Жанр: Любовные романы
Наивная смерть
...к Рэйлин?
— Она удалила его из дома перед обыском, а после обыска успела вернуть
на место. Вам известно, где он находится?
— Нет.
— Вы его читали?
— Нет, не читала. Мы в этом доме уважаем чужие тайны.
— Нам необходимо взглянуть на этот дневник, миссис Страффо.
— Да что с вами такое происходит? Как вы можете обвинять ребенка в
таких чудовищных вещах?
— Я ни в чем не обвиняла Рэйлин. А как по-вашему, что она сделала? Как
по-вашему, на что она способна, Аллика? — Ева подалась вперед. —
Почему вы мучаетесь бессонницей, почему вам так плохо, чего вы так боитесь?
— Я не знаю, о чем вы говорите. Не понимаю, что вы имеете в
виду. — Ее пальцы начали нервно теребить полу халата. — Вы должны
это прекратить. Прекратить немедленно.
— Я собираюсь это прекратить. Я хочу остановить ее. Вы же понимаете, это не может продолжаться.
— Вы должны уйти. Я требую, чтобы вы ушли немедленно.
Ева крепко надавила на следующее слабое место:
— Почему вы прячете фотографии своего сына подальше от глаз? Почему вы
прячете лоскуток его одеяльца, его игрушку, все, что храните в память о нем?
Почему, Аллика?
— Он был моим сыном. Моим маленьким мальчиком. — Теперь Аллика
разрыдалась.
— Но вы прячете снимки вашего маленького мальчика, прячете память о
нем. Почему?
— Это больно. Это расстраивает...
— Рэйлин? Ей это не нравится, не так ли? Ей не нравится, когда вы или
Оливер рассматриваете фотографии другого ребенка. Все внимание должно быть
уделено ей и только ей. Она никогда не любила делиться вниманием, верно?
— Это естественно, совершенно естественно для первенца — ревновать ко
второму ребенку. Детская ревность. Соперничество между братьями и сестрами.
— Но все не сводилось только к этому, верно? В тот рождественский
сочельник она приняла меры, чтобы исправить положение. С какой стати она
должна делиться игрушками? Почему вы уделяете свое время ему, хотя она
родилась первой? Поэтому она его разбудила, подняла с постели и вывела на
лестницу. Верно?
— Это был несчастный случай. — Аллика закрыла лицо руками и
принялась раскачиваться из стороны в сторону. — Это был несчастный
случай. Она спала. Мы все спали. О боже, ради всего святого, перестаньте
меня мучить.
— Нет, она не спала. Вы прекрасно знаете, что она не спала.
— Она не хотела... не могла хотеть... О господи, прошу вас.
— Скажите мне, что случилось в то утро, Аллика.
— Все было именно так, как я вам сказала. Мы спали. Мы все
спали. — Теперь Аллика уронила руки. Ее лицо было бледно, как у
привидения, взгляд блуждал.
— Сколько еще вы собираетесь носить это в себе? Пока не
сломаетесь? — спросила Ева. — Сколько еще вы будете прятать от
себя правду, отгораживаться от нее таблетками и бессмысленными занятиями,
притворяться? Сколько это будет продолжаться? До следующего Рида Уильямса?
— Нет-нет. Это было только один раз, это была ошибка.
— Вы же понимаете, что не сможете с этим жить, Аллика. Вы должны
сказать мне. Скажите мне, что она сделала с вашим маленьким мальчиком, с
вашим сыном.
— Ей было всего семь.
Увидев, что Аллика готова надломиться, в разговор вступила Пибоди. Она
подошла к Аллике и села рядом.
— Вы ее мать, вам хочется защитить ее. Вы хотите поступить правильно по
отношению к ней.
— Да. Да-да, конечно.
— Вы ведь и Тревора хотели защитить. Поступить правильно по отношению к
нему. Если вы сейчас скажете правду, это будет правильно по отношению к ним
обоим.
— Это же мои дети.
— Что случилось тем рождественским утром, Аллика? — спросила
Ева. — Что случилось с Тревором?
— В рождественское утро дети просыпаются рано, — прошептала
Аллика. Слезы катились по ее лицу, она их не вытирала. — Это
естественно. Столько волнений, ожиданий. Рэйлин вошла к нам в комнату. Она
вошла, забралась на постель. Такая взволнованная, такая счастливая. Мы с
Оливером встали. Мы встали, Оливер сказал, что пойдет разбудить Трева, и мы
все вместе спустимся вниз, посмотрим, что принес нам Санта.
