Жанр: Любовные романы
Опасные тайны
...твращение.
— Я спросил — что тебе надо?
— Да ничего. Просто приехал посмотреть, как ты тут поживаешь,
сынок. — Отпуская Гейба, он хлопнул его по спине, даже не покачнувшись
при этом. Рик Слейтер — он сам любил это повторять — умел контролировать
себя.
Но только пока дело не доходило до второй бутылки. А вторая бутылка
обязательно оказывалась наготове, когда заканчивалась первая.
— На этот раз ты сделал это, Гейб. Попал в десяточку. Больше не нужно
играть в кости на грязных улочках и сшибать мелочь у приятелей, верно я
говорю?
Гейб взял отца двумя пальцами за рукав и брезгливо отстранил от себя.
— Сколько?
Глаза Рика сверкнули, но он притворился обиженным.
— Разве не может отец просто взять и навестить своего сына? Почему ты
думаешь, что я явился за подачкой? В последнее время мои дела шли совсем
неплохо. В одном месте на западе я даже сорвал банк, потом по маленькой
играл на бегах совсем как ты. — Рик снова рассмеялся, но в уме
продолжал оценивать и подсчитывать стоимость того, что он видел
вокруг. — Но все равно, я не хотел бы жить твоей жизнью. Ты же знаешь
меня, парень, я привык быть вольной пташкой, одна нога здесь — другая там,
только меня и видели.
Он достал сигарету, щелкнул позолоченной зажигалкой, на которой была
выгравирована его монограмма.
— Так кто эта сексуальная блондинка? Насчет баб ты всегда был малый не
промах. — Он похабно подмигнул. — Да они и сами на тебя бросались.
Гейб почувствовал, как кровь забурлила в жилах, но сдержался.
— Сколько ты хочешь на этот раз? — сквозь зубы процедил он.
— И цента не возьму, говорят тебе.
Центами от меня не отделаешься, подумал Рик про себя, глядя на ближайший
загон, где конюх все еще работал с жеребенком. Человек с парочкой таких
лошадей может устроить сенсацию на скачках. Настоящую сенсацию. Нет, центы
ему не нужны — ему нужно больше, гораздо больше.
— Прекрасный жеребенок, — заметил он небрежно. — Я помню
времена, когда лошади на треке интересовали тебя гораздо больше, чем игра.
И всякий раз, припомнил Гейб, тяжелая рука отца поднималась, чтобы выбить
из головы дурь
.
— Мне некогда обсуждать с тобой достоинства моих лошадей, — сказал
он. — Я должен работать.
— Когда человек обладает таким богатством, как ты, ему не надо
работать, — возразил Рик и с горечью подумал:
И потеть. Потеть от
страха или стыда, выпрашивая подачку у малознакомых людей
. — Впрочем,
я не собираюсь тебя задерживать. Просто я намерен некоторое время пожить в
этих местах, встретиться с кое-какими старыми друзьями. — Он выпустил
изо рта клуб дыма и улыбнулся. — И поскольку все мои друзья живут где-
то поблизости, я не прочь на несколько дней остановиться в этом твоем чудном
домишке. Погостить, так сказать.
— Я не хочу, чтобы ты жил в моем доме. И не хочу, чтобы ты ходил по
моей земле.
Улыбка Рика погасла.
— Не желаешь со мной знаться, да? Начал шикарно одеваться и забыл,
откуда пробился наверх? Ты трущобный кот, Гейб! — Он уперся пальцем в
грудь сыну. — И всегда им будешь. Пусть ты живешь в шикарном доме и
трахаешь шикарных женщин — все это не имеет значения. А может быть, ты
забыл, кто давал тебе крышу над головой и набивал едой твое брюхо?
— Я не забыл, как спал на пороге и ходил голодным, потому что ты
пропивал все те жалкие гроши, ради которых мать с утра до вечера гнула
спину, — резко возразил Гейб и отвел взгляд. Он не хотел вспоминать. Он
ненавидел эти воспоминания, которые следовали за ним по пятам, словно его
собственная тень. — Я не забыл, как мы тайком выбирались из какой-
нибудь вонючей комнатенки, потому что у нас не было денег заплатить за
аренду. Как видишь, я многое помню. Я помню даже, что моя мать умерла в
приюте, харкая кровью.
