Жанр: Любовные романы
Прощай, Жаннет
Судьба была жестока к Жаннет де ла Бовиль: война, концлагерь, смерть матери,
любовь-ненависть к отчиму — садисту и извращенцу... даже огромное состояние
не может заставить ее забыть боль и ужас детства. Но жизнь сделала характер
Жаннет твердым и решительным, и она буквально врывается в мир
высокой моды
Франции, поставив перед собой одну-единственную цель — стать первой, стать
лучше всех, известнее всех, получить все — иначе существование не имеет
смысла.
Прощай, Жаннет Посвящается с любовью ЗЕЛДЕГИТЛИН с благодарностью за веру, любовь и
поддержку, которую она в течение многих лет оказывала мне как писателю и
человеку
ТАНЯ Мужчина нервничал. Женщина поняла это по тому, как он безостановочно ходил
по комнате, время от времени подходя к окну и приподнимая кружевную
занавеску, чтобы взглянуть на залитую дождем улицу Женевы.
— Француза все еще нет, — сказал он, обернувшись к ней. По-
французски он говорил с сильным баварским акцентом.
Она ответила, не подняв головы от вязания:
— Он придет.
Он подошел к буфету, налил рюмку водки, выпил одним глотком.
— В Париже все было по-другому. Достаточно было свистнуть, и он мчался
со всех ног.
— Это было три года назад, — спокойно ответила она. — Немцы
тогда ходили в победителях.
— Мы никогда не были победителями, — бросил он. — Мы только
воображали, что побеждаем. С той минуты как Америка вступила в войну, мы в
глубине души знали, что все кончено. — С первого этажа послышалась
слабая трель дверного звонка. — Пришел, — сказал мужчина.
Она спустилась по лестнице в холл. Француз уже вошел, снял пальто и
передавал его горничной. Услышав шаги, он обернулся, показав в улыбке
мелкие, ровные, белые зубы.
Подойдя, он взял се руку и поднес к губам. Его тоненькие усики защекотали ей
пальцы.
— Bonsoir, Анна, — поздоровался он. — Вы, как всегда,
прекрасны.
Она улыбнулась в ответ и оказала тоже по-французски:
— А вы, как всегда, галантны, Морис.
Он рассмеялся.
— Как малышка?
— Жаннет уже пять. Она так выросла, что вы ее не узнаете.
— И такая же красивая, как мама.
— Она будет хороша по-своему, — ответила Анна.
— Вот и прекрасно, — сказал Морис. — Раз уж вы мне не
достались, подожду ее.
Анна засмеялась.
— Боюсь, ждать придется очень долго. Он как-то странно взглянул на нее.
— Придется перебиваться тем, что попадется.
— Вольфганг ждет в библиотеке, — сказала она. — Я провожу
вас.
Он подождал, пока она поднялась на несколько ступенек, и пошел следом. Все
время, пока они поднимались по лестнице, он следил за ее чувственным телом
под тонким шелком платья.
Мужчины пожали друг другу руки. При этом Вольфганг щелкнул каблуками и
наклонил голову, а Морис, как истинный француз, поклонился. Говорили они по-
английски, причем каждый считал, что владеет им лучше, чем собеседник. Ни
один не хотел дать другому преимущества, позволив говорить на родном языке.
— Как там Париж? — спросил Вольфганг.
— Стал совсем американским, — ответил Морис. — Шоколадки,
сигареты, жвачка. Не такой, как раньше.
Вольфганг немного помолчал.
— По крайней мере там нет русских. С Германией покончено.
Морис только сочувственно кивнул.
Анна, до сих пор сидевшая молча, направилась к двери.
— Я принесу кофе.
Они подождали, пока за ней закрылась дверь. Вольфганг направился к буфету.
— Водка? Коньяк?
— Коньяк.
Вольфганг плеснул в бокал Курвуазье и протянул Морису. Потом налил себе
водки. Он жестом показал Морису на кресло, а сам сел напротив, по другую
сторону низенького кофейного столика.
— Бумаги принесли? — спросил он.
Морис утвердительно кивнул и открыл небольшой кожаный портфель, с которым
пришел.
