Жанр: Любовные романы
Опасные тайны
...лый
жеребенок на длинном ременном поводе. Другого жеребенка, на котором восседал
всадник, вели под уздцы к рингу. Конюх поливал из шланга гнедую кобылу, та
довольно фыркала и передергивала глянцевитой шкурой. Остальные лошади,
собранные в загоне, одна за другой двигались по кругу — по земляной дорожке,
вытоптанной в траве.
— Тут, как я посмотрю, жизнь прямо кипит, — пробормотала Келси,
глядя в сторону.
— Ну, большая часть работы обычно приходится на утро. Впрочем, вечером
состоится скачка, так что после обеда суеты еще прибавится.
— Сегодня у тебя скачки?
— У меня всегда скачки, — рассеянно отозвалась Наоми. — В
прямом и переносном смысле. В настоящее время нам приходится особенно туго —
жеребятся мои производительницы. Как правило, это случается рано утром, а то
и ночью... — Она улыбнулась. — Ночью роды происходят даже чаще.
— Боюсь, я не особенно хорошо представляла себе твой размах.
— За последние десять лет
Ивы
стали одной из лучших коннозаводческих
ферм страны. На последних трех дерби наши чемпионы финишировали в призах, мы
выигрывали и Бельмонт Стейкс, и Сент-Леджер. На протяжении двух лет
Три
ивы
удерживает Золотой Кубок коннозаводчиков, а одна из наших кобыл
завоевала
золото
на Олимпиаде...
Наоми со смехом оборвала сама себя.
— Со мной на эту тему лучше не говорить, иначе я становлюсь болтлива,
как старуха, у которой в сумочке полным-полно старых фотографий.
— Нет, мне правда интересно, — возразила Келси и подумала:
Гораздо интереснее, чем я думала
. — В детстве я брала уроки верховой
езды. Должно быть, в жизни каждой девочки бывает период, когда она с ума
сходит по лошадям. Папе это было не по душе, но... — Она замолчала, только
теперь поняв, почему ее отец был так недоволен ее увлечением.
— Ну конечно же... — немедленно отозвалась Наоми, и на губах ее
заиграла озорная улыбка. — Его чувства вполне можно понять. Но ты, я
полагаю, продолжала учиться?
— Да, я таки его уговорила, — Келси остановилась и посмотрела
матери прямо в глаза. Только теперь она рассмотрела едва заметные, но
недвусмысленные приметы возраста, которые она пропустила при первой встрече.
От уголков глаз, словно гусиные лапки, разбегались лучики тонких морщин;
другие морщины — то ли следы переживаний, то ли признаки взрывного
темперамента — прочертили высокий, чуть тронутый кремовым загаром лоб Наоми.
— Хотя, — закончила Келси, — ему наверняка было больно
смотреть на меня изо дня в день.
— Не думаю. — Наоми чуть заметно пожала плечами. — Что бы там
Филипп ни думал в отношении меня, тебя он всегда обожал.
Она тоже отвернулась и принялась рассматривать гряду холмов на горизонте.
Наверное, так ей было легче. Где-то недалеко заржала лошадь, и Наоми
улыбнулась — этот звук ласкал ей слух, словно нежнейшее оперное сопрано.
— Кстати, я не спросила тебя о нем. Как он?
— Хорошо. Папа стал деканом английского факультета университета
Джорджтауна. Еще семь лет назад.
— Он умный и добрый человек. Хороший человек.
— Но не для тебя.
Бровь Наоми чуть дрогнула и поползла вверх.
— Это я была недостаточно хороша для него. Спроси кого хочешь.
Отбросив волосы со лба резким движением головы, она пошла дальше.
— Говорят, он снова женился? — осведомилась она небрежно.
— Да. Мне тогда было восемнадцать. Им было очень хорошо вместе. Кроме
того, у меня есть теперь сводный брат.
— И ты их любишь? Свою семью, я имею в виду.
— Очень.
Наоми решительным шагом пересекла уже знакомое Келси патио и вошла в ту же
самую дверь, что и в первый раз.
— Могу я предложить тебе чай или кофе? А может быть, немного вина?
— Нет, ничего не нужно.