— Я изо всех сил старался помогать ей.
— Ты старался высосать из нее последние соки. Так сколько я должен
заплатить, чтобы ты исчез?
— Мне нужно где-то остановиться. — В голосе Рика послышались
хныкающие нотки; так бывало всегда, когда — по той или иной причине — он
начинал утрачивать контроль над собой. Вот и сейчас, не в силах справиться с
собой, он потянул из заднего кармана припасенную фляжку. — Всего на
несколько дней, Гейб.
— Здесь для тебя нет места. И никогда не будет.
— Господь всемогущий! — Рик сделал из фляги богатырский глоток,
потом еще один. — Скажу тебе прямо, сынок: у меня неприятности. Кое-
какие недоразумения во время игры в Чикаго. Я играл в паре с одним парнем,
но он скурвился.
— Иными словами, ты передернул, тебя застукали, и теперь кто-то
разыскивает тебя, чтобы разбить коленные чашечки.
— Хладнокровный, равнодушный сукин сын! — Фляжка явно была из
второй бутылки, и Рик уже почти ее прикончил. — Не забывай, что и ты
кое-чем мне обязан. Мне нужно отлежаться где-то, хотя бы несколько дней,
пока все уляжется, можешь ты это понять?
— Только не здесь.
— Ты хочешь вышвырнуть меня вон, и пусть они меня убивают?
— О да, — отозвался Гейб с улыбкой, в которой не было ни капли
веселости. — Но я дам тебе равные с ними шансы. Пять тысяч позволят
тебе на некоторое время лечь на дно и не отсвечивать.
Рик огляделся по сторонам, скользнул оценивающим взглядом по ухоженным
строениям, по глянцевым шкурам лошадей. Он никогда не бывал настолько пьян,
чтобы не суметь подсчитать куш.
— Этого мало.
— Ничего, перебьешься тем, что дают. И держись подальше от моей фермы.
Я выпишу тебе чек.
Гейб зашагал прочь, а Рик снова поднес к губам фляжку. Этого мало, думал он,
глотая виски, которое горечью растворялось в крови. Этого недостаточно. Гейб
вышел в люди, завел свое дело, большое дело, и Рик хотел получить свой кусок
пирога. И он получит его, пообещал себе Рик. В свое время он дал мальчишке
шанс. Настала пора сыграть в ту же игру, только обменявшись ролями.
Глава 8
Сидя в ресторане за бокалом белого вина, Филипп Байден все чаще и чаще
поглядывал на часы. Келси не опаздывала — это он приехал слишком рано, так
что для волнения не было никаких видимых оснований. И тем более не было
оснований считать, что за две недели своего пребывания на ферме Келси успела
измениться столь сильно и необратимо, что теперь она будет смотреть на него
совсем другими глазами. Или что она заметит его тоску — ту самую тоску,
которую Филипп уже испытывал однажды — в тот самый день, когда женщину,
которую он когда-то любил, увозили в тюрьму. Но ведь он ничего не мог
сделать. Абсолютно ничего... И все же, как бы часто Филипп ни повторял себе
эти слова, они продолжали звучать фальшиво. Ощущение вины не отпускало его
все эти годы, оно нещадно мучило его, и умерить боль Филипп мог, только даря
всю свою любовь дочери.
Но даже сейчас, два десятилетия спустя, он как наяву видел лицо Наоми,
слышал ее голос, помнил, как она смотрела на него в день их последнего
свидания.
Дорога от Вашингтона до Алдерсона в Западной Виргинии занимала шесть часов.
Шесть часов отделяли упорядоченную, цивилизованную, размеренную жизнь
университетского городка от серой, унылой реальности федеральной тюрьмы. И
здесь, и там жизнь была строго регламентирована в соответствии с
предназначением обоих заведений, но если в одном из них били ключом надежды
и энергия, то в другом правили бал отчаяние и злоба.
Разумеется, он готовил себя к этому визиту, однако, увидев за решетчатой
перегородкой Наоми — некогда живую, энергичную, беспечную, — Филипп
испытал настоящее потрясение. Месяцы, что прошли со дня ее ареста и до
вынесения приговора, не прошли для Наоми даром. Тело ее, облаченное в
бесформенную тюремную робу, утратило свою соблазнительную женственность, и
Наоми показалась ему угловатой и худой. Ее волосы, глаза, одежда — все было
(или казалось) серым, безликим, утратившим свежесть, и Фи-липпу
потребовалась вся его сила воли, чтобы встретить ее молчаливый и тусклый
взгляд.
