Жанр: Любовные романы
Ночные кошмары
...ь часов утра. Ной шлепнул по кнопке, открыл глаза
и посмотрел в окно, шел дождь. Ной решил сделать то, что в такое дождливое
утро сделал бы всякий нормальный человек. То есть уснуть снова.
Но несколько часов блаженного забытья не стоили фырканья и насмешливых
комментариев, которые в этом случае непременно сделала бы Оливия. Как бы там
ни было, Ной вылез из постели, побрел в душ, заставивший его слегка
встряхнуться, вылез обратно и через несколько минут, окончательно стряхнув с
себя сон, начал одеваться.
Ему казалось, что отправиться в лес под таким дождем может только
сумасшедший. Он был уверен, что Оливия знала про дождь и нарочно
организовала этот поход, чтобы отплатить ему за насмешки. Эта мысль не
оставляла его, пока Ной спускался в холл, где он обнаружил небольшую группу
людей, одетых по-походному.
Ной с изумлением заметил, что большинство туристов было в прекрасном
настроении.
Оливию он увидел сразу же, как только вышел наружу. Она стояла в полумраке,
дождь стучал по ее широкополой австралийской шляпе; у ног, обутых в ботинки,
клубился туман. Она разговаривала с четверкой туристов.
Оливия кивнула Ною:
— Готов?
— Да, — вызывающим тоном ответил он.
— Сейчас проверим. — Она смерила его взглядом с головы до
ног. — Ну что, герой, давно ты вынул эти ботинки из коробки?
Час назад, подумал Ной. А купил он их в Сан-Франциско.
— Я не ходил в походы несколько лет. Но если мы не собираемся совершать
восхождение на Маттерхорн, я справлюсь. Я в форме.
— Форма, полученная в оздоровительном клубе. — Она потрогала
пальцем его плоский живот. — Кстати, в неплохом. Но тут тебе не
тренажеры. Где твоя фляжка?
Раздосадованный, Ной вытянул руку, сложил ладонь ковшиком и подставил ее под
дождь. Оливия только покачала головой.
— Подожди минутку. — Она повернулась и вошла в вестибюль.
Оливия вернулась с пластиковой бутылкой на петле.
— Всегда надо брать с собой воду, — сказала Оливия и, к удивлению
Ноя, начала прикреплять бутылку к его поясу.
— Спасибо.
Оливия едва заметно улыбнулась, пожала плечами, щелкнула пальцами, и собака,
крутившаяся около Ноя, немедленно подбежала к хозяйке.
— Пошли.
Над землей курился туман, скользил между деревьями и окутывал побеги
папоротника. По листьям монотонно стучал дождь. Когда они вошли в лес, стало
темнее; полумрак давил так, словно имел вес, и превращал туман в призрачную
реку.
— Боже, что за место... — Ной вдруг почувствовал себя маленьким и
беззащитным. — Так и кажется, что вот-вот из тумана протянется
когтистая лапа и схватит тебя за ногу. Успеешь издать только короткий крик,
а потом... последний хрип.
— Ах, так ты слышал о Лесном Пожирателе?
— Брось.
— Исчезает примерно пятнадцать туристов в год. — Она дернула
плечом, словно отгоняя от себя неприятную мысль. — Мы обычно не
разглашаем эту информацию. Не хотим отпугивать посетителей.
— Отлично, — пробормотал Ной, но все же с опаской огляделся по
сторонам. — Просто отлично.
Оливия вынула фонарик и посветила прямо перед собой. Луч разрезал полумрак,
и вокруг заклубились причудливые тени.
Лекция началась. Ной вполуха прислушивался к словам Оливии. Голос у нее был
чарующий и слегка хрипловатый. Она говорила ясным языком, доступным для
дилетантов.
Достаточно просто смотреть, — думал Ной. — Достаточно просто быть
здесь, видеть силуэты, тени и ощущать непривычный, но чем-то приятный запах
сырости или гниения
. Ной все больше и больше ощущал какое-то необъяснимое
колдовство окружающего мира. Природа ли так действовала на него, или это
дождливое хмурое утро таило в себе неожиданную, незнакомую ему прежде
прелесть, или так действовал на него чарующий голос Оливии?
Дождь и туман не мешали видеть спокойное зеленое сияние. В густых побегах
папоротника и кочках, покрытых мхом, была заключена какая-то иная, нездешняя
реальность. Все кругом сочилось влагой и мерцало.