— А я надеялась, что ты порадуешь Герти. Как только она услышала о
твоем приезде, сразу бросилась печь твое любимое печенье. Я знаю, что ты ее
не помнишь, но она тебя очень любила.
Поймана! — подумала Келси. — Поймана в силки светских манер и
сострадания. И печенья
.
— Хорошо. — Она постаралась кивнуть как можно суше. — Тогда —
печенье и чай.
— Присядь, я пойду распоряжусь.
Но Келси не стала садиться. Ей казалось, что, если она повнимательнее
рассмотрит обстановку и вещи матери, она сумеет обрести под ногами хоть какую-
то почву. На первый взгляд комната показалась ей до-вольно элегантной; это
был совсем другой мир, отстоящий довольно далеко от оживленной суеты конюшен
и испачканных в навозе башмаков. Огонь в камине гудел негромко, почти
усыпляюще, а бледно-розовые шторы на окнах были задернуты неплотно,
пропуская в гостиную лучи высокого солнца, падавшие на дюжину хрустальных
статуэток, изображавших скачущих лошадей. Статуэтки брызгали светом, словно
алмазы. Ковер в восточном стиле, покрывавший светло-ореховый, до блеска
натертый паркет, казался розовым, и розовой казалась кремовая софа в углу.
Здесь не было ничего странного, ничего бросающегося в глаза, но только на
первый взгляд. Присмотревшись, Келси поняла, в чем тут дело. Стены гостиной
были обиты бледным шелком того же желтовато-костяного цвета, что и обивка
мебели, однако на них висели кричаще-яркие абстрактные полотна, словно
взрывающиеся изнутри мазками оранжевого, алого, черного. Они внушали
невольное беспокойство, и Келси подумала, что их буйная экспрессия выражает
жестокость, страсть и гнев. И, вздрогнув, она увидела, что каждое полотно
подписано двумя буквами, совпадающими с инициалами ее матери.
Работы Наоми?
— подумала Келси, но тут же отказалась от этой мысли. Никто
никогда не говорил ей, что ее мать увлекалась абстрактной живописью. Картины
же были написаны явно не любителем — только талантливый, профессиональный
художник мог с таким мастерством передать ощущение тревоги и беспокойства.
Отворачиваясь, Келси подумала, что эти полотна должны были бы противоречить
спокойствию и благопристойной чистоте гостиной, но вместе с тем они же
придавали ей индивидуальность.
В комнате были и другие любопытные предметы. В углу Келен обнаружила
гипсовую статую женщины, чье лицо было искажено гримасой глубочайшего горя,
стеклянное, бледно-зеленое сердце с глубокой трещиной, доходящей до самой
середины, широкую глиняную миску, наполненную разноцветными камешками.
— Это твои, дочка, — раздалось за ее спиной. Келси виновато
уронила камешек обратно в миску и повернулась. Это была Герти, которая
вкатила в гостиную чайный столик с подносом и теперь стояла, глядя на
нее. — Как?..
— Тебе всегда нравились яркие камушки. Я сохранила их, когда тебя... —
Ее улыбка стала неуверенной. — Когда ты от нас ушла.
— Ох... — Интересно, как ей на это реагировать? — Значит, ты уже
давно здесь работаешь?
— Я стала жить в
Ивах
еще девочкой. Моя мать вела хозяйство для
мистера Чедвика, а когда она состарилась и вернулась во Флориду, я стала
работать вместо нее. Шоколадное печенье ты всегда любила, — неожиданно
закончила Герти и сделала шаг вперед.
У нее был такой вид, словно она готова обнять гостью; Келси было не по себе
от полного печали взгляда Герти, но видеть в ее глазах восхищение и любовь
было еще горше.
— Я до сих пор люблю, — кое-как выдавила она.
— Да ты садись, угощайся. Мисс Наоми кто-то позвонил, но она сейчас
закончит. — Только что не напевая от переполнявшего ее счастья, Герти
принялась разливать чай и выкладывать печенье в вазочку.
— Я всегда знала, что ты вернешься, всегда... Мисс Наоми не верила, а я
ей говорила:
Кел — твоя дочка, разве нет? Не бойся, она обязательно приедет
повидать свою мамочку...
И вот, ты приехала.
