну, тогда в постели. — Он повернул ее кругом и направился к
лифту. — В нашей постели.
Когда двери лифта сомкнулись за ними, Ева крепко прижалась к Рорку всем
телом.
— Полегче! — Он осторожно провел руками по ее бокам, потом
подхватил ее на руки. — Ты же вся в синяках.
— Мне уже не больно.
— И все-таки надо соблюдать осторожность. Ты кажешься такой
хрупкой. — Увидев, что она нахмурилась, он рассмеялся и поцеловал ее
нахмуренный лоб. — Прости, я не хотел тебя обидеть.
— Ладно, так и быть, прощу.
— Ты выглядишь бледной и исхудалой, — продолжал Рорк, выходя из
лифта в спальню. — У тебя на ресницах все еще висят слезы, а под
глазами у тебя темные круги. Ты же знаешь, как я люблю твои глаза, твои
удивительные золотые глаза, Ева. Моя дорогая Ева.
— Они карие.
— Нет, золотые. Мне нравится, как они на меня смотрят. — Рорк
уложил ее на постель. — Как, в них все еще стоят слезы?! — Он
поцелуями заставил ее глаза закрыться. — Твои слезы меня убивают. Слезы
сильной женщины могут изрезать мужчину на кусочки куда быстрее, чем самый
острый нож.
Он успокаивал ее и завораживал своими словами и этими удивительно
терпеливыми руками. Еву всегда поражало, как человек, наделенный такой
энергией, таким темпераментом, может быть таким терпеливым. Неистовый и
холодный, страстный и нежный... Все эти противоречия уживались в нем и каким-
то чудом составляли единое целое с тем, что представляла собой она сама.
— Рорк! — Она выгнулась ему навстречу и обхватила его руками.
— Что?
Ева открыла глаза и поцеловала его в щеку. Ее захлестнула волна нежности.
— Мой Рорк.
Она тоже умела успокаивать и завораживать. Тем более что сейчас она не
сомневалась: чем бы ни грозил им внешний мир, какие бы чудовища ни
высовывали головы из прошлого и ни подстерегали в будущем, они примут бой
вместе.
Ева расстегнула на нем рубашку, прижалась губами к плечу.
— Ты любовь всей моей жизни. Мне плевать, если это звучит банально. Ты
ее начало и конец. Ты — лучшее, что в ней есть.
Рорк нашел ее руку и поднес к губам. Любовь затопила его.
Эта лавина чувств
очищает, — подумал он. — Она смывает все наносное и оставляет за
собой только чистоту
.
Он расстегнул ее рубашку и осторожно провел пальцами по кровоподтекам.
— Мне больно видеть тебя такой и знать, что это наверняка не конец:
появятся новые синяки. И в то же время я горжусь тобой. — Он нежно
коснулся синяков губами, а потом поцеловал эмблему у нее на груди. — Я
женат на воительнице!
— А я замужем за воином.
Он вновь встретился с ней взглядом и не отводил глаз, пока не слились их
губы. Тела слаженно двигались в утренней тишине, руки дарили нежность и
страсть. Когда она оседлала его, вобрала его в себя, их пальцы сплелись в
замок. Сквозь наслаждение, сквозь волнение пробивался упорный и стойкий ритм
любви.
Потом Ева лежала, свернувшись клубочком рядом с ним. Этот момент
умиротворения нужен был им обоим не меньше, чем уверенность и высвобождение,
которые дарила страсть.
Еще недавно казалось, что весь ее мир пошатнулся. Как страшен был этот
сейсмический толчок, она поняла только теперь, когда почва под ногами вновь
обрела прочность. И только теперь, когда они помирились, она поняла, что
Рорк пережил то же самое.
Они помирились, потому что он дал ей то, в чем она нуждалась. Ради нее он
подавил свое
я
, отказался от него. Такой поступок дался ему нелегко, ведь
он все-таки был в достаточной мере эгоистичен. Но Ева решила, что это
здоровый эгоизм. И она была ему бесконечно благодарна. Ведь он уступил ей,
отказался от того, чего хотел сам, не потому, что за ночь переродился и
признал ее моральную правоту. Он сделал это потому, что ценил свою жену и их
брак больше, чем свое эго.