Он услышал треск и поднял голову как раз вовремя: толстый сук рухнул сверху
и с треском ударился о землю. Ной успел отступить в сторону в последнюю
секунду.
— Синяя Борода, — с насмешливой улыбкой бросила Оливия.
Ной оглянулся на сук и решил, что тот действительно мог бы прихлопнуть его
насмерть.
— Какое счастье, что мы не женаты, осталась бы ты вдовой.
— Иногда мох, обвивающий ветки, впитывает в себя слишком много воды и
перегружает ветку. Сук не выдерживает тяжести и ломается. — Оливия
вдруг резко остановилась и подняла руку. — Тише, — прошептала она
и жестом велела Ною укрыться за толстым стволом ели.
— Что?
Она только покачала головой и прижала два пальца к губам Ноя, словно
запечатывая их.
Что будет, если я поцелую их?
— подумал он. А потом
услышал то, что заставило Оливию напрячься, а собаку задрожать.
Неожиданно для себя самого Ной покровительственным жестом положил руку на
плечо девушки и сквозь деревья и переплетение лоз посмотрел туда, откуда
доносились глухие, но мощные звуки.
Они появлялись из тьмы и рассекали реку тумана. Двенадцать... нет,
пятнадцать, поправил себя Ной. Пятнадцать огромных лосей с рогами, как
короны.
— А где же их дамы? — пробормотал он в пальцы Оливии, чем заслужил
короткий гневный взгляд.
Один из рогачей издал низкий трубный рев, от которого затряслись деревья.
Потом лоси двинулись в зеленую тень, и земля гудела в такт их шагам. Ною
показалось, что он ощутил их запах. В этом запахе было что-то дикое и
жутковатое, но они уже уходили, плавно скользя среди деревьев.
— Самки, — наконец ответила Оливия, — передвигаются стадами с
более молодыми самцами. А старые самцы — которых мы только что видели —
кочуют более мелкими стадами до конца лета. Осенью все ограничения
снимаются, и они начинают бои друг с другом. Проигравший становится изгоем,
а победитель — обладателем гарема.
— Гарема, вот как? — Он усмехнулся. — Забавно... Так это и
есть лоси Рузвельта, о которых ты рассказывала вчера?
Если она и удивилась тому, что Ной слушал ее и даже что-то запомнил, то не
подала виду.
— Да. Весной они часто проходят по этой тропе.
— Тогда я рад, что мы выбрали этот маршрут. Они огромные. Куда больше
Бемби и его родичей.
— Бемби и его родичей ты сможешь увидеть тоже. В сезон кочевья их здесь
много.
— Не сомневаюсь. А почему она не лает? И не бежит за ними? —
спросил он, кладя руку на голову Ширли.
— Подчиняется инстинкту. Ты ведь у нас умница, правда? — Она
наклонилась, потрепала собаку, а потом размотала прикрепленный к поясу
поводок и прикрепила его к ошейнику.
— Зачем это?
— Мы выходим из владений Макбрайдов. На территории, принадлежащей
правительству, собак следует держать на поводке. Нам это не по нраву,
правда? — спросила она Ширли. — Но таковы правила. Или... — Она
выпрямилась и посмотрела Ною в глаза. — Если с тебя достаточно, мы
можем вернуться.
— Я думал, мы только начали.
— Тебе решать.
Они пошли дальше. Выбранная Оливией тропа становилась все круче. Освещение
понемногу менялось и вскоре стало ярко-зеленым, посеребренным слабым
солнечным светом, который пробивался сквозь небольшие пробелы в хвое. Между
деревьями замелькали полевые цветы, создававшие яркий контраст со множеством
оттенков зеленого.
— Это напоминает подводное плавание.
— Что именно?
— Подводное плавание с дыхательной трубкой, которым я занимался в
Мексике, — пояснил Ной. — При известном навыке можно нырнуть
глубоко и плыть под водой достаточно долго. Освещение непривычное — не
зеленое, как здесь, а разное, потому что поверхность воды преломляет
солнечные лучи. Все становится мягким, нежным и меняет форму. Ты когда-
нибудь плавала с трубкой?
— Нет.
— Тебе бы понравилось.
— С чего ты взял?
