Жанр: Любовные романы
Ночные кошмары
...bsp;Вставай, — повторила она. — Я пойду варить кофе.
Мысль о еде и кофе оказалась настолько заманчивой, что он вскочил и натянул
джинсы раньше, чем успел понять, насколько необычен воскресный визит матери,
да еще с пирожными.
Он вышел в коридор, поднял глаза к потолку и вернулся за майкой. Мать
никогда не позволяла ему есть полуголым. Раз уж так получилось, ему пришлось
почистить зубы и плеснуть водой в лицо.
Когда он появился на кухне, в воздухе витал запах кофе.
— Я не думала, что ты у нас такой деловой, — начала Селия. —
Поразительно, как быстро ты обставил дом.
— Мне здесь жить. — Он опустился на табуретку. — А эта
обстановка, по-моему, очень неплохо смотрится.
— Пожалуй. — Она обвела взглядом простую мебель скандинавского
стиля с темно-синей обивкой. — Но тут не чувствуется твоей
индивидуальности.
— Просто у меня слишком многое пропало. — Он пожал плечом. —
Ничего, со временем все наладится.
— Угу. — Селия умолкла, отвернулась и начала доставать тарелки и
кружки, пытаясь не дать воли гневу. При мысли об этой стерве Карин ей
хотелось рвать и метать.
— А где отец?
— Где же еще, как не на баскетбольной площадке? — Она налила кофе
и выложила пирожные на тарелку. Пока Селия открывала холодильник, Ной успел
схватить эклер и сунуть его в рот. — Лучше бы ты пользовался
соковыжималкой, чем покупал готовое.
Рот Ноя был наполнен баварским кремом, и ответ оказался неразборчивым.
Поэтому Селия только покачала головой и налила в стакан апельсиновый сок.
Она прислонилась к буфету и начала следить за жующим сыном. Глаза у него
были воспаленные, волосы взлохмачены, а майка порвана на плече. Ах ты,
господи...
Ной улыбался и облизывал пальцы, испачканные кремом и шоколадной глазурью.
Мать у нас — прелесть
, — думал он, глядя на ее волосы цвета меди и
зоркие ярко-голубые глаза.
— Ты чего?
— Да вот думаю, что ты у нас очень симпатичный.
Он улыбнулся еще шире и потянулся за вторым пирожным.
— А я то же самое подумал о тебе. Что удался в мамочку. Что она у нас —
красотка. И что сейчас у нее что-то на уме.
— Это верно. — Селия обошла стол, села, положила ноги на соседнюю
табуретку, взяла Кружку с кофе и сделала глоток. — Ной, ты знаешь мое
правило: не вмешиваться в твою личную жизнь
Его улыбка померкла.
— Ага. Я всегда ценил это.
— Вот и хорошо. Поэтому я надеюсь, что ты выслушаешь меня.
— Угу...
Она пропустила этот ответ мимо ушей и поправила волосы, заплетенные в
старомодную толстую косу.
— Сегодня утром мне позвонил Майк. И рассказал о том, что случилось
вчера вечером.
— На Западе нет большего болтуна, — пробормотал Ной.
— Он заботится о тебе.
— Ничего особенного не случилось. Зачем ему понадобилось обращаться к
тебе?
— А разве не он обратился ко мне, когда тебе было двенадцать лет, а
один прыщавый малый решил, что ты боксерская груша, и колотил тебя каждый
день после школы? — Она подняла бровь. — Он был на три года старше
тебя и вдвое тяжелее, но ты не сказал мне ни слова.
Ной хмуро уставился в кружку, но его губы невольно дрогнули.
— Дик Мерц. Ты поехала к нему домой, подошла к его неандертальцу-папаше
и вызвала его сына-фашиста на пару раундов.
— Бывают времена, — чопорно сказала Селия, — когда трудно
оставаться пацифисткой.
— Я гордился этим всю жизнь, — сказал ей Ной, но тут же стал
серьезным. — Ма, но мне больше не двенадцать лет, и я сам могу постоять
за себя.
— Но Карин тоже не твоя одноклассница. Оказалось, что она опасна. Вчера
вечером она угрожала тебе. О господи, она грозила сжечь дом вместе с тобой!
Майк, идиот...
— Ма, это только разговоры.