— А ведь ты мог бы мне солгать... — пробормотала она.
— Нет. — Рорк наблюдал, как свет в окне напротив кровати
разгорается все ярче. — Я не мог тебе солгать.
— Я не имею в виду только этот случай, я говорю вообще. — Ева
придвинулась поближе, убрала волосы с его лба, потом провела пальцами по
щетине на подбородке, которую он так и не сбрил. — Если бы ты был в
меньшей степени мужчиной, ты мог бы мне солгать, сделать что хотел,
удовлетворить свое эго и двинуться дальше.
— Дело не в моем эго...
— Нет-нет! — Ева нетерпеливо закатила глаза. — Эго всегда
играет большую роль, и я это утверждаю вовсе не для того, чтобы тебя
обидеть. У меня ведь тоже есть эго.
— Мне ли не знать! — усмехнулся Рорк.
— Послушай меня, — Ева отодвинулась и села в постели лицом к нему.
— А не могли бы мы тихо и мирно полежать несколько минут? Я хочу
полюбоваться на мою обнаженную жену.
— Тебе понравится то, что я хочу сказать. Ты услышишь кучу комплиментов
и всяких лестных замечаний.
— Ну, тогда не буду прерывать ход твоих мыслей.
— Я тебя и вправду очень люблю.
— Да, — его губы изогнулись в улыбке, — я знаю.
— Иногда я думаю, что я люблю тебя как раз из-за этого эго величиной с
Юпитер, но порой мне кажется, что все наоборот, и я тебя люблю вопреки ему.
Как бы то ни было, я в тебе увязла по горло, приятель. Но дело не в этом.
Он погладил ее костяшками пальцев по бедру.
— Жаль. Мне очень нравится все, что ты уже успела сказать.
— Не перебивай. — Ева натянула на себя рубашку, чтобы он не
отвлекался. — Так вот, я хочу сказать, что ты преуспевающий человек,
крупная фигура. Иногда ты этим очень ловко пользуешься, иногда не
пользуешься совсем. Но, в сущности, тебе нет нужды постоянно это
демонстрировать, потому что ты действительно крупная фигура. Это с одной
стороны.
— С одной стороны чего?
— Твоего эго. Мне кажется, у мужчин эго совсем не такое, как у женщин.
Ну, как бы то ни было, Мэвис говорит, что это связано с членом, а уж она в
таких делах знает толк.
— Я не в восторге от того, что ты обсуждаешь мой член с Мэвис, —
заметил Рорк.
— Я всегда говорю, что ты настоящий бык и можешь трахаться всю ночь без
перерыва.
— Ну ладно, тогда прощаю. — Но, поскольку предмет разговора
заставил Рорка ощутить свою наготу, он потянулся за брюками. — Только
не могла бы ты говорить комплименты, не затрагивая моих гениталий? А то я
начинаю нервничать.
— Ты меня не сбивай. Я хочу сказать, что у тебя мощное эго. Тебе оно
было необходимо, чтобы стать тем, чем ты стал, и я, должно быть, совсем
расклеилась, потому что собираюсь сказать: ты все это заслужил. Ты
достаточно уверен в себе и в том, что ты собой представляешь, чтобы уйти от
драки, потому что это важно для меня. Ведь ты был со мной не согласен. И ты
сказал правду: ты смог бы со всем этим жить. Ты бы чувствовал себя
оправданным. Ты считал бы, что поступил правильно.
Рорк нахмурился.
— Все эти люди — преступники, Ева. В своем бездействии они стали
соучастниками преступления. И их вина усугубляется тем, что у них были
полномочия. Они могли вмешаться и остановить его.