— Наоми... — Он чувствовал себя полным идиотом в своем дорогом костюме,
в галстуке и рубашке с накрахмаленным воротником. — Твоя просьба о
встрече... Признаться, она меня удивила.
— Я должна была увидеться с тобой. Здесь быстро узнаёшь, что внимание —
это главное.
К этому времени Наоми находилась за решеткой неполных три недели, но она уже
давно перестала мысленно зачеркивать числа в своем внутреннем календаре.
Чтобы не сойти с ума.
— Я благодарна тебе за то, что ты приехал, — сказала она. —
Должно быть, тебе приходится несладко из-за всех этих слухов и пересудов.
Надеюсь, это никак не повлияет на твое положение в университете.
— Нет. — Он сказал это ровным голосом. — К тому же твои
адвокаты, по-видимому, будут подавать апелляцию.
— Я не слишком на это надеюсь. — Наоми крепко сжала руки, чтобы он
не видел, как дрожат у нее пальцы. Надежда была еще одним камнем, который
отягощал ее рассудок и грозил свести с ума. — Я просила тебя приехать
из-за Келси.
Филипп ничего не сказал. Он не мог. Больше всего он боялся, что Наоми
попросит его привезти с собой Келси — привезти ребенка в это страшное место.
Она, разумеется, имела право видеть свою дочь. В душе Филипп признавал за
ней это право, но смириться с таким положением никак не мог. Он знал, что
будет до последнего вздоха сражаться за то, чтобы Келси никогда не попала
сюда и не увидела этого серого, безликого ужаса.
— Как она?
— Хорошо. Я оставил ее на пару деньков у своей матери, чтобы... чтобы
приехать сюда.
— Я уверена, что Милисент только рада заполучить девочку. — В
голосе Наоми неожиданно прозвучал горький сарказм, хотя сердце ее обливалось
кровью. — Надеюсь, ты еще не успел объяснить Келси, где я и что со
мной?
— Нет. Возможно, она... Нет. Она думает, что ты уехала куда-то далеко —
погостить у каких-то старых друзей.
— Прекрасно. — По губам Наоми скользнула призрачная улыбка. —
Я действительно далеко, не правда ли?
— Но ведь она еще ребенок... — Филипп почти решился использовать любовь
Наоми к дочери, хотя этот прием, безусловно, был из разряда запрещенных. И
просто подлых. — Никак не могу придумать, как лучше ей сказать.
Возможно, со временем...
— Я ни в чем тебя не обвиняю, — перебила его Наоми, наклоняясь
вперед. Темные тени у нее под глазами, казалось, глядели на него с
насмешкой, но во взгляде Наоми насмешки не было.
— Я ни в чем тебя не обвиняю, — повторила она. — Ни в чем.
Что с нами случилось, Филипп? Когда, в какой момент все пошло наперекосяк? Я
пыталась понять, пыталась вспомнить... Мне казалось, что, если я сумею найти
причину, событие, период, с которого все началось, тогда мне будет легче
принять все, что случилось потом. Но я не могу.
Наоми крепко закрыла глаза и замолчала, ожидая, пока к ней вернутся силы и
она сможет продолжать.
— Я не понимаю, что именно пошло у нас не так, зато я часто думаю о
том, что было у нас как надо — как и должно быть в нормальной, счастливой
семье. Особенно о Келси. Я постоянно думаю о ней.
Тяжкий груз жалости придавил Филиппа.
— А она все время спрашивает о тебе.
Наоми отвернулась и окинула взглядом унылую комнату для свиданий. Неподалеку
плакал кто-то из посетителей — слезы были неотъемлемой особенностью этого
места. Наоми оглядела стены, охранников, замки. Особенно замки.
— Я не хочу, чтобы она узнала, где я.
Этого Филипп не ожидал. Застигнутый врасплох, он попытался что-то сказать,
но запутался между облегчением, благодарностью и инстинктивным чувством
протеста.
— Наоми!..