— Все здесь. — Он разложил на кофейном столике документы,
напечатанные на голубой бумаге и скрепленные печатью нотариуса. —
Надеюсь, все в порядке. Все фирмы переведены на имя Анны, как вы просили.
Вольфганг взял один из документов и бегло просмотрел его. Обычная
юридическая абракадабра, в которой невозможно разобраться, не важно, на
каком языке это написано. Морис взглянул на него.
— Вы уверены, что именно этого хотите? Можно сейчас сжечь эти бумаги, и
все останется по-прежнему.
Вольфганг глубоко вздохнул.
— У меня нет выбора. Французы никогда не разрешат мне сохранить за
собой эти фирмы, хотя я и приобрел их вполне законным образом во время
оккупации. Вернутся евреи и начнут вопить, что я вынудил их продать.
Морис согласно кивнул.
— Неблагодарные ублюдки. Значительно разумнее было бы не миндальничать
с ними. Многие не просто отбирали у них компании, но и отправляли бывших
владельцев в концлагеря. Вы же дали им возможность спастись.
Они помолчали. Потом Морис взглянул на Вольфганга.
— Что вы теперь собираетесь делать?
— Уеду в Латинскую Америку, — ответил немец. — Жена и дети
уже там. Мне нельзя здесь больше оставаться. Рано или поздно мое имя
всплывет, меня заставят вернуться в Германию и предстать перед судом. А
швейцарцы внезапно выяснят, что я персона нон грата.
— Анна уже знает?
— Я ей сказал. Она все понимает. Кроме того, она благодарна мне за то,
что я спас жизнь ей и ребенку. Когда мы встретились в Польше, она была на
полпути к газовой камере, граф, ее муж, погиб на фронте, никого из близких
родственников не осталось в живых.
Он замолчал, вспомнив, как пять лет назад впервые увидел ее.
Дом был маленький и находился в модном районе Варшавы. Разумеется, маленьким
он был только по сравнению с огромными особняками, в которых предпочитали
селиться высокопоставленные немецкие офицеры. Но Вольфганг был воспитан
иначе. Он был выходцем из старой аристократической семьи немецких
промышленных магнатов, ему не нужно было самоутверждаться, пускать кому-то
пыль в глаза. Военные дела и политика его мало интересовали: главной его
задачей было добиться, чтобы местная промышленность стала частью военного
комплекса рейха. Здесь, в Варшаве, вся подготовительная работа была уже
проделана, осталось решить вопрос об интеграции или закрытии некоторых фирм
и заводов. По его подсчетам, ему потребуется месяц-полтора, чтобы завершить
всю работу, потом он вернется в Берлин за новым заданием. Вольфгангу было
всего тридцать четыре года, и ему временно присвоили звание генерал-майора,
чтобы он достойно представлял вермахт. Его личный секретарь, Иоганн Швебель,
тоже был произведен в сержанты.
Швебель первым увидел ее. Он стоял на пороге маленького дома, когда подъехал
грузовик и из него начали выбираться женщины. Он стоял, пораженный
оперативностью СС. Только вчера он обратился с просьбой найти им экономку,
говорящую по-немецки и по-польски, чтобы избежать сложностей в домашних
делах, и вот им уже привезли шестерых на выбор. Они затравленно сбились в
кучу во дворе, а охранник с автоматом на плече подошел к двери и остановился
перед Швебелем.
— Я привез баб, чтоб вы выбрали, — доложил он.
— Где их документы? — спросил Швебель. Охранник достал из сумки
бумаги.
— Вот они. — Тут он заметил, что Швебель смотрит через его плечо,
и обернулся.
Из кузова спускалась седьмая девушка. Чем-то она отличалась от остальных. Не
одеждой, конечно. На ней было такое же бесформенное серое тюремное платье.
Но смотрелось оно на ней по-другому. Может быть, дело было в осанке. Высокая
и стройная. Вид безразлично-гордый. Аккуратно причесанные темно-каштановые
волосы доходили до плеч, ни одна прядка не выбивалась. Она спокойно
огляделась и осталась стоять около грузовика, не сделав попытки
присоединиться к другим женщинам, которые немедленно нашушукались.
— А это принцесса, — сказал охранник.
— Принцесса?