— Ну... Ты сбрасываешь с себя привычные представления и оказываешься в
чужом мире. Никогда не знаешь, что увидишь в следующий миг. Ты любишь
сюрпризы?
— Вряд ли...
— Врушка, — улыбнулся он. — Все любят. Кроме того, ты
натуралист. Может быть, жизнь моря не твой конек, но тебе бы понравилось.
Пару лет назад мы с другом Майком провели две незабываемые недели в
Косумеле.
— Занимаясь подводным плаванием?
— Ага. А чем ты занимаешься в последнее время?
— Вожу по лесу городских парней, не вызывающих у меня ничего, кроме
злости.
— Я не злил тебя как минимум час. По секундомеру... Оп!
Вот оно.
— Что? — Сбитая с толку, Оливия обернулась.
— Ты улыбнулась. На этот раз не сумела сдержаться и улыбнулась
мне. — Он прижал руку к сердцу. — Вот теперь я влюбился. Давай
поженимся и заведем еще несколько лабрадоров.
Она фыркнула.
— Ну вот, ты опять разозлил меня. Засекай время.
— Нет, не разозлил. — Он зашагал с ней в ногу. Приноровиться к
походке Оливии оказалось очень легко. — Лив, я снова начинаю нравиться
тебе. Ты не можешь справиться с собой.
— Я могу быть терпимой, но от терпимости до симпатии очень далеко... Но
вернемся к нашим баранам. Если ты посмотришь по сторонам, то увидишь
кислицу, печеночник...
— Вот печеночника мне только и не хватало... Ты когда-нибудь ездила в
Лос-Анджелес?
— Нет. — Она подняла глаза, но не осмелилась встретиться с ним
взглядом. — Нет.
— Ты могла бы как-нибудь навестить тетю.
— Они приезжают сюда. Как минимум дважды в год.
— Должен тебе сказать, мне трудно представить Джейми бродящей по лесам.
Она очень светская дама. Впрочем, раз она выросла здесь, ей легко здесь
освоиться. А как себя здесь чувствует ее муж?
— Дядя Дэвид? Он любит ее настолько, чтобы приезжать и позволять моей
бабушке таскать его ловить рыбу на озеро. Так ведется годами, хотя все давно
знают, что он ненавидит рыбалку. Если очень не повезет, Дэвид действительно
умудряется что-то поймать, и тогда ему приходится чистить рыбу. Как-то раз
мы уговорили его пожить в палатке.
— Только один раз?
— Думаю, именно так тетя Джейми получила свое ожерелье с жемчугом и
бриллиантами. Это был выкуп за то, что она больше никогда не заставит его
спать в лесу. Ни сотового телефона, ни портативного компьютера, ни
обслуживания в номере... — Она покосилась на Ноя. — Думаю, это
относится и к тебе.
— Ну, я могу отказаться от сотового телефона когда угодно. У меня нет
такой привычки. А ночевать под открытым небом мне приходилось достаточно.
— В палатке, разбитой на заднем дворе.
— И в лагере для бойскаутов.
Она снова весело засмеялась, сама не замечая этого.
— Ты никогда не был бойскаутом.
— Был. Правда, очень недолго, в блаженном возрасте шести с половиной
лет. Но мне внушала отвращение форма. Особенно эти уродские панамы.
Ной слегка отклонялся от намеченной цели, но не хотел прерывать течение
беседы. Все же ему удалось разговорить ее.
— А ты не была герлскаутом?
— Нет. Я всегда терпеть не могла ходить стадом.
— И не хотела носить их дурацкие тюбетейки.
— Это тоже сыграло роль. Как ботинки, не жмут?
— Нормально. Фирма есть фирма.
— Ты что-то запыхтел, герой.
— Я не пыхтел. Это Ширли. Слушай, почему я называю тебя по имени, а ты
меня нет?
— Язык не слушается. — Она постучала пальцем по бутылке,
болтавшейся на его поясе. — Попей. Смажь мышцы. Сейчас ты заметишь, что
лозы дикого винограда стали выше, чем внизу. И что сквозь растительность
просвечивает голая земля. Мы поднялись на сто пятьдесят метров.
Перед ним снова открылись дымящиеся пики, зеленые долины и небо цвета
полированной стали. Дождь прекратился, но земля под ногами все еще была
мокрой, а воздух имел такой же вкус, как и вода в бутылке.