— Я очень хорошо все обдумала и взвесила. Чего-чего, а времени на
размышления у меня хоть отбавляй. Я не хочу, чтобы Келси знала, что у меня
все отняли и посадили в клетку. — Она судорожно вздохнула, пытаясь
успокоиться. — Скандал скоро уляжется, благо я вот уже больше года не
вращаюсь в том же обществе, что и ты. Человеческая память коротка, Филипп. К
тому времени, когда Келси пойдет в школу, о том, что случилось в Виргинии,
скорее всего уже позабудут.
— Это возможно, но пока... Не могу же я сказать Кел, что ты просто
исчезла, да еще ожидать, что она примет подобное объяснение. Она любит тебя.
— Скажи ей, что я умерла.
— Боже мой, Наоми, я не могу...
— Сможешь! — Она с неожиданной силой вцепилась в решетчатую
перегородку. — Ради нее — сможешь. Неужели ты хочешь, чтобы она всю
жизнь представляла меня здесь, в таком месте, как это? Отбывающей срок за
убийство?
— Разумеется, я не хочу, но... Нельзя ожидать, что в таком возрасте
Келси сумеет во всем разобраться, не говоря уже о том, чтобы справиться с
этим. А потом...
— Вот именно, — согласилась Наоми, и ее глаза снова стали живыми и
осветились страстью. — Пройдет несколько лет, Келси все поймет, и тогда
ей придется как-то жить с этим. И единственное, что я могу сделать для нее,
это избавить от страданий. Подумай об этом, — настаивала Наоми. —
К тому времени, когда я выйду на свободу, Келси исполнится шестнадцать, и
всю свою сознательную жизнь она будет представлять меня здесь. Она будет
чувствовать моральную обязанность навещать меня, а я этого не хочу. Не хочу!
Слезы наконец-то прорвали плотину воли и самообладания и хлынули бурным,
неудержимым потоком.
— Я не выдержу этого, Филипп! Не выдержу даже мысли о том, что Келси
может приехать, увидеть... А как больно это ранит ее! Что с ней будет?!
Говорю тебе, я не хочу испытывать судьбу, Филипп. Позволь мне защитить ее
хотя бы от этого. Боже всемогущий, помоги мне сделать для нее это последнее
благо!
Филипп поднял руку и сквозь ячейки решетки прикоснулся к ее пальцам.
— Я тоже не могу видеть тебя здесь.
— А смог бы кто-нибудь из нас спокойно смотреть, как Келси сидит на том
месте, на котором сидишь ты, Филипп?
Нет, лично он бы не смог, да и Наоми это вряд ли было под силу.
— Но как сказать ей, что ты умерла? Никто не может предвидеть, как это
на нее повлияет. И как нам потом жить с этой ложью?
— Не такая уж это большая ложь. — Наоми отняла пальцы от решетки и
вытерла слезы. — Какая-то часть меня действительно умерла. А другая
отчаянно хочет жить. В смысле — просто выжить. Навряд ли мне это удастся,
если Кел будет знать. Ей будет очень больно,
Филипп. А так она просто погорюет... недолго, но зато у нее останешься ты.
Через несколько лет Келси перестанет вспоминать меня, а потом и вовсе
забудет.
— И ты сможешь так жить?
— Придется. Я не буду ни пытаться связаться с ней, ни вмешиваться в ее
жизнь как-то по-другому. Я не буду просить тебя навестить меня здесь, а если
ты все-таки приедешь, я к тебе не выйду. Я действительно умру — для тебя и
для нее.
Наоми выпрямилась на стуле. Время свидания почти истекло.
— Я знаю, как сильно ты ее любишь, знаю, что ты за человек. Ты сможешь
сделать так, чтобы ее жизнь была достойной и... счастливой. Пожалуйста, не
рань ее. Обещаешь?
— А что будет, когда тебя выпустят?
— Когда это случится, тогда и будем думать. Десять-пятнадцать лет — это
очень долго, Филипп.
— Да. — Он представил себе все эти пустые, серые годы, проведенные
в этих серых стенах, и внутри его все перевернулось.
Что, — подумал
он, — эти годы могут сделать с ребенком? Годы ожидания, годы надежды?
— Хорошо, Наоми, — сказал он. — Ради Келси.