— В самом деле? Ты уверен? — Ной открыл рот, но взгляд матери
заставил его промолчать. — Я хочу, чтобы ты потребовал ограничить ее
дееспособность.
— Ма...
— В данных обстоятельствах полиция имеет на это полное право. Я думаю,
этого будет достаточно, чтобы напугать ее и заставить держаться от тебя
подальше.
— Не буду я ни о чем просить.
— Почему? — Удивительно, как много искреннего страха может
поместиться в одном слове. — Потому что это не по-мужски?
Он наклонил голову.
— О'кей.
— Ох! — Селия с досадой поставила кружку и оттолкнула
табуретку. — Это невероятно глупо и близоруко! Тебе нужен щит для
задницы!
— Постановление об ограничении дееспособности — такой же щит для моей
задницы, как фиговый листок для передницы, — заметил он, глядя на
гневно расхаживающую по кухне мать. — Карин быстро потеряет ко мне
интерес, если просто не будет меня видеть. Тем скорее она переключится на
другого беднягу. Кстати, в ближайшие месяцы мне предстоит немного
попутешествовать. Через несколько дней я улечу в Сан-Франциско.
— Остается надеяться, что ты вернешься не к пепелищу, — бросила
Селия и шумно выдохнула: — Черт, просто руки чешутся!
Ной улыбнулся и развел руками.
— Ну, поколоти меня.
Она снова вздохнула, подошла и обняла сына.
— Ужасно хочется отдубасить ее. Хватило бы одного хорошего удара.
Он невольно засмеялся и стиснул мать в объятиях.
— Если ты это сделаешь, мне придется носить тебе передачи. Ма,
перестань волноваться по пустякам!
— Это моя обязанность. А я отношусь к своим обязанностям очень
серьезно. — Она слегка отстранилась и посмотрела на Ноя снизу вверх.
Несмотря на пробивавшуюся щетину, сын продолжал оставаться для нее маленьким
мальчиком. — Ладно, перейдем ко второму вопросу повестки дня. Я вижу,
что у вас с отцом нелады.
— Ма, перестань...
— Не могу, потому что вы самые близкие мне люди. А на моем дне рождения
вы держались как пара вежливых незнакомцев.
— А тебе хотелось, чтобы мы поссорились?
— Может быть. А так мне мерещится скрытое стремление к оскорблению
действием. — Она слегка улыбнулась и пригладила волосы.
Ах, если бы
так же легко можно было избавиться от волнений...
— Терпеть не могу, когда
вы кукситесь.
— Все дело в моей работе. А я тоже отношусь к своим обязанностям очень
серьезно.
— Я знаю.
— А он нет.
— Неправда, Ной. — Брови Селии сошлись на переносице. В ответе Ноя
было больше обиды, чем гнева. — Просто он не до конца понимает, что ты
делаешь и зачем. Тем более что этот случай для него особый.
— Для меня тоже. Не знаю, почему, — добавил он, увидев пристальный
взгляд матери. — Просто так оно есть. И было всегда. Я обязан написать
эту книгу.
— Знаю. И думаю, что ты прав. У него гора свалилась с плеч.
— Спасибо.
— Я хочу только одного: чтобы ты попытался понять его чувства. Думаю,
именно так и случится, когда ты лучше узнаешь людей и события. Ной, у него
болела душа из-за этой девочки. И, кажется, болит до сих пор. У него были
другие дела, в том числе и более ужасные, но он не может избавиться от
мыслей о ней.
И я тоже
, — подумал Ной. Но промолчал. Ему не хотелось думать об
этом.
— Я собираюсь съездить в Вашингтон и проверить, там ли она.
Селия помедлила, разрываясь между отцом и сыном.
— Там. Они с Фрэнком переписываются.
— Серьезно? — Ной задумался, подошел к столу и снова наполнил свою
кружку. — Что ж, хорошо. Это облегчит мою задачу.
— Едва ли что-то может ее облегчить.
Час спустя оставшийся в одиночестве Ной (которого слегка подташнивало от
четырех пирожных) решил, что этот день подходит для путешествия ничуть не
меньше, чем любой другой. Но этот раз он поедет в Сан-Франциско на машине,
решил он по дороге в спальню, где хранились остатки его гардероба. Это даст
ему время подумать. Даст возможность на несколько дней забронировать номер в
Риверс-Энд
. И подготовиться к новой встрече с Оливией.