— Я с этим не спорю. — Одеваясь, Ева попыталась собрать свои мысли
воедино и выразить их связно. — Но ты меня достаточно хорошо знаешь,
чтобы понять: если бы ты принял меры, от этого пострадала бы я. Мы. Ты
поставил нас на первое место, принеся в жертву свое эго. Для этого требуется
настоящий крутой мужик!
— Спасибо тебе за комплимент, но только...
— Тебе хватило мужества совершить поступок, который в глубине души ты
считаешь трусливым. — Ева подошла к нему, когда он застегнул последнюю
пуговицу на рубашке и поднял голову. — Думаешь, я этого не понимаю?
Думаешь, я не знаю, какую страшную войну тебе пришлось выдержать вот
здесь? — Она постучала пальцем по его груди со стороны сердца. —
Думаешь, я не знаю, чего тебе стоило сдаться? В общем, ты самый мужественный
человек из всех, кого я знаю.
— Не было никакого мужества в том, чтобы причинить тебе боль, —
проворчал Рорк. — А я причинил тебе боль.
— И все-таки ты поставил меня на первое место. Это был мужественный
поступок сильного человека. Ты мог бы пойти кружным путем. Согласиться со
мной для вида, а потом у меня за спиной сделать то, что считаешь нужным. Но
ты не хотел, чтобы между нами стоял обман.
— Я хочу, чтобы между нами вообще ничего не стояло.
— Потому что ты умеешь любить. Ты знаешь, как быть мужчиной. Ты знаешь,
как заботиться о людях, которые тебе дороги, и даже о тех, кто ничего для
тебя не значит. Ты действительно умен, ты способен быть невероятно грозным и
удивительно добрым. Ты умеешь видеть всю картину в целом, но никогда не
упускаешь деталей. Власти у тебя больше, чем большинству людей могло бы
присниться, но ты не топчешь ею маленького человека. И знаешь, кто ты после
этого?
— Теряюсь в догадках.
— Ты полная противоположность Блэру Бисселу!
— Ах, вот оно что! Значит, вся эта хвалебная речь была всего лишь
предлогом, чтобы вернуться к расследованию? Ты сокрушила мое эго.
— Твое эго не сокрушить даже паровым молотом. В том-то все и дело. А
его эго — хлипкое, потому что оно висит в воздухе. На самом деле он вовсе не
умен и не хитер, он даже не талантлив. Все его творчество — полная чушь,
новомодная, дорогостоящая чушь. Он не умеет строить отношения. Он хочет
только покорять. Поначалу в эти шпионские дела его втянула женщина, которая
сумела запустить коготки в его член, а значит, и в его эго.
Ну разве я не
крутой? | Я шпион! Агент 007!
— И что же?
— Его вообще не следовало вербовать. Взгляни на его психологический
портрет. Он человек неуравновешенный, инфантильный, безрассудный. Впрочем,
именно поэтому Кейд и Спарроуз его и выбрали. Он ни с кем не связан по-
настоящему прочными узами, он привлекателен, умеет быть обворожительным, у
него есть связи в мире искусства, он много путешествует.
— А кроме того, у него нет совести. У меня складывается впечатление,
что это незаменимое качество для шпионской работы.
— Это верно до поры до времени. Пока они его контролируют. Но Спарроуз
стал жадничать и потребовал больше, чем Биссел мог ему дать. Он использовал
Биссела для убийства, но ему и в голову не пришло, что Биссел не убежит,
поджавши хвост, когда поймет, что его самого подставили так же, как и Риву.
Спарроуз рассчитывал, что любые неприятности можно будет похоронить в стенах
ОБР, а Биссела выставить отщепенцем и приговорить к ликвидации. А если не
выйдет убрать его руками ОБР, можно договориться с
Бригадой Судного дня
или с какой-нибудь другой группировкой.
— Не сомневаюсь, что ты права, но тут есть еще один аспект: они оба
сильно недооценили тебя. Наверняка они — или по крайней мере Спарроуз —
предвидели, хотя бы смутно, что ты окажешься в этом замешанной. Подставить
Риву означало подставить меня, а через меня, стало быть, и тебя. Но, судя по
всему, никто из них не представлял себе, как далеко ты зайдешь, причем не
только ради меня или Ривы, но и ради эмблемы, которую в настоящий момент
носишь на сердце.