— Да. — Келси заставила себя сесть и даже взяла в руки чашку чая. — Вот я и приехала.
— А как выросла-то! — Не в силах сдержаться, Герти погладила ее по
волосам. — Ты теперь совсем взрослая женщина.
Ее лицо вдруг помрачнело, поднятая рука опустилась, и Герти почти выбежала
из комнаты.
— Извини, — кивнула Наоми, вернувшись в гостиную несколько секунд
спустя. — В последнее время Герти стала особенно чувствительной.
Сожалею, если она доставила тебе несколько неприятных минут, но...
— Ничего страшного. — Келси сделала крошечный глоток. На этот раз
чай был китайским, и она это заметила. Наоми поняла и рассмеялась.
— Это у меня такое чувство юмора, — пояснила она, наливая себе чай
и садясь. — Я не знала, вернешься ли ты.
— Я тоже. Возможно, я никогда бы этого не сделала, — во всяком
случае, так скоро, если бы бабушка не вынудила меня.
— А-а, Милисент. — Наоми вытянула свои длинные ноги и слегка
потянулась. — Она всегда терпеть меня не могла. Впрочем, это чувство
было обоюдным, — добавила она, пожимая плечами. — Скажи, как тебе
удалось добиться соответствия ее высоким стандартам?
— Не удалось. — Келси улыбнулась, но сразу стала серьезной. Ей
показалось недостойным обсуждать бабушку с Наоми.
— Фамильная честь... — протянула Наоми. кивая. — Ты права, я не
должна была критиковать Милисент в твоем присутствии. Кроме того, это ты
собиралась задавать вопросы.
— Как тебе это удается?! — воскликнула Келси, ставя чашку на
блюдце дрогнувшей рукой. — Как ты можешь так спокойно вести себя, если
знаешь, о чем пойдет разговор?
— Когда я была в тюрьме, я научилась не роптать и принимать то, что
меня ждет, без волнения и страха. В данном случае ситуацией управляешь ты. А
я... У меня было много времени, чтобы все как следует обдумать, и, прежде
чем я написала тебе, я поклялась принять все, чем бы это ни кончилось.
— Но почему ты ждала так долго? Ведь тебя выпустили из тюрьмы уже...
— Двенадцать лет, восемь месяцев и десять дней назад. Бывшие
заключенные одержимы еще больше, чем бывшие курильщики, а я являюсь и тем, и
другим. — Наоми снова улыбнулась. — Но я не ответила на твой
вопрос. Я хотела встретиться с тобой в тот день, когда меня выпустили. Я
даже ездила к твоей школе. На протяжении недели я сидела в машине через
улицу от школьных ворот и смотрела, как ты играешь с девочками во дворе. Я
видела, как вы поглядываете на мальчиков, а сами притворяетесь, будто
смотрите в другую сторону. Однажды я даже вышла из машины и подошла почти к
самой ограде. Мне хотелось знать, почувствуешь ли ты запах тюрьмы. Я ощущаю
на себе его до сих пор.
Она повела плечами и равнодушно взяла из вазы печенье.
— В общем, я не дошла до забора, повернулась и уехала. Ты была
счастлива, тебе ничто не грозило, и к тому же ты даже не знала о моем
существовании. Потом мой отец серьезно заболел, и мне пришлось поехать к
нему. С тех пор прошло много лет, но каждый раз, когда я бралась за трубку
телефона, чтобы позвонить тебе или написать письмо, я чувствовала, что это
будет неправильно. Я не должна была снова появляться в твоей жизни.
— Почему же ты в конце концов написала мне?
— Потому что мне показалось, что я должна это сделать. Ты больше не
беспечная счастливая девчонка, у тебя хватает неприятностей, и мне
показалось, что тебе пора узнать о моем существовании. Твой брак развалился,
ты на распутье... Может быть, ты считаешь, что я не способна тебя понять, но
я понимаю.
— Ты знаешь об Уэйде?
— Да. И о твоей работе, и о твоей академической карьере. Тебе повезло,
что ты унаследовала мозги отца. Я-то всегда была паршивой студенткой.
Кстати, если тебе совсем не хочется есть печенье, спрячь несколько штук в
сумочку — Герти будет приятно...
Келси со вздохом взяла печенье и надкусила.