Глава 16
Нервы Сэма были словно беспокойные змеи. Чтобы усмирить их, он читал стихи —
Сэндберга, Йетса, Фроста. Этот способ Тэннер освоил в самом начале своей
артистической карьеры и восстановил его в тюрьме, где вся жизнь состояла из
ожидания, тревоги и отчаяния.
Одно время он пытался успокаиваться и держать себя в руках тем, что
вспоминал тексты своих ролей. Куски из фильмов, в которых он выстраивал
роль, опираясь на внутреннее чутье, и становился другим человеком. Однако в
первые пять лет заключения это неизменно заканчивалось приступом депрессии.
Текст кончался, а он продолжал оставаться Сэмом Тэннером и по-прежнему сидел
в Сан-Квентине без надежды на то, что завтра что-нибудь изменится. А стихи
утешали. Во всяком случае, помогали забыть о той боли, которой была полна
душа.
Приблизилось время освобождения под честное слово, и Сэм был уверен, что его
выпустят. Они — запутанный клубок лиц и фигур представителей судебной власти
— посмотрят на него и увидят человека, который заплатил за случившееся
самыми драгоценными годами своей жизни.
Тогда он нервничал. У него потели подмышки, а мышцы на животе напрягались до
боли. Но за страхом скрывались уверенность и надежда. Его пребывание в аду
заканчивалось, и жизнь могла начаться заново.
А потом он увидел Джейми, увидел Фрэнка Брэди и все понял. Они пришли для
того, чтобы двери ада остались на замке.
Она говорила о Джулии, ее красоте и таланте, ее преданности семье. О том,
как некий человек уничтожил все это из ревности и злобы. О том, что он
опасен и представляет угрозу для собственной дочери.
Сэм вспомнил, что во время обращения к присяжным она беззвучно плакала. По
ее щекам лились слезы.
Когда она закончила, ему захотелось вскочить и крикнуть:
Браво!
Великолепно! Блестяще сыграно!
Но он мысленно читал стихи и сохранил спокойствие. Его лицо было
бесстрастным, руки остались лежать на коленях.
А потом настал черед Фрэнка. Копа от рождения, помешанного на
справедливости. Он описал место преступления и состояние тела, выражаясь
сухим и беспощадным языком полицейского протокола. Эмоции прозвучали в его
голосе только тогда, когда Брэди заговорил об Оливии и о том, как он нашел
ее.
Это оказалось еще более эффектным.
Тогда Оливии было девятнадцать, подумал Сэм. Он пытался представить ее
молодой женщиной — высокой, стройной, с глазами и быстрой улыбкой Джулии. Но
видел перед собой только маленькую девочку с волосами цвета одуванчика,
неизменно просившую рассказать ей сказку на ночь.
Когда Фрэнк посмотрел на него и их взгляды встретились, Сэм понял, что его
не выпустят. Знал, что эта сцена будет повторяться год за годом, как
закольцованный клип.
К горлу подступила ярость, готовая вырваться наружу, как рвота. Но он
вспомнил строчки Роберта Фроста и вцепился в них, как в оружие.
Но мне обещан краткий путь и место, где смогу уснуть
.
Последние пять лет он часто повторял в уме это обещание. А теперь сын
человека, убившего его надежду, поможет ему достичь желаемого.
Такова справедливость.
С их первого свидания прошел месяц. Сэм начал думать, что Ной не вернется,
что заботливо посаженные им семена не проросли. Все планы, надежды,
обещания, которые помогали ему выжить и сохранить рассудок, готовы были
разбиться на куски и острыми краями изрезать ему душу.
Но он вернулся и сейчас шел в эту несчастную конуру.
Сцена в
интерьере, — подумал Сэм, слыша скрежет замка. — Внимание, мотор!
Ной подошел к столу и положил на него чемоданчик. Сэм ощутил запах воды и
гостиничного мыла. На нем были джинсы, тонкая хлопчатобумажная рубашка и
черные туфли. В уголке рта подсыхала болячка.
Знает ли Ной, как он молод, как непозволительно молод, здоров и свободен?
Ной вынул из чемоданчика диктофон, блокнот и карандаш. Когда дверь за спиной
захлопнулась, он положил перед Сэмом пачку
Мальборо
и коробку спичек.