— Где была Рэйлин? — напомнила Ева.
— Рэйлин оставалась со мной. Я взяла халат. Она подпрыгивала от
нетерпения, хлопала в ладоши, такая счастливая, ее личико буквально сияло.
Так и должно быть с маленькой девочкой в рождественское утро. И тут я
увидела... я увидела, что на ней розовые тапочки. Маленькие розовые тапочки.
Я положила их в ее рождественский чулок накануне вечером. Мы как-то раз
ходили по магазинам, она их увидела, и они ей ужасно понравились.
Лицо Аллики вдруг лишилось всякого выражения. Она как будто забыла, о чем
говорила.
— На Рэйлин были тапочки, — подсказала Ева.
— На них были блестки, они все были усыпаны блестками. Блестками было
выложено ее имя. Ей нравились вещи с монограммой, с ее именем. Я только
собралась что-то сказать... сказать, что она не должна была спускаться одна.
Мы же с папой обещали, что спустимся вместе с ней, как бы рано она ни
встала. И тут я услышала крик Оливера. Он так кричал, будто его сердце
разорвалось. Я услышала, как он бежит вниз по лестнице. Я тоже побежала. И я
увидела... Мой мальчик. Оливер держал на руках моего мальчика у подножия
лестницы. Я побежала вниз. Он был холодный. Мой дорогой маленький мальчик. У
него на лице была кровь, и он был уже холодный.
— А что делала Рэйлин?
— Я не знаю. Я... все расплылось. Оливер плакал, а я... мне кажется, я
попыталась взять у него Трева, но Оливер держал Трева так крепко... Так
крепко. Я побежала к телефону и вызвала
Скорую
, а Рэй...
— Что она сделала?
Аллика закрыла глаза и содрогнулась.
— Она уже играла с кукольным домиком, который мы с Оливером устроили
под елкой. Она просто сидела под елкой в своей пижамке, в розовых тапочках с
блестками и играла с куклами. Как будто ничего не случилось.
— И вы поняли?
— Нет. Нет. Она же была всего лишь маленькой девочкой. Она не понимала.
Она не могла понимать. Это был несчастный случай.
Нет, — подумала Ева. — Это не был несчастный случай. И эта
женщина съедает себя день за днем, потому что в глубине души знает правду
.
— Аллика, у вас в доме нет звукоизоляции не потому, что вы опасаетесь
за Рэйлин и боитесь не услышать. Вы не дали установить звукоизоляцию, потому
что боитесь Рэйлин и того, чего можете не услышать.
— Она моя дочь. Она тоже мой ребенок.
— Вы ездили в гости к вашей тете в Нью-Мексико несколько месяцев назад.
Она обрабатывает кожу. Использует касторовое масло — его получают из семян
клещевины — для обработки кожи.
— О боже, остановитесь. Прекратите.
— Рэйлин проводила время с ней? Следила, как она работает, задавала
вопросы? Она полна любопытства, ей хочется узнавать новые вещи, не так ли?
Рэйлин любит узнавать что-то новое.
— Ей нравился Крейг Фостер. Он был ее любимым учителем.
— Но в глубине души вы сомневаетесь. А тут еще Уильямс. Рэйлин
выполняет добровольную работу в больницах, в домах престарелых. Она умная
девочка. Она могла бы завладеть шприцем, лекарствами, если бы захотела.
— Вы хотите сказать, что моя дочь — чудовище? Вы это хотите мне
сказать? — В голосе Аллики послышались истерические нотки, ее плачущие
глаза обезумели. — Вы хотите, чтобы я признала, что моя дочь —
чудовище? Я ее родила! — Аллика ударила себя кулаком по животу. —
Мы с Оливером сотворили ее. Мы любили ее с той минуты, как ее сердце стало
биться.
— Но точно так же вы любили Тревора. Если я ошибаюсь, — сказала
Ева, увидев смертельное отчаяние на лице Аллики, — чтение ее дневника
никому и ничему не принесет вреда. А если я права, значит, ей нужна помощь.
Как можно скорее, пока кто-нибудь еще не пострадал.