— Как называется это место?
— Мы вышли на Тропу трех озер.
— Здесь не очень-то приветливо, верно?
— Да. Природа безжалостна.
— Странно... Мне казалось, что ты предпочитаешь ее людям.
— Так оно и есть. Ну что, отдышался?
— Я вовсе не запыхался. Ни капельки.
— Если мы перейдем мост, то окажемся на маршруте длиной еще в шесть
километров и придем к озерам. Но можем и повернуть.
— Еще шесть километров я выдержу.
— Раз так, пошли.
Они прошли по мосту, переброшенному через Биг-Крик. Ной услышал грохот воды,
почувствовал силу дувшего навстречу ветра и напрягся всем телом. Оливия шла
впереди с таким видом, как будто они гуляли по бульвару Уилшир.
Ной готов был ее возненавидеть.
Еще через полтора километра Ноя подвели ноги. Пятки молили о пощаде. Оливия
не удосужилась предупредить, что последний отрезок пойдет в гору. Он
заскрежетал зубами, но не сбавил шагу.
Нужно было чем-то отвлечься от ощущений предавшего его тела. Он заставил
себя думать о массаже, который закажет в ту же минуту, как только вернется.
О близком ленче. Чем-то угостит его Оливия?
Краем глаза он уловил какое-то движение и поднял взгляд как раз вовремя,
чтобы увидеть тень, шмыгнувшую через расступившиеся деревья.
— Что это было?
— Белка-летяга. Редкое зрелище для этого времени суток. Они ведут
ночной образ жизни.
Пока они шли наверх, Ной почти забыл про ноющие мышцы. По земле и деревьям
сновали бурундуки, весело треща и переругиваясь между собой. Ястреб,
паривший у них над головой с гордо распростертыми крыльями, издал злобный
крик, которому откликнулось несшееся отовсюду эхо. На земле лежало
отливавшее угольным блеском перо ворона. Вдали показался клочок снега.
— Можем остановиться здесь. — Оливия скинула с плеч рюкзак,
наклонилась, чтобы открыть его, и смерила Ноя задумчивым взглядом. — Не
думала, что ты справишься с таким маршрутом и ни разу не захнычешь.
— Пару раз я готов был захныкать, но дело того стоило.
Он бросил восхищенный взгляд на три озера, каждое из которых напоминало
старинное круглое зеркало. В их рябой поверхности отражались горы.
— Вот тебе премия за то, что не хныкал. Это фирменное блюдо моей
бабушки. Мясной суп с ячменной крупой.
— Ух... Быка бы съел.
Она вынула из рюкзака маленькое одеяло.
— Подстели и садись. Быка здесь нет, но заморить червячка сможешь. А
заодно забудешь про боль в ногах.
— Я прихватил кое-что из подаренных тобой фруктов. — Он улыбнулся
и расправил одеяло. — На тот случай, если ты решила уморить меня с
голоду.
— Нет, я решила бросить тебя в лесу и посмотреть, найдешь ли ты дорогу
назад. Но мне нравятся твои родители. Не стану же я их расстраивать...
Ной подобрал ноги и принял у нее чашку кофе из термоса. Ему хотелось снять с
Оливии шляпу и прикоснуться к ее чудесным волосам.
— Только родители? А я сам тебе не нравлюсь? Думаю, за эти годы ты
могла бы сменить гнев на милость.
— Не было повода...
Он погладил по голове Ширли, которая подошла и понюхала чашку.
— А вот твоей собаке я нравлюсь.
— Это собака моего деда. И привыкла пить даже из туалета. Так что на ее
вкус полагаться не приходится.
— Трудная ты женщина, Лив. Но кофе у тебя отличный. Если мы поженимся,
ты будешь варить его каждое утро, а я за это буду обращаться с тобой, как с
королевой.
— А если кофе будешь варить ты, а я буду обращаться с тобой, как с
рабом?
— Если только ты не будешь меня связывать и предъявлять сексуальные
требования. Видишь ли, недавно я дал обет целомудрия.
Она снова засмеялась и открыла второй термос.
— Со мной твоему обету ничто не грозит.
— Что ж, это снимает бремя с моей души. О боже, пахнет потрясающе.
— Моя бабушка — замечательная повариха. — Она наклонила термос с
широким горлышком и наполнила бульонные чашки.