— Не знал, какую марку вы предпочитаете.
Сэм постучал пальцем по пачке и криво усмехнулся.
— Один черт. Все они убивают тебя. Но никто не живет вечно.
— Однако большинство не знает, когда и как умрет. Что чувствует
человек, который знает это?
Сэм продолжал постукивать пальцем по пачке.
— Это своего рода власть. Вернее, было бы властью, если бы я находился
на свободе. А здесь один день ничем не отличается от другого.
— Вы сожалеете?
— О том, что я здесь, или о том, что умираю?
— О том и другом. Порознь и вместе. Сэм коротко рассмеялся и открыл
пачку.
— Брэди, чтобы ответить на этот вопрос, нам с вами не хватит времени.
— А вы назовите главное.
— Жалею, что, когда придет этот час, у меня не будет ваших
возможностей. Жалею, что не смогу решать. Думаю, я с удовольствием съел бы
накануне бифштекс с кровью под бокал хорошего вина, а потом выпил бы
крепкого черного кофе. Вы когда-нибудь пили тюремный кофе?
— Да, — с участием ответил Ной. — Он еще хуже, чем
полицейский. А еще о чем вы жалеете?
— Жалею, что, когда я наконец смогу сделать такой выбор и получить свой
бифштекс, мне не хватит времени им насладиться.
— Это слишком просто.
— Нет. Люди делятся на тех, у кого есть выбор, и на тех, у кого его
нет. Для последних все непросто. А какой выбор сделали вы? — Он вынул
сигарету из пачки и показал ею на диктофон. — Вот с этим. Как далеко вы
намерены идти?
— До конца.
Сэм посмотрел на сигарету, помешав рассмотреть выражение его глаз. Он вынул
из коробки спичку, чиркнул и поджег кончик. А потом глубоко затянулся
душистым виргинским табаком.
— Мне нужны деньги. — Видя, что Ной только поднял бровь, Сэм
сделал вторую затяжку. — Я получил двадцать лет только благодаря своему
адвокату. После выхода из тюрьмы я проживу на воле примерно полгода. Но я
хочу прожить их достойно, ни в чем не нуждаясь, а того, что у меня осталось,
не хватит даже на бифштекс с кровью.
Он затянулся еще раз, чтобы успокоиться. Тем временем Ной ждал продолжения.
— Все, что у меня было, пришлось отдать за мою защиту. А вы работаете
не за скудное жалованье, которого едва хватает, чтобы свести концы с
концами. Вам заплатят за книгу. Вы получите аванс. Вместе с гонораром за
второй бестселлер это будет недурная сумма.
— Сколько?
Змеи снова зашевелились под кожей. Без денег обещание так и останется
обещанием.
— Двадцать тысяч. По штуке за каждый год, проведенный в тюрьме. Этого
хватит на приличное жилье, одежду и еду. Конечно, на номер в отеле
Беверли-
Хиллз
не хватит, но и ночевать на улице тоже не придется.
В этом требовании не было ничего необычного. Как и в названной Сэмом сумме.
— Я попрошу моего агента подготовить договор. Это вас устроит?
Змеи свились кольцами и уснули.
— Да, устроит.
— После освобождения вы собираетесь остаться в Сан-Франциско?
— Думаю, я пробыл в Сан-Франциско достаточно долго. — Сэм снова
скривил губы. — Хочу солнца. Поеду на юг.
— В Лос-Анджелес?
— Мне там нечего делать. Не думаю, что старые друзья закатят пирушку в
честь моего возвращения. Хочу солнца, — повторил он. — Уединения.
И возможности выбирать.
— Я говорил с Джейми Мелберн.
Рука Сэма, до того спокойно лежавшая на столе, дернулась. Он поднял ее и
поднес тлеющую сигарету к губам.
— И что же?
— Я встречусь с ней еще раз, — сказал Ной. — И с другими
родными Джулии тоже. Я еще не сумел связаться с Эйч-Би Смитом, но непременно
сделаю это.
— Я — одна из его немногих неудач. Мы расстались, не питая особой любви
друг к другу, но один из его молодых помощников сумел скостить срок до
двадцатки.
— Люди, у которых я беру интервью, тоже не испытывают к вам особой
любви.
— Вы уже говорили со своим отцом?