— Ну так берите его. Заберите его отсюда. Заберите его, а меня оставьте
в покое.
Они провели обыск. Не пропустили ни дюйма в спальне и в детской.
Выворачивали ящики, вытащили все из шкафа, искали среди игрушек и коробок с
красками.
— Может, она спрятала его в другой части дома? — предположила
Пибоди.
— А может, носит его с собой. Как бы то ни было, мы его найдем.
Главное, что он существует. Надо побеседовать с тетей, а к Рэйлин приставить
наблюдение прямо сейчас. Если дневник при ней, я не хочу, чтобы мамаша,
поддавшись слабости, предупредила ее, что мы ищем дневник. Давай... Черт.
Ева замолчала и вытащила рацию.
— Даллас.
— Лейтенант, я хочу видеть вас у себя в кабинете. Немедленно.
— Сэр, я в процессе сбора доказательств, которые, я полагаю, позволят
арестовать убийцу Фостера и Уильямса.
— Я требую, чтобы вы явились ко мне в кабинет, лейтенант Даллас.
Прежде, чем вы предпримете что-либо еще. Это ясно?
— Да, сэр, это ясно. Еду. Черт, — добавила Ева, разъединив связь.
Она бросила взгляд на часы и произвела подсчеты в уме. — Тур по музею
Метрополитен
. Езжай туда. Будешь следить за подозреваемой.
— Но, Даллас, майор приказал...
— Мне. Он ничего не приказывал тебе. Он о тебе ни слова не сказал. Ты
должна обнаружить подозреваемую и держать ее под наблюдением. Держи меня в
курсе. Не давай ей себя обыграть, Пибоди.
— Господи, да ей же десять лет! Уж я надеюсь, что сумею проследить за
малолеткой, не дав себя обыграть.
— Это малолетка является главным подозреваемым по делу о двух
убийствах. Очень возможно, что она виновна в братоубийстве. Ты будешь
держать под наблюдением не ребенка, а хитрого, изворотливого убийцу, Пибоди.
Не забывай об этом.
Ева высадила Пибоди у величественного портала музея
Метрополитен
, а сама
поехала в центр. По пути она позвонила Куэлле Хармон, Таос, штат Нью-
Мексико.
Поднимаясь по ступеням на высокое крыльцо, Пибоди недоумевала, как ей найти
в этом необъятном храме искусства одну-единственную девочку с ее ирландской
няней.
И пока она об этом размышляла, Кора усаживала Рэйлин в такси на Восемьдесят
первой улице.
— Но мама же должна нас встретить и отвезти на обед.
— Она мне позвонила и сказала, что мы должны немедленно вернуться
домой. Так что мы едем домой, дорогая Рэй.
Рэйлин шумно вздохнула и крепко прижала к себе свой хорошенький пушистый
розовый рюкзачок.
Мира и Уитни ждали ее. Лица обоих были мрачны.
— Сядьте, лейтенант.
Выбора не было, Еве пришлось сесть.
— Ваша напарница?
— На полевой работе, сэр.
Губы Уитни плотно сжались.
— Мне казалось, я ясно выразился. Я хотел, чтобы вы обе прибыли сюда.
Чтобы ни одна из вас в эту минуту не оставалась на полевой работе.
— Прошу прощения за недоразумение, майор.
— Только не надо морочить мне голову, Даллас, я не в настроении. Я
прочел ваш отчет, и я считаю, что вы ставите следствие и весь департамент в
весьма щекотливое положение.
— Со всем уважением, сэр, позвольте с вами не согласиться.
— Вы пошли по пути, который приведет вас на минное поле. И вы следуете
по этому пути, не имея убедительных вещественных доказательств, не опираясь
на факты.
— И опять-таки, сэр, позвольте с вами не согласиться. Подозреваемая...
— Ребенок, — поправил он.
— Подозреваемая, — упрямо повторила Ева, — является
несовершеннолетней. Это не означает, что она не способна на убийство. Как
известно, дети умеют убивать. Более того, они умеют убивать с умыслом. Со
злобной радостью.
Уитни положил ладони на крышку стола.
— Эта девочка — дочь одного из крупнейших в городе адвокатов. Она
хорошо образованна, принадлежит к высшим слоям общества. Даже согласно
вашему собственному отчету, она ни разу не была замечена в преступной
деятельности, не говоря уж о насилии. Никогда не лечилась от психических или
нервных недугов. Доктор Мира?