— Вот они и проиграли. Спарроуз поступил именно так, как и можно было
ожидать: сперва попробовал надавить на меня, а когда не вышло, попытался
урезонить, даже пошел на сотрудничество. Но он все время прикрывался ОБР,
как щитом.
— Если бы Биссел не уложил его в больницу, он попытался бы тебя убить —
или, точнее,
заказать
, потому что ты права: у него кишка тонка взяться за
мокрое дело самому. В любом случае именно таков был бы его следующий шаг.
— О да, не сомневаюсь, что в его
экстренном наборе
такая мера
предусмотрена. Но только в самом крайнем случае. Ему бы следовало быть умнее
и просчитать, что станет с Бисселом, с его уродливым эго, когда он обагрит
руки в крови. Он совершил убийство. Для Биссела это значит, что он уже вышел
за пределы какого-то там вонючего второго уровня. Он успешно ликвидировал
двоих, и я тебе гарантирую, ему понравились острые ощущения.
— Но острота ощущений быстро выветривается, — заметил Рорк.
— Точно. И в конце концов он остался один за бортом. — Ева
удивленно заморгала при виде тарелок, которые Рорк поставил на стол в
маленькой гостиной, примыкавшей к спальне. — Разве мы собираемся есть?
— Безусловно.
Ева задумчиво приложила ладонь к животу.
— Пожалуй, я могла бы поесть. — Она села к накрытому столу, на
котором уже красовалась яичница с хрустящими ломтями бекона. — Итак, он
остался за бортом. Его непосредственные начальники либо убиты, причем его же
собственной рукой, либо охотятся за ним. Его предали, использовали, поимели.
Копы расследуют убийства, хотя его заверили, что копать так глубоко они не
станут, значит, рано или поздно с этой стороны тоже начнет припекать. И
никто больше ему не подскажет, что надо делать, что надо думать. Он убивает
еще двоих, чтобы прикрыть себя, чтобы замести следы. Оба убийства не только
излишни, но и контрпродуктивны, потому что они приводят полицейское
расследование к одному единственному бесспорному выводу: Биссел на самом
деле вовсе не умер, он жив. А теперь скажи: что бы ты сделал на его месте?
— На его месте? — Рорк намазал гренок вареньем, пока обдумывал
ответ. — Я залег бы на дно. Добрался бы до денег, отложенных на черный
день, и затаился бы, пока не придумаю способ либо убить Спарроуза, либо
разоблачить его как предателя. Да, я затаился бы и стал выжидать. Год, два,
а может, и дольше. А потом нанес бы удар.
— Но он этого не сделает. Он так не может. Он не может подавить свое
эго на столь долгий срок. Он не умеет мыслить так трезво, так масштабно. Он
хочет нанести ответный удар всем, кто испортил ему | праздник. И в то же
время он напуган, как маленький мальчик, которого мамочка с папочкой
оставили дома одного. Ему необходимо чувствовать себя в безопасности. Мы
знаем, что он все еще в Нью-Йорке — в каком-то месте, где, как ему кажется,
никто ему не угрожает. И скоро он сделает очередной ход, еще более
грандиозный, жестокий и безрассудный. Ведь каждое из его убийств попадало
мимо цели, каждое новое убийство становилось все менее продуманным, каждый
раз риск побочного ущерба все больше возрастал. И теперь ему уже все равно,
кто при этом пострадает, лишь бы доказать всем свою правоту.
— Ты думаешь, он нападет на Риву?