— Стало быть, я могу прийти к вам пообедать? Оливия уставилась на
термос и завинтила крышку.
— Когда вчера вечером я пришла домой, она плакала. Дедушка сообщил ей,
что ты здесь, объяснил, зачем ты приехал, и сказал, что уже разговаривал с
тобой. Не знаю, о чем они говорили, но с тех пор они не сказали друг другу
ни слова. И она плакала.
— Мне очень жаль.
— В самом деле? — Она подняла взгляд. Ной ожидал увидеть в ее
глазах слезы, но они были сухими и жаркими. — Жаль, что ты снова
причинил им боль, заставил поссориться людей, которые любят друг друга
пятьдесят с лишним лет, и впутал меня в эту историю?
— Да. — Он прямо смотрел ей в глаза. — Жаль.
— Но ты все равно напишешь свою книгу.
— Да. — Ной поднял чашку. — Напишу. Дело зашло слишком
далеко, чтобы отступать. И учти еще одно, Лив. Если я отступлюсь, Тэннер не
откажется от своего замысла. Просто расскажет свою историю кому-нибудь
другому. А этот другой едва ли будет о чем-нибудь жалеть. Едва ли будет
соблюдать осторожность и заботиться о том чтобы все написанное им было
правдой. Он не будет знаком с вашей семьей даже так шапочно, как я, и ваши
чувства не будут иметь для него никакого значения.
— Стало быть, ты чувствуешь себя спасителем?
— Нет. — Ной дал ей излить свою горечь, хотя слегка
поежился. — Я писатель. Причем хороший. Я не строю иллюзий, что эта
книга сможет что-нибудь изменить, но надеюсь ответить на многие вопросы.
Был ли он так уверен в себе раньше? — подумала Оливия. — Вряд ли.
За последние шесть лет мы оба выросли
.
— Слишком поздно для ответов.
— Не согласен. Не думаю, что ответы могут опоздать. Лив, выслушай
меня. — Он снял шляпу и провел рукой по волосам. — Есть вещи,
которых я не мог объяснить тебе раньше.
— Я уже сказала...
— Черт побери, дай мне закончить! Когда все это случилось, мне было
десять лет. Я считал отца великим героем и считаю так до сих пор. И знал о
его работе куда больше, чем положено знать десятилетнему парню. Во всяком
случае, не только то, что он ловит преступников. Для меня имело значение то,
как он это делает. Я был глазастым парнишкой. Когда он
вернулся домой после убийства твоей матери, его нельзя было узнать — он
постарел на десять лет. Иногда он приходил с работы усталым до полусмерти,
но я никогда не видел его горя. И не смог этого забыть.
— Разве тебе безразлично, что ты снова воскрешаешь боль? —
спросила Оливия.
— Нельзя воскресить то, что не умирало. А эта боль не умирала никогда.
Ни для кого из вас... Я видел тебя по телевизору, — продолжил
он. — Они показывали этот сюжет десятки раз. Ты выбежала из дома.
Плакала и зажимала уши. Плакала навзрыд.
Она прекрасно помнила этот момент. При желании могла вспомнить его во всех
подробностях. Но чаще вспоминала вопреки желанию.
— Ты хочешь сказать, что до сих пор жалеешь меня?
— Чтобы ты бросила эту жалость мне в лицо? — Ной покачал головой
и, не сводя с нее глаз, начал размешивать бульон. Оливия больше не была
испуганной и беззащитной маленькой девочкой. Она затвердела, а если в
ближайшее время не вырвется из-под своего стеклянного колпака, то
окончательно окостенеет. — Я не собираюсь делать этого. Не буду
заставлять и подталкивать. Мы изложим это с твоей точки зрения.
— Не знаю, соглашусь я или нет, — после паузы сказала она. —
Но и не подумаю говорить с тобой, пока ты не пообещаешь не трогать мою
бабушку. Оставь ее в покое. Она не может этого вынести. Я не позволю тебе
тревожить ее.
— Ладно. Ты хочешь, чтобы я подписался кровью?
— Не мешало бы. — Она ела только потому, что нужно было набраться
сил для обратного пути. — Можешь не рассчитывать на мое доверие.
— Когда-то ты мне доверяла. И научишься доверять снова. Еще до того,
как мы закончим все это.
— Ты поразительно самоуверен... Вон, смотри, на озере пара уток-
арлекинов. В дальнем конце.