— Спасибо. — Она поднялась и поморщилась, словно борясь с тошнотой. — Прощай, Филипп.
— Наоми!..
Но она пошла прямо к охраннику и прочь из комнаты — сквозь железную дверь,
которая с лязгом захлопнулась за ней. Она так и не обернулась.
— Па? — Келси положила руку на плечо отца и слегка
встряхнула. — В каком ты сейчас столетии?
Филипп смущенно привстал.
— Келси? Я и не заметил, как ты вошла.
— Ты ничего не заметил бы, даже если бы сюда влетела стая
крокодилов! — Она чмокнула его в щеку, откинулась назад и,
рассмеявшись, снова поцеловала. — Как я рада тебя видеть!
— Дай-ка и мне на тебя посмотреть... — Выглядит счастливой?
успокоенной? умиротворенной? — подумал он, чувствуя, как в душе у него
начинается маленькая война.
— Не могла же я так сильно измениться за пару недель! —
рассмеялась Келси.
— Ты просто скажи мне: ты чувствуешь себя так же хорошо, как выглядишь?
— Я чувствую себя замечательно! — с чувством проговорила Келси,
опускаясь на стул. Некоторое время она молчала, ожидая, пока отец усядется
напротив нее. — Чистый деревенский воздух, здоровый образ жизни,
простой физический труд и полная свобода от готовки. Последнее немаловажно.
— Физический труд? Ты работаешь на ферме?
— На самых неквалифицированных работах. — Келси улыбнулась
подошедшей официантке. — Бокал шампанского.
— Мне ничего. — Филипп снова повернулся к дочери. — Ты
празднуешь? Что?
— Гордость Виргинии взял первый приз в Санта-Аните. Как раз
сегодня! — воскликнула Келси, которую все еще переполняло пьянящее
ощущение победы. — Гордость Виргинии — странная кличка для жеребца,
правда? Но он действительно гордость штата. Я лично выгребаю навоз из его
денника и меняю ему подстилку, поэтому я тоже немножко причастна к его
победе. А в мае он выиграет дерби... — Келси заговорщически подмигнула
отцу. — Это абсолютно точно.
Филипп отпил глоток из своего бокала, надеясь, что вино поможет ему
справиться с неловкостью и заговорить легко и непринужденно.
— Я не думал, что ты так увлечешься... лошадьми.
— О, это удивительные создания. — Келси взяла с принесенного
подноса бокал шампанского и приподняла его. — За Гордость Виргинии, за
самого лучшего из мужчин, которых я когда-либо встречала. Из четвероногих,
разумеется, — уточнила она и поднесла вино к губам, наслаждаясь тем,
как пузырьки газа взрываются во рту. — Ну а теперь расскажи мне, как
дела дома? Я думала, Кендис приедет с тобой.
— Мне кажется, она поняла, что мне самому хочется побыть с тобой, и
просила передать, что очень тебя любит. И Ченнинг тоже. Кстати, у него новая
девушка.
— Ну, это не новость. А куда девалась аспирантка?
Ну та, с факультета философии?
— Чен утверждает, что она была способна заговорить его до смерти. Зато
его новая пассия проектирует ювелирные украшения и носит черные свитера. Они
познакомились на какой-то вечеринке. Эта девушка — вегетарианка.
— Тогда это увлечение тоже ненадолго. Ченнинг способен прожить без
гамбургера не дольше пяти минут.
— Кендис очень на это рассчитывает. Виктория — ее зовут Виктория —
показалась ей, гм-м... не совсем подходящей.
— Ну, если дело касается Ченнинга, Кендис вряд ли сумеет найти
подходящую девушку. Разве что после долгого и тщательного отбора. Он все еще
ее малютка.
— Родителям всегда трудно признать своего ребенка самостоятельным.
Взрослым. Многим это так и не удается. — Он накрыл ее руку
ладонью. — Я скучал по тебе.
— Но я же на самом деле никуда не делась, па! И мне бы не хотелось,
чтобы ты так сильно переживал.
— Старая привычка. — Филипп слегка сжал ее пальцы. — Я просил
тебя поужинать со мной по нескольким причинам. Возможно, одна из них
покажется тебе не очень приятной, так что я решил, что будет лучше, если ты
узнаешь обо всем от меня.
Келси заметно встревожилась.