— Я еще не совсем хорошо разобралась со всем этим... И я не уверена в
своих чувствах к тебе.
— Действительность редко бывает похожа на опереточный спектакль, —
заметила Наоми. — Дочь воссоединяется с матерью, которую считала
умершей. Все прощено и забыто, публика аплодирует. Занавес. Я и не прошу у
тебя прощения, Келси, но я хочу, чтобы ты дала мне хоть один шанс.
Келси потянулась к своей, папке, которую положила на софу.
— Я предприняла кое-какие исследования, — начала она.
Ну и черт с ними, подумала Наоми, протягивая руку еще за одним печеньем.
— Я ждала чего-то в этом роде, — сказала она вслух. — Должно
быть, старые газетные статьи о процессе, верно?
— Да, в том числе и газетные статьи.
— Я могла бы дать тебе расшифровку стенограммы судебного заседания.
Пальцы Келси замерли на завязках папки.
— Расшифровку? — переспросила она.
— На твоем месте я обязательно попыталась бы ее достать. Стенограмма
велась для судебного архива, чтобы впоследствии я не смогла бы ничего
скрыть, даже если бы захотела.
— В прошлый раз я спрашивала, виновна ли ты, и ты сказала — да.
— Ты спрашивала, убивала ли я Алека.
— Почему ты не рассказала, что на суде твой адвокат настаивал на версии
о самообороне?
— А какая разница? Ведь, в конце концов, меня все же признали виновной.
Зато теперь я заплатила свой долг обществу, поэтому — согласно существующей
системе — я могу считать себя полностью реабилитированной.
— Значит, это была ложь? Обычная адвокатская уловка? Ты лгала, когда
заявила, что стреляла в него, чтобы защититься от насилия?
— Присяжные тоже так подумали.
— Я спрашиваю тебя! — выпалила Келси, вспыхивая. — Скажи
просто: да или нет?
— Отнять у человека жизнь никогда не бывает просто, какими бы ни были
обстоятельства.
— И какими же они были в тот раз? Ты сама впустила его к себе в дом и
пригласила в спальню.
— Я впустила его в дом, — ровным голосом уточнила Наоми. — А
потом он поднялся за мной в спальню.
— Он был твоим любовником.
— Нет, не был. — Наоми спокойно налила себе чаю, хотя руки у нее
были холодны как лед. — Он мог бы им стать... в конце концов, но я с
ним не спала.
Она подняла голову и смело встретила взгляд дочери.
— Но присяжные не поверили и этому. На самом деле меня просто влекло к
нему. Он казался мне очаровательным дурачком, безвредным и забавным.
— Но из-за Него ты едва не подралась с другой женщиной.
— Я первая его застолбила, — с юмором отозвалась Наоми. —
Считалось, что это он от меня без ума; таким образом, мне можно было
флиртовать с другими, а ему — нет. Впрочем, к тому времени он мне уже надоел
настолько, что я решила дать ему отставку. Правда, Алек этого не хотел...
Короче, между нами произошла безобразная сцена, свидетелями которой стали
слишком многие. — Она с горечью покачала головой. — Потом еще
одна, уже наедине. Алек вышел из себя, он назвал меня... разными словами и,
в конце концов, попытался добиться своего при помощи силы. Мне это не
понравилось, и я велела ему убираться вон.
Она изо всех сил старалась казаться спокойной, но голос ее предательски
дрогнул, когда воспоминания о той страшной ночи с новой силой нахлынули на
нее.
— Он побежал за мной наверх и снова принялся обзывать. И вел себя еще
более грубо, еще более вызывающе. Наверное, ему казалось, что если он сумеет
затащить меня в постель, то я пойму, чего лишаюсь. Я разозлилась, но и
испугалась тоже. Потом мы начали бороться, и я поняла, что этот парень
своего добьется. Мне удалось вырваться и схватить револьвер. Вот так я его
застрелила.
Не говоря ни слова, Келси открыла свою папку и достала оттуда копию
газетного снимка. Наоми приняла его с непроницаемым выражением лица, и лишь
дрогнувшие губы выдали ее истинные чувства.
— Не слишком-то удачный ракурс, верно? — заметила она. —
Впрочем, тогда мы не подозревали о том, что выступаем перед публикой.