Ной поднял взгляд. Он уже привык к тому, что Оливия обращает его внимание на
природу, когда хочет сменить тему.
— Я пробуду здесь неделю, — сказал он. — Мой домашний телефон
есть у вас на регистрации у дежурного. Если ты не решишь этот вопрос до
моего отъезда, то сможешь связаться со мной позже. Я сразу приеду.
— Я подумаю. — Она вынула из банки печенье и протянула
Ширли. — А сейчас помолчи. Лучшее из всего, что здесь есть, — это
тишина.
Довольный достигнутым, Ной занялся бульоном. Он хотел спросить, а нет ли
здесь еще чего-нибудь хорошего, как вдруг откуда-то донесся страшный вопль.
Ной едва не выронил чашку и тут же вскочил.
— Оставайся здесь, — приказал он. — Не сходи с места.
Оливия открыла рот и секунд пять не сводила с него широко открытых глаз.
Когда Ной повернулся, готовый устремиться на крик, она с трудом поднялась на
ноги.
— Постой. Подожди! — Дыхание со свистом вырывалось из ее груди.
Она не знала, что делать — то ли вцепиться в него, то ли просто преградить
дорогу. Наконец она схватила Ноя за рукав, дернула и едва удержалась на
ногах, когда на нее наскочила Ширли, уверенная, что наконец-то началась
игра.
— Кто-то попал в беду. — Вопль раздался снова, и Ной решительно
отстранил ее. — Оставайся здесь, пока я не...
— Это сурок. — Она боролась со смехом. — Скорее всего,
олимпийский.
— Это еще что за тварь?
Она сумела сделать серьезное лицо.
— Иначе называемый скалистым сурком, или свистуном. Впрочем, сигнал
тревоги, который он издает, не является свистом, поскольку производится с
помощью голосовых связок. Так что это не визг оскорбленной дамочки, а...
смотри сам.
Все еще держа его за рукав, Оливия кивнула в сторону скал. На отрог неуклюже
выбрались два грузных серо-бурых сурка. Один из них встал на задние лапы,
понюхал воздух и подозрительно посмотрел на собаку и людей.
— Они только что пробудились от спячки. Обычно впадают в ступор в
сентябре и не выходят на поверхность до мая. Чаще всего не удаляются от
своих нор. И подают ранний сигнал опасности, потому что передвигаются
медленнее своих врагов.
— Потрясающе... — Он повернулся и с прищуром посмотрел на Оливию.
— Ну, ты и смельчак. Я чувствовала себя в полной безопасности от
ужасных сурков-мародеров.
— Ехидна! — Он поднес кулак к ее подбородку... и застыл на месте.
В ее золотистых глазах светился смех, улыбающиеся губы были нежными и
мягкими. На щеках играл румянец, а волосы трепал ветер.
Ной увидел, что ее глаза опасно потемнели. Так же, как несколько лет назад.
Его пальцы сами собой разжались и мягко обхватили ее подбородок. Когда губы
Ноя прижались к ее губам, в его мозгу что-то щелкнуло и внутренний голос
крикнул:
Ошибка!
Но другая рука уже гладила ее волосы, а зубы покусывали
полную нижнюю губу и не могли от нее оторваться.
Сначала Оливия дернулась, как будто прикосновение его губ ошеломило ее, а
затем застыла на месте. Он ощущал трепет ее тела и тепло губ. Ной прижал
Оливию к себе и снова поцеловал. Он сознавал, что с этой дороги ему уже не
свернуть.
Оливия хотела оттолкнуть его, остановить в тот же миг, как только увидела
желание в его глазах и почувствовала ответный жар в крови. Взрыв ответного
чувства, вдруг вырвавшегося наружу, как струя гейзера, парализовал ее. Она
продолжала стоять, держась за его рукав и ощущая звон в ушах. Она ждала
большего, ждала так же, как когда-то. Точно так же...
Их обдувал ветер, проникал под куртки, вздыхал в деревьях, а она все еще не
могла сдвинуться с места. Ни к нему, ни от него. Ни обнять, ни оттолкнуть.
Это ощущение собственной беспомощности привело ее в ужас.
— Оливия. — Он гладил ее лицо, как завороженный.
Оба они изменились, но вкус и нежность
...Закладка в соц.сетях