— Дети умеют совершать насильственные действия, это правда, —
начала Мира. — И хотя нам известны случаи, когда дети этого возраста,
даже меньше, убивали, подобные случаи обычно касаются других детей. Подобным
случаям чаще всего предшествуют менее значительные акты насилия. Жестокое
обращение с животными, например. Психологический портрет Рэйлин Страффо не
свидетельствует о какой бы то ни было склонности к насилию.
В общем-то Ева ничего другого и не ждала. Она знала, что ей будут
препятствовать. И все же она ощутила горькую досаду.
— Значит, если ее отец богат, а сама она учится на
отлично
и не
пинает маленьких собачек, мне следует отказаться от того, что я знаю.
— А что вы знаете? — перебил ее Уитни. — Вы знаете, что эта
девочка учится в школе, где были убиты два учителя. В этой же школе учится
больше сотни других детей. Вы знаете, что мать девочки призналась в краткой
связи с одним из убитых...
Ева вскочила на ноги. Она не могла справиться с этим сидя.
— Я знаю, что подозреваемая нашла первого убитого, что в обоих случаях
у нее была возможность, а еще я знаю, что у нее был доступ к семенам
клещевины. Ей показали, как из них производится масло. Я точно знаю, что она
ведет дневник, и она весьма своевременно вынесла его из дома перед обыском.
До вчерашнего дня дневник хранился у ее подруги.
Уитни наклонил голову набок.
— У вас есть этот дневник?
— Нет, у меня его нет. Я полагаю, что подозреваемая спрятала его или
уничтожила, а может быть, носит с собой. Она вынесла его из дома, потому что
в нем содержатся доказательства ее вины.
— Ева, очень многие маленькие девочки ведут дневники и считают их своей
священной и неприкосновенной тайной, — возразила Мира.
— Она маленькая девочка только по годам. Я смотрела на нее. Я ее
видела. Я знаю, что она собой представляет. А вы не хотите видеть, —
яростно повернулась она к Уитни. — Никто не хочет взглянуть на ребенка,
воплощенную невинность в лице и внешнем облике, и увидеть зло. Но в ней
сидит зло.
— Ваше мнение, сколь бы оно ни было эмоциональным, — это не
доказательство.
— Будь она на десять... да нет, на пять лет старше, вы бы не
сомневались, что я права. Если вы не доверяете моим навыкам, интеллекту,
опыту, инстинкту, позвольте мне внести в отчет новые данные. Я убила, когда
мне было восемь.
— Мы об этом знаем, Ева, — мягко вставила Мира.
— И вы думаете, я смотрю на нее и вижу себя? Думаете, я переношу на нее
свой опыт?
— Я знаю, что на ранней стадии расследования вас что-то тревожило. Вы
были крайне расстроены из-за какого-то личного дела.
— Оно не имеет никакого отношения к расследованию. Оно могло отвлечь
меня, и, если так, это моя вина. Но оно не имеет никакого отношения к моим
выводам по данному делу. А теперь я должна выслушивать всю эту чушь, вместо
того чтобы делать свою работу.
— Поосторожнее, лейтенант, — предупредил Уитни.
Но Еве осточертела осторожность.
— Она на это и рассчитывает. Что мы все будем проявлять осторожность.
Что мы не станем ее подозревать, потому что она такая милая маленькая
девочка из хорошей семьи. Она убила двоих за одну неделю. И меня она
опередила: впервые убила, когда ей было семь. Убила своего двухлетнего
брата.
Уитни прищурился.
— Вы включили информацию по Тревору Страффо в свои предыдущие рапорты.
Согласно отчетам следователя и судмедэксперта, это была смерть в результате
несчастного случая.
— Они оба ошиблись. Я говорила с Алликой Страффо.
Пока Ева отчаянно боролась, стараясь доказать начальству свою правоту, а
Пибоди сидела в кабинете охраны музея
Метрополитен
, переключая экраны в
поисках Рэйлин, Аллика отослала Кору.
— Сегодня ваш выходной.
— Но вы неважно выглядите. Я с радостью останусь, приготовлю вам чай.
— Нет, не нужно. Это просто мигрень. Со мной все будет в порядке. Мы с
Рэйлин пообедаем дома и поедем в салон.