— Пока что я занимаюсь предысторией. — Ной прищурился и наклонил
голову. — Я не собираюсь согласовывать с вами, у кого мне брать
интервью и как писать книгу. Если мы договоримся, вам придется подписать
договор, в котором будет соответствующий пункт. Даже если мои издатели не
будут настаивать на нем — чего не случится, — на нем буду настаивать я.
Сэм, история ваша, но книга моя.
— Без меня у вас не будет никакой книги.
— Можете не сомневаться, будет. Просто это будет другая книга. —
Ной откинулся на спинку стула. Его поза казалась непринужденной, но глаза
были холодными, как сталь. — Вы хотите иметь возможность выбора? Вот
вам выбор номер один. Вы подписываете договор, получаете свои двадцать
тысяч, и я пишу книгу по-своему. Либо вы не подписываете, не получаете
денег, и я все равно пишу по-своему.
В этом парне было больше отцовского, чем думал Сэм. Внешность завсегдатая
пляжей и непринужденные манеры оказались обманчивыми.
Ладно, — решил
Тэннер. — В конце концов, это ничего не меняет
.
— Брэди, я все равно не доживу до выхода книги из печати. Я подпишу
договор. — Его глаза стали ледяными. То были глаза человека, знавшего,
что такое убийство, и научившегося жить с этим знанием. — Только не
вздумайте надуть меня.
Ной кивнул.
— Ладно. Но помните, что долг платежом красен.
Он тоже знал, что такое убийство. Он изучал их всю свою жизнь.
Ной заказал бифштекс с кровью и бутылку
Кот д'Ор
. Во время трапезы он
следил за лучами прожекторов, подсвечивавших темную бухту, и заново
прослушивал свое последнее интервью с Сэмом Тэннером.
И изо всех сил пытался представить, что значит есть это мясо и пить это вино
в первый раз за двадцать лет.
Как будет есть такой человек? Смаковать? Или глотать и рвать зубами, как
волк после долгого зимнего голода?
Сэм будет смаковать, — подумал он. — Кусочек за кусочком,
глоточек за глоточком, наслаждаясь вкусом, запахом и глубоким красным цветом
вина в бокале. А если его ощущениям будет мешать внезапный наплыв слюны, он
будет есть еще медленнее.
Теперь он умел владеть собой.
Много ли в нем осталось от прежнего беспокойного, алчущего удовольствий,
вспыльчивого типа? Не сможет ли тот, прежний Сэм Тэннер вырваться на
свободу?
Ной решил, что уместнее всего думать о Сэме как о двух людях, одним из
которых он был, а вторым стал. Какая-то часть обоих всегда остается при нем,
думал он. В таком случае книга будет рассказом о том, что было и что стало.
Поэтому сейчас Ной мог сидеть и представлять себе, как знакомый ему человек
стал бы управляться с идеально приготовленным бифштексом и бокалом хорошего
вина. И в то же время представлять человека, которому достаточно было
поднять палец, чтобы ему принесли луну с неба.
Человека, который провел первую ночь с Джулией Макбрайд.
Я хочу рассказать вам о том, как мы с Джулией стали любовниками
.
Подобного поворота Ной не ожидал. Точнее, не думал, что это случится так
быстро и будет так откровенно. Но не подал виду и ровным голосом предложил
Тэннеру начать рассказ.
Теперь, прослушивая запись, он представлял себя на месте Сэма. Теплая южно-
калифорнийская ночь. Прошлое, которое принадлежит не ему. Слова становятся
образами, а образы скорее воспоминаниями, чем сном...
Стояла полная луна. Она плыла по небу и вонзала во вспыхивавший темный океан
лучи света, подобные серебряным мечам. Звук прибоя, накатывавшегося и
разбивавшегося о берег, напоминал несмолкающее биение жадного сердца.
Они сели в машину, спустились ниже по побережью и, желая остаться
незамеченными, остановились в какой-то жалкой харчевне, где им подали
жареных креветок на смешных тарелках из красной пластмассы.
На ней было длинное цветастое платье и нелепая соломенная шляпа, скрывавшая
водопад золотистых волос. Джулия не удосужилась накраситься, и ничто не
скрывало ее юности, красоты и поразительной свежести.
Она смеялась и слизывала с пальцев соус. И все лица были повернуты к ней.