— Он не трогает тебя. Он стоит далеко, и руки его подняты.
— Да. — Наоми кивнула, возвращая фотографию. — Ты не могла не
приехать и не задать мне твои вопросы. Я не прошу тебя верить мне, Келси.
Почему, в конце концов, ты должна принимать все мои слова на веру? Какими бы
ни были обстоятельства, я не могу сказать, что на мне нет ни пятнышка, но я
заплатила за все сполна. Общество дало мне еще один шанс, и от тебя я хочу
того же.
— Почему ты допустила, чтобы я считала, что ты умерла?
— Потому что я сама чувствовала себя мертвой. Какая-то часть меня
умерла. И, какие бы преступления, мнимые и настоящие, я ни совершила, я
любила тебя. Я не хотела, чтобы ты росла, зная, что твоя мать — за решеткой.
Если бы я постоянно об этом думала, то вот тебе честное слово, я не сумела
бы выдержать эти долгие десять лет. А мне очень хотелось выжить.
У Келси были и другие вопросы, десятки, сотни вопросов, кружившиеся у нее в
голове, но она знала, что выслушать ответы ей не хватит мужества.
— Не знаю... — промолвила она, наконец. — Не знаю, смогу ли я когда-
нибудь почувствовать к тебе что-то...
— Твой отец должен был воспитать в тебе чувство долга. Если не он, то
Милисент — точно. И я собираюсь этим воспользоваться. Иными словами, я прошу
тебя пожить несколько недель здесь, у меня.
Это неожиданное заявление на несколько мгновений сбило Келси с толку.
— Ты хочешь, чтобы я жила здесь? — пробормотала она в конце
концов.
— Да. Устрой себе каникулы. Несколько твоих недель взамен целой жизни,
которую я потеряла...
Боже, она так не хотела унижаться, так не хотела просить, но она на колени
бы встала, если бы у нее не оказалось другого выхода.
— Я понимаю, что с моей стороны это эгоистично и не совсем правильно,
но... Я прошу дать мне возможность попробовать...
— Не слишком ли многого ты просишь?
— Да, я прошу многого, но все равно прошу. Я твоя мать, и от этого
никуда не деться. Если ты так решишь, мы можем никогда больше не видеться,
но я все-таки останусь твоей матерью. А так у нас будет время, чтобы
разобраться, возможны ли между нами какие-то, хотя бы чисто дружеские,
отношения. Если нет — ты вольна уйти и никогда не возвращаться, но я почему-
то думаю, что ты не уйдешь, — Наоми наклонилась вперед. — Из чего
ты сделана, Келси? Достаточно ли в тебе мужества Чедвиков, чтобы принять
вызов?
Келси вздернула подбородок. Согласившись, она многим рисковала и все равно
предпочитала подобное поведение любым просьбам и мольбам.
— Месяц не обещаю, — резко ответила она. — Но я приеду, а там
будет видно.
И с удивлением заметила, как губы Наоми чуть заметно и жалко дрогнули,
прежде чем снова сложиться в спокойную и уверенную улыбку.
— Вот и хорошо. Если я не сумела тебя очаровать, то
Трем ивам
это,
несомненно, по силам. Поглядим, как много ты еще помнишь из своих уроков
верховой езды.
— Меня всегда было нелегко вышибить из седла.
— Меня тоже.
Глава 4
Ужинать в ее семье всегда было принято в соответствии с давно сложившимися
традициями. Еда была превосходной, и подавалась она со всем достоинством и
соблюдением этикета.
Как всякая последняя трапеза, мрачно подумала Келси, механически орудуя
ложкой и поглощая горячий бульон, обильно сдобренный черемшой. Больше всего
ей не хотелось рассматривать вечер, проведенный в отцовском доме, как
обязанность или — хуже того — как некое подобие судилища, но в глубине души
она знала: и то, и другое в значительной мере справедливо.