— Так ее в лагере прозвали. Ее привезли дней десять назад, и за это
время она и одного слова никому не сказала. В стороне держится. Вы же
знаете, как полячки любят трахаться. Стоит вам только расстегнуть штаны, как
они уже кончают, а когда вы приступаете к делу, тут они и вовсе ума
лишаются. А у этой никакой реакции. Она, наверное, под пятнадцатью мужиками
побывала, и с каждым одно и то же. Лежит, как мумия, пока все не кончится.
Как будто и не ее вовсе трахают. Утрется и уходит.
— Где ее бумаги? — спросил Швебель. — Я бы хотел начать с
нее.
— Вот эти, с красной полосой в углу и буквой
А
в кружочке. Ее на той
неделе должны отправить в Освенцим. Нам такие девки без надобности. —
Охранник хрипло рассмеялся. — Мой совет, не тратьте на нее время. Из
нее, когда ссыт, наверное, льдинки сыплются.
Швебель сел за маленький стол в холле, где обычно работал, и положил перед
собой стопку документов. Потом открыл дело с красной полосой.
Таня Анна Поярская, урожденная Костюшко, р. 7 нояб. 1918 г. в
Варшаве. Вдова. Муж — граф Петр Поярский, капитан польской армии, погиб в
янв. 1940 г. Один ребенок, дочь, Жаннет Мари, род. в Париже, Франция,
10 сент. 1938 г. Рел. — католичка. Отец — профессор современных
языков, ун-т Варшавы, умер. Живых родственников нет. Образование: ун-т
Варшавы, ф-т современных яз., 1937, Париж, Сорбонна, ф-т совр. яз., 1939.
Свободно владеет польск., франц., англ., нем., рус, итал., исп. Все
имущество семьи отошло гос-ву 12 окт. 1939 г. Обвиняется в измене,
шпионаже. Дело гестапо № 72943/029. Приговорена к трудов. лаг.
Разрешено взять с собой дочь. Швебель бегло пролистал другие дела. Он уже решил, что только она годится
для работы в доме. Остальные слишком простые. Хотя и знают немножко немецкий
язык, но образования явно не хватает. Когда Иоганн поднял глаза, женщина
стояла перед ним.
— Садитесь, фрау Поярская, — сказал он по-немецки.
— Dankeschоn. — Она спокойно села. Он продолжил по-немецки.
— Вы должны будете работать в доме, поддерживать порядок. Вам также
придется кое-что переводить и печатать некоторые документы. Как вы
полагаете, справитесь?
— Думаю, да, — кивнула она.
— Но это только на шесть недель, — предупредил он.
— Во время войны, — ответила она, — шесть недель могут
означать целую жизнь. — Она набрала в грудь воздуху. — Мне
позволят взять с собой дочь?
Он заколебался.
— Девочка никому не помешает, — быстро сказала полька. — Она очень спокойный ребенок.
— Я сам не могу этого решить, — признался он. — Нужно
спросить генерала.
Женщина посмотрела ему прямо в глаза.
— Я не оставлю ее там, — тихо промолвила она. Он промолчал.
— Я умею быть благодарной, — добавила она поспешно. Он откашлялся.
— Сделаю что смогу. Но все равно — решать будет генерал. — Он
встал. — Подождите здесь.
Она смотрела ему вслед, пока он поднимался по лестнице. Через минуту Иоганн
вышел на лестничную площадку.
— Идите сюда.
Он открыл дверь и пропустил ее вперед. Генерал стоял у окна, просматривая
дело. Услышав шаги, он обернулся. Первой реакцией Анны было удивление. Такой
молодой. Лет тридцать пять, чуть старше Петра.
Из-за ее спины послышался голос Швебеля. Генерал-майор фон Бреннер, фрау
Поярская. Вольфганг смотрел на польку. Неожиданно он почувствовал желание,
разглядев под бесформенным платьем женщину. Голос внезапно стал хриплым.
— Швебель считает, что вы справитесь, но есть одно препятствие.
— Никакого неудобства не будет, — спокойно ответила она.
Он молча смотрел на нее.
— Я обещаю, — сказала она неожиданно твердо. — Я не могу
бросить дочь умирать в лагере.