— Рано или поздно. Она же не пошла ему навстречу. Не забилась в слезах
в угол камеры, оплакивая своего убитого мужа и тщетно пытаясь доказать свою
невиновность. Но мы не дадим ему шанса напасть на нее. — Ева взяла
протянутый Рорком гренок и надкусила. — Мы посадим его под замок
задолго до того, как он попытается кого-нибудь убрать. Я думаю, его первой
мишенью станет Спарроуз. Вообще-то я не прочь использовать этого ублюдка как
приманку, но уж больно не хочется брать Биссела в больнице и подвергать
риску гражданских лиц. Мы должны его выследить и взять прямо в крысиной
норе, с минимальным риском для окружающих. Подумай: где бы ты спрятался,
если бы оставался в Нью-Йорке?
Это было бальзамом для его души — сидеть с ней за столом, завтракать и
говорить о работе, которой она была одержима. Рорк с удивлением открыл для
себя, что его это успокаивает и придает уверенности не меньше, чем игры в
постели. И когда он улыбнулся ей, она улыбнулась ему в ответ.
— Я должен думать как я или как Биссел?
— Как ты.
— Я бы присмотрел небольшую квартирку в районе ниже среднего, где никто
друг на друга внимания не обращает. Еще лучше — что-нибудь за городской
чертой, с удобным общественным транспортом, чтобы перемещаться без помех.
— А почему квартира, а не дом?
— Слишком длинный бумажный след. И потом, я не стал бы тратить свой
капитал на крышу над головой, возиться с адвокатами и так далее. Мне это
сейчас не нужно. Меня бы устроил обычный краткосрочный договор аренды на
пару скромных комнат, где я был бы невидим.
— Да, это было бы умно.
— Значит, он, по-твоему, где-то совсем в другом месте? В самом центре
города, в апартаментах, больше подходящих ему по вкусу?
— Да, именно так я и думаю. Ему нужно просторное помещение, где он мог
бы работать. Такое место, где есть надежная охрана, где он может запереться
и вариться в собственном соку. И обдумывать свой следующий ход.
— Тебе наверняка и без меня известно, что в городе полно мест,
отвечающих подобным требованиям, — заметил Рорк.
— Это ты у нас специалист по таким местам. Большинство из них
принадлежит тебе. А я... — Ева замолкла на полуслове и замерла, не донеся до
рта вилку с яичницей. — Господи, неужели он настолько туп?! Или
настолько хитер?.. — Она сунула в рот порцию яичницы, глотнула кофе и
вскочила из-за стола. — Пошли растолкаем команду. Мне надо кое-что
проверить.
— Может, сперва башмаки наденешь? — напомнил Рорк. — Похоже,
ты собираешься пнуть кого-то в задницу, но зачем же при этом отбивать свои
хорошенькие розовые пальчики?
— Ты мне не хами!
Ева поморщилась, взглянув на свои ноги. Она совершенно забыла о накрашенных
розовым лаком ногтях. Рванув на себя ящик комода, она выхватила пару носков
и торопливо натянула их, чтобы скрыть от глаз все признаки педикюра.
— Лейтенант, приятно чувствовать, что мы опять в одной команде!
Ева хмыкнула и, надев башмаки, взяла его за руку:
— Пошли вместе пнем кое-кого в задницу.
Глава 22
Так как численность технарей в ее команде подавляла не технарей, Ева
перенесла совещание в лабораторию.
Суть их работы была ей недоступна, назначение инструментов, аккуратно
разложенных на рабочих столах, — неизвестно. Она не смогла бы
расшифровать беспорядочные пятна цветовых кодировок; значки, мелькающие на
экранах под аккомпанемент тихого гудения слаженно работающих машин, казались
ей полной абракадаброй.
Но она знала, что перед ней материализация многих человекочасов работы и
невероятной концентрации умственной энергии.
— Вы убьете этот вирус.
— Да, непременно. Он уже умирает. — Рорк бросил взгляд на один из
мониторов, заполненный бесконечными рядами кодов и вводов. — Это
хитроумный
червяк
, но на вид он опаснее, чем на самом деле.
— Значит, он все-таки очень опасен?
— Можно и так сказать, — согласился Рорк. — К счастью, его
дей
...Закладка в соц.сетях