— Ну, тогда я приготовлю что-нибудь на обед и...
— Мы сами справимся, Кора. Идите, вас ждут подруги.
— Ну, если вы уверены... Можете мне позвонить в любое время, я вернусь.
У меня ничего особенного не намечено.
— Желаю вам хорошо провести время. Не беспокойтесь о нас. — Аллике
хотелось поскорее выпроводить Кору, она боялась, что рухнет, прежде чем за
Корой закроется дверь. Когда дверь наконец закрылась, Аллика устало
прислонилась к ней. — Рэйлин, — позвала она чуть слышно. —
Рэйлин.
— Что случилось, мамочка? — Глаза Рэйлин были остры, как лазерные
лучи. — Почему мы не можем поехать пообедать в
Зверинец
? Я так люблю
смотреть на животных!
— Мы не можем. Нам нужно уехать. Мы отправимся в путешествие. В
путешествие.
— Правда? — просияла Рэйлин. — Куда? Куда мы поедем? А там
будет бассейн?
— Я не знаю. Я что-нибудь придумаю. — Она не могла думать. —
Нам надо ехать.
— Ты даже не одета.
— Я не одета?
Аллика оглядела себя, рассматривая свой халат, словно видела его впервые.
— Ты что, опять болеешь? Терпеть не могу, когда ты болеешь. Когда папа
вернется? — спросила Рэйлин, окончательно утеряв интерес к
матери. — Когда мы уедем?
— Он не придет. Только ты и я. Так лучше, поверь, так лучше. Нам нужно
упаковать вещи. Они не нашли его, но они еще вернутся.
— Чего они не нашли? — Внимание Рэйлин вернулось и
сфокусировалось. — Кто вернется?
— Они искали. — Взгляд Аллики снова стал блуждать. — Но не
нашли. Что же мне делать? Что будет лучше для тебя?
Не говоря ни слова, Рэйлин повернулась и ушла наверх. Она остановилась в
дверях своей комнаты и увидела следы обыска. Она все поняла.
Нечто подобное она предвидела. Мало того, она вчера вечером написала об этом
в своем дневнике. Она написала о том, что ей, возможно, придется сделать.
Она пошла по коридору к спальне родителей, и ею владело одно-единственное
чувство: тихая ярость из-за того, что ее вещи опять трогали, в них рылись,
их двигали и оставили разбросанными.
Она хотела, чтобы ее вещи оставались на месте — там, где она их положила. Ее
личное пространство требует уважения.
Рэйлин выдвинула ящик комода с нижним бельем в родительской спальне, где
мама прятала лекарства. Как будто от Рэйлин можно что-то спрятать! Какие же
они все-таки глупые! Рэйлин сунула пузырек со снотворным в рюкзачок, где
лежал ее дневник, перешла в гостиную, где стоял автоповар, и заварила
травяной чай.
Мама любила чай с женьшенем. Рэйлин положила побольше сахара, хотя мама
редко пила сладкий чай.
Рэйлин растворила в сладком, душистом чае смертельную дозу снотворного.
Все в общем-то очень просто. Она и раньше хотела это сделать. Подумывала об
этом. Они решат, что мама покончила с собой от отчаяния и чувства вины. Они
подумают, что это мама убила мистера Фостера и мистера Уильямса, а потом не
смогла с этим жить.
Рэйлин знала, что у мамы был секс с мистером Уильямсом. Она призналась в
этом позавчера вечером накануне того, как полиция пришла с обыском. Рэйлин
здорово умела подслушивать и выведывать то, что взрослые хотели от нее
скрыть. Ее мама и папа говорили долго-долго, мама плакала, как ребенок.
Противно.
А папа простил маму. Это была просто ошибка, сказал он. Они все начнут
сначала.
Это тоже было противно — как и звуки, доносившиеся из их спальни потом,
когда они занялись сексом. Если бы кто-то обманул ее, как мама обманула
папу, Рэйлин заставила бы заплатить. Снова, и снова, и снова.
Вообще-то, именно этим она и занималась сейчас, решила Рэйлин, поставив
огромную кружку с чаем на поднос. Маму надо наказать, она плохо себя вела.
Рэйлин ее накажет, и все опять будет хорошо. Чисто и аккуратно. Как ей
нравится.
Останется только она и папа. Когда мамы не будет, она останется у папы одна.