Они хотели хранить свои отношения в тайне, хотя до сих пор эти отношения
состояли только из таких поездок, посещения элегантных ресторанов,
разговоров и совместной работы. Съемки, начавшиеся месяцем раньше, бесстыдно
лишали влюбленных остатков свободного времени.
Сегодня они украли несколько часов, чтобы побродить по кромке прибоя. Их
пальцы переплелись, следы петляли.
— Как мне нравится... — Голос у Джулии был низкий, звучный и немного
хрипловатый. У нее была внешность простушки и голос сирены. В этом
заключалась часть присущего ей мистического очарования. — Нравится идти
и дышать запахами ночи.
— Мне тоже. — Хотя раньше ничего подобного с ним не было. До
Джулии он обожал свет, шум, толпы поклонниц и себя в центре всеобщего
внимания. Но после знакомства с ней он изменил своим привычкам. — И с
каждым разом нравится все больше.
Он повернул Джулию к себе, и та послушно устремилась в его объятия. Ее губы
дрогнули. Их вкус был сладким и острым, запах невинным и возбуждающим
одновременно. Изданный ею негромкий блаженный стон был похож на крик чайки.
— Это ты тоже делаешь чудесно, — сказала она и вместо того, чтобы
высвободиться, как бывало обычно, прижалась щекой к его щеке и качнулась в
такт волнам. — Сэм... — выдохнула она. — Я хочу быть
благоразумной, хочу слушаться людей, которые говорят, что надо быть
благоразумной.
В его крови горело желание, ему стоило огромного труда не распускать руки.
— А кто это говорит?
— Люди, которые меня любят. — Джулия откинула голову и устремила
на него взгляд темно-янтарных глаз. — Сначала я думала, что смогу. А
потом мне пришло в голову, что если я не смогу, то зато доставлю себе
удовольствие. Я не ребенок. Почему бы мне не стать одной из женщин Сэма
Тэннера, если мне этого хочется?
— Джулия...
— Нет, подожди. — Она сделала шаг назад и подняла руку ладонью
вверх, останавливая его. — Сэм, я не ребенок и знаю, что такое жизнь. Я
только хочу, чтобы ты был со мной честным. Это действительно то, что мне
предстоит? Стать одной из женщин Сэма Тэннера?
Она была согласна на это. Он видел это в ее глазах, слышал в голосе. И то, и
другое возбуждало и одновременно пугало его. Стоило лишь сказать
да
, взять
ее за руку, и она пошла бы с ним.
Она стояла, повернувшись спиной к темной воде. Их освещала полная луна,
отбрасывая тени на песок. И ждала.
Скажи ей правду
, — подумал он и понял: правдой является именно то,
чего он хочет для них обоих.
— Мы с Лидией больше не видимся. Уже несколько недель.
— Знаю. — Джулия слегка улыбнулась. — Я читаю колонки
светских сплетен так же, как и все остальные. И не была бы здесь с тобой
сегодня вечером, если бы ты встречался с кем-нибудь еще.
— Между нами все кончено, — осторожно сказал он. — И
кончилось в ту минуту, когда я увидел тебя. Потому что с той минуты не видел
и не желал никого другого. С той минуты, как я увидел тебя... — Он сделал
шаг вперед, снял с нее соломенную шляпу и выпустил волосы наружу. — Я
полюбил тебя с первого взгляда. Люблю. И не думаю, что когда-нибудь
разлюблю.
Ее глаза наполнились слезами, которые мерцали, как бриллианты на золоте.
— Разве можно любить и одновременно сохранять благоразумие? Отвези меня
к себе.
Она снова устремилась в его объятия, и на этот раз их поцелуй был исполнен
томной страсти. А потом она засмеялась от удовольствия, забрала у него шляпу
и швырнула ее в воду.
Они взялись за руки и побежали к его машине, как дети, боящиеся опоздать в
цирк.
Будь с ним другая женщина, он мог бы жадно и торопливо овладеть ею, искать
забвения в лихорадочных движениях и стремиться получить жестокое наслаждение
от облегчения, которого жаждало его тело.
С другой женщиной он мог бы сыграть роль обольстителя, глядя на себя со
стороны, как режиссер, и отрабатывая каждое движение.
Оба способа давали ему власть и доставляли удовлетворение.
Но с Джулией было невозможно ни то, ни другое. Она властвовала над ним так
же
...Закладка в соц.сетях