Филипп, правда, старался поддерживать за столом непринужденный разговор,
однако его улыбка была слегка натянутой. С тех пор как Келси сообщила ему о
предстоящем отъезде в
Три ивы
, все его мысли, казалось, были обращены к
прошлому. Келси считала, что это несколько несправедливо по отношению к
Кендис и что отцу не следовало так много думать о своей первой жене, ибо у
нее были серьезные основания подозревать, что воспоминания о Наоми не
отпускали его не только днем, но и по ночам, лишая сна и заставляя допоздна
курить в кабинете. И действительно, сколько бы он ни повторял себе, что это
нелогично, непозволительно, просто глупо — ничто не помогало. Смириться с
мыслью о том, что он теряет своего ребенка — дочь, за которую столько
боролся, Филиппу было тяжело.
Впрочем, Келси давно перестала быть ребенком. Чтобы убедиться в этом, ему
достаточно было просто бросить на нее взгляд. Но стоило только закрыть
глаза, и он без труда вспоминал, какой она была в детстве. И тогда чувство
вины охватывало Филиппа с особенной силой.
Милисент вела себя на удивление тихо, но, когда подали жареного цыпленка,
она не выдержала. Не в ее правилах было обсуждать за едой какие-либо
неприятные вопросы, однако на сей раз ей, похоже, не оставили никакого
выхода.
— Ты уезжаешь завтра, как я слышала, — начала она.
— Да. — Келси сделала глоток воды из стакана, следя глазами за
ломтиком лимона, который сначала погрузился на самое дно, а затем снова
всплыл на поверхность. — Завтра утром.
— А как же твоя работа?
— Я уволилась. — Келси с вызовом приподняла голову. — Эта моя
так называемая работа мало чем отличается от того, чем добровольцы
занимаются на общественных началах. Когда я вернусь, попробую найти что-
нибудь в Смитсоновском институте.
— С твоим длинным послужным списком найти что-нибудь стоящее может
оказаться довольно трудно, — сыронизировала Милисент.
— Ты права, — не стала спорить Келси.
— Историческое общество всегда нуждается в специалистах, — робко
вставила Кендис. — Я уверена, что могла бы замолвить за тебя словечко.
— Спасибо, Кендис, я подумаю об этом, — кивнула Келси, а сама
подумала:
Кен, как всегда, выступает в роли миротворца
.
— А может быть, ты увлечешься скачками, — подмигнул ей
Ченнинг. — Купишь себе нескольких племенных лошадей и будешь посылать
их на соревнования.
— Вряд ли это будет разумно. — Милисент промокнула губы
салфеткой. — В твоем возрасте, Ченнинг, подобные вещи действительно
могут показаться привлекательными из-за налета ложной романтики, но Келси,
надеюсь, достаточно взрослая, чтобы рассуждать здраво.
— А мне все равно нравится такая жизнь: каждый день обходить стойла,
делать ставки и так далее... — Ченнинг пожал плечами. — Я бы не
отказался провести несколько недель на ферме, чтобы можно было покататься на
лошади.
— Ты можешь навестить меня, — вставила Келси. — Я уверена,
это было бы интересно.
— Ничего умнее ты не могла придумать? — Оскорбленная в своих
лучших чувствах, Милисент с громким стуком положила вилку. — Интересно!
А ты подумала о том, что это будет значить для твоего отца?
— Мама, я прошу тебя...
Но Милисент не дала Филиппу договорить, отметя его слабые возражения
властным взмахом руки.
— Это унизительно! — воскликнула она. — После всего, что мы
вынесли, после всех несчастий этой женщине достаточно было просто щелкнуть
пальца — . ми, чтобы Келси бросилась в ее объятья.
— Ничем она не щелкала. — Келси с такой силой стиснула под столом
кулаки, что ногти больно вонзились в ладони. Да, подумала она, закатить
сцену было бы гораздо проще, но надо держаться. — Наоми предложила мне
приехать в гости, и я согласилась. Прости, па, я не хотела причинить тебе
боль.
— Я беспокоюсь только о тебе, Келси.
— Хотела бы я знать... — проговорила Кендис, надеясь отвлечь внимание
Милисент от опасной темы и спасти остаток вечера. — Тебе обязательно
уезжать туда на все время? В конце концов, от нас до этой фермы всего час
пути. К чему бросаться в эти дела как в омут, с головою? Например, для
начала ты могла бы просто приезжать туда на выходные.
Она бросила взгляд на мужа, надеяс
...Закладка в соц.сетях