Он будет любить только Рэйлин.
А сейчас придется положить дневник в утилизатор мусора. Одна мысль об этом
бесила Рэйлин до чертиков. А все из-за этой противной и настырной Даллас.
Лейтенант! Ничего, когда-нибудь Рэйлин найдет способ заставить ее заплатить.
Но сейчас от дневника лучше избавиться.
Ничего, папочка ей новый купит.
— Рэйлин! — Аллика подошла к дверям. — Что ты делаешь?
— Тебе надо отдохнуть, мамочка. Смотри, я сделала тебе чаю. С
женьшенем, ты же его любишь. Я о тебе позабочусь.
Аллика взглянула на огромную кружку на подносе, перевела взгляд на кровать.
У нее все оборвалось внутри.
— Рэйлин.
— Ты устала, у тебя голова болит. — Рэйлин откинула пуховое
одеяло, отогнула край простыни, служившей пододеяльником, взбила
подушки. — Все будет хорошо. Ты отдыхай, а я с тобой посижу. Ты же сама
говоришь: мы, девочки, должны заботиться друг о друге.
И Рэйлин повернулась к матери с ослепительной улыбкой.
Может, оно и к лучшему, — подумала Аллика и, как сомнамбула, двинулась
к кровати. — Может, это единственный выход
. Она позволила Рэйлин
расправить одеяло, поставить поднос, даже поднять чашку.
— Я люблю тебя, — сказала Аллика.
— И я тебя люблю, мамочка. А теперь пей чай, и все будет хорошо.
Аллика отхлебнула чай, не сводя глаз с дочери.
Глава 20
Уитни слушал, впитывая каждое слово. Его руки, лежавшие неподвижно, пока он
допрашивал своего лейтенанта, начали выбивать дробь по краю стола.
— Мать подозревает, что это дочь столкнула мальчика с лестницы.
— Мать знает, что это дочь столкнула мальчика с лестницы, —
настойчиво повторила Ева. — Может, она убедила или пыталась убедить
себя, что это был несчастный случай. Пыталась как-то заштопать свою жизнь.
Страдает периодическими приступами депрессии и паники. В глубине души она
знает то же, что знаю я. Это не был несчастный случай.
— Свидетелей не было. — Лицо Уитни стало каменным, темные глаза
запали.
— Доктор Мира, по вашему мнению, при данном сценарии это естественно
для маленькой девочки — переступить через тело своего погибшего братика и
играть с куклами под елкой, пока родители сходят с ума?
— Это слишком общий вопрос. Девочка могла быть в шоке и не сознавать
или отказываться признать, что ее брат мертв.
— Она была в тапочках. Тапочки лежали в рождественском чулке, ей
пришлось спуститься и взять их прежде, чем она разбудила родителей. Согласно
отчету следователя по делу о смерти Тревора Страффо, он умер вскоре после
четырех часов утра двадцать пятого декабря, — продолжала Ева. —
Отец и мать заявили, что в этот день провозились до половины третьего утра —
готовили подарки, клали их в рождественские чулки. В половине третьего они
выпили по бокалу вина, заглянули в спальни к обоим детям и легли спать около
трех. Рэйлин разбудила их в пять.
Мира вдруг вспомнила о тех временах, когда она и Деннис сидели за полночь в
Рождество, готовя подарки, пока дети спали. Как они, падая от усталости,
позволяли себе прикорнуть на пару часов, пока дети не проснулись и не
ворвались в спальню.
— Девочка могла прокрасться вниз после того, как родители легли спать,
но до того, как проснулся ее брат. А вот тапочки — это действительно
странность, — согласилась Мира. — Я готова признать, это нетипично
для ребенка такого возраста — украдкой спуститься вниз, надеть тапочки, а
потом вернуться в постель еще на два часа.
— А она этого не делала, — отрезала Ева. — Она встала...
Ручаюсь, у нее будильник был заведен. Она же любит все планировать, как вы
отметили в психологическом портрете. Она любит порядок, расписание. Она
встала, пошла в спальню своего брата. Разбудила его, велела ему вести себя
тихо. И вот они подходят к лестнице, расположенной согласно отчету
следователя в противоположном конце дома от спальни родителей. И тут она его
столкнула.
Ева представила себе, как это маленькое тельце летит, скатывается, п
...Закладка в соц.сетях