— Ты же сказал, что дома все в порядке.
— Все в порядке, не волнуйся. Моя новость касается Уэйда. Он объявил о
своей помолвке... — Филипп почувствовал, как напрягшаяся было рука Келси
обмякла. — Судя по всему, через месяц или два состоится свадьба.
— Понятно.
Странно, подумала Келси. Странно. Ей казалось, что подобное известие уже не
может так сильно задеть ее за живое.
— Быстрая работа.
Келси со свистом втянула воздух сквозь зубы, неприятно пораженная тем резким
тоном, каким она произнесла свои последние слова.
— Глупо с моей стороны так переживать.
— По-человечески тебя вполне можно понять. Пусть вы долго жили врозь,
но окончательный развод едва-едва состоялся.
— Это была просто бумажка. Я знаю это. Наш брак закончился в Атланте,
больше двух лет назад. — Келси подняла бокал и посмотрела на вино,
которое все еще негромко шипело. — Дело в другом... Мне хотелось бы
быть воспитанной леди и пожелать ему счастья в новом браке. Но не вышло.
Она сделала большой глоток.
— Надеюсь, крошка Лэри превратит его жизнь в ад. А теперь давай закажем
копченую красную рыбу, я не прочь ее попробовать.
— Ты не сильно расстроилась?
— Все будет нормально. Я в порядке.
Келси закрыла меню, которое держала в руке. Когда официантка, получив заказ,
отошла от их столика, она уже улыбалась отцу.
— А ты боялся, что я начну рвать и метать?
— Я думал, что тебе понадобится жилетка, чтобы выплакаться.
— Я знаю, что всегда могу воспользоваться твоей. Просто я давно
перестала плакать над разлитым молоком. Может быть, работа, настоящая работа
ради того, чтобы заработать себе на хлеб, окончательно изменит мои взгляды
на жизнь.
— Но ты работаешь с тех пор, как закончила школу, работаешь вот уже
несколько лет.
— Это была просто игра в работу, и мы оба это прекрасно понимаем. Ни
одна из моих так называемых
работ
не имела для меня большого значения.
— А чистить навоз — эта работа имеет для тебя значение?
Легкая холодность, неожиданно прозвучавшая в голосе отца, заставила Келси
насторожиться, и, отвечая ему, она постаралась подобрать самые убедительные
слова.
— Должно быть, дело в том, что здесь я чувствую себя частью системы,
деталью отлаженного механизма. И речь идет не просто об одной скачке или об
одной конкретной лошади. Разведение и воспитание чистокровных скакунов —
процесс постоянный и непрерывный, и каждый выполняет определенные
обязанности. Некоторые из этих обязанностей интересны и увлекательны,
некоторые — утомительны и скучны хотя бы потому, что их приходится выполнять
каждый день независимо от того, какое у тебя настроение, хочется тебе или не
хочется что-то делать. И все же каждое утро приносит тебе что-то новое...
Келси крепко зажмурилась.
— Нет, я не могу объяснить этого. Словами — не могу.
Она не могла объяснить, а Филипп не мог понять и знал, что никогда не
поймет. Единственное, что имело для него значение, это то, что сейчас его
дочь говорила в точности как Наоми.
— Я понимаю, что тебе пока интересно. В конце концов, ты прикоснулась к
чему-то, с чем никогда раньше не сталкивалась.
— Правильно, но это далеко не все. Моя новая работа успокаивает,
утешает и в то же время требует полной отдачи... —
Требует, чтобы ты ее
сделал
, — добавила она про себя и поспешно продолжила: — Я подумываю о
том, чтобы съехать с городской квартиры.
— Съехать? И что дальше? Переселиться в
Три ивы
и жить там?
— Не обязательно.
Почему это так задело его? — подумала Келси и вздохнула. Почему ей было
так неприятно слышать о том, что Уэйд женится?
— Во всяком случае, о таком варианте мы с Наоми не говорили. Просто мне
захотелось жить на природе. Мне нравится видеть из окна деревья, холмы...
Чтобы не упираться взглядом в стену ближайшего дома. Кроме того, мне очень
по душе то, что я делаю сейчас. У меня хорошо получается, папа, и мне
хотелось бы заниматься этой работой дальше.
— Я поним
...Закладка в соц.сетях