Он подумал о своих собственных детях, которые ходят в школу в Баварии и
которых война никак не коснулась, и отвернулся, чтобы Анна не увидела
выражения его лица. Как это она сказала: шесть недель могут означать целую
жизнь? Всего шесть недель. Нет причин отказывать ей в них. Он повернулся.
— Я разрешаю нам взять ребенка. Он заметил слезы на глазах Анны, но ее голос остался спокойным.
— Dankeschоn, Herr General.
— У нас есть какая-нибудь одежда? Она отрицательно покачала головой.
— У меня все забрали, когда бросили в лагерь.
— Придется вам что-то купить, — заметил он. — Вы будете
принимать гостей и следить, чтобы они себя хорошо чувствовали в доме. Нам
нужны еще две женщины — кухарка и горничная для уборки и стирки. Подберите
их сами.
— Jawohl, Нerr General.
Швебель даст указания насчет ребенка и двух других женщин. Потом вы пойдете
с ним в магазины. Купите одежду для себя и форму ДЛЯ других. Все должно быть
готово к ужину, к восьми часам. С меню решите сами.
Он посмотрел, как за ней закрылась дверь, вернулся к Письменному столу и
сел. Что это Швебель ему рассказывал? Пятнадцать мужиков. Невозможно
поверить. По ее лицу ни о чем нельзя было догадаться. Ни гнева, ни
отвращения, ни покорности. Казалось, она приказала себе ничего не
чувствовать, и ничто ее не трогало.
Ужин удивил его. Vichyssoise, gedampftes kalbfleisch с нежным соусом из
редьки, отварной картофель, свежие бобы, салат и сыр. На десерт кофе и
коньяк.
В конце ужина она вошла в столовую.
— Вы довольны ужином, Herr General?
— Да, все прекрасно.
Она позволила себе слегка улыбнуться.
— Я рада. Спасибо. Вы хотите что-нибудь еще?
— Нет, благодарю вас. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Herr General...
Было уже за полночь, а он по-прежнему ворочался в постели, не в состоянии
заснуть. Наконец он встал, надел халат и спустился вниз. В комнате Швебеля
горел свет. Он открыл дверь.
Швебель вскочил с кровати с книгой в руках.
— Герр Бреннер, — удивленно проговорил он. — Я хочу сказать,
Herr general...
— Где ее комната? — спросил Вольфганг.
— Первая от лестницы на следующем этаже.
Он закрыл за собой дверь и поднялся наверх. Света под дверью не было. Он
секунду поколебался, затем толкнул дверь и вошел.
В слабом лунном свете он увидел, как она резко села на постели. Через
секунду зажегся ночник. Ее длинные темные волосы были распущены и свободно
падали на плечи, глаза широко раскрыты. Она молчала.
Около кровати он увидел нечто вроде колыбели, подошел и заглянул. В
кроватке, засунув большой палец в рот, мирно спала малышка. Он наклонился и
осторожно вынул палец изо рта девочки.
— Плохо для зубок, — объяснил он. Она ничего не ответила.
— Как ее зовут?
— Жаннет.
— Красивое имя. — Он снова взглянул на ребенка. — Она очень
мила.
— Спасибо, Herr General. — Она подняла на него глаза. — А у
вас есть дети?
— Двое.
— Наверное, тяжело жить вдали от них.
— Да, очень.
— А от жены?
— И это тоже, — признался он. Неожиданно он почувствовал себя
неловко и повернулся, чтобы уйти. — Ну хорошо, спокойной ночи.
Минут через десять, после того как он вернулся к себе и снова лег, она вошла
к нему в комнату. Он сел.
— Да?
— Включите свет, — попросила она. — Хочу, чтобы вы меня
видели.
Он включил лампу около кровати. На ней была длинная белая ночная рубашка,
волосы рассыпаны по плечам.
— Посмотрите на меня, — тихо сказала она, стягивая рубашку с
одного плеча.
У него перехватило дыхание при виде груди, полной, упругой, с соском,
напоминающим ягоду клубники. Она продолжала стягивать рубашку, обнажив
вторую грудь. Его глаза, не отрываясь, следили за ее руками, которые
неторопливо опускали рубашку ниже, к талии, потом еще ниже, и нот он уже
видит плоский мягкий живот... последний резкий рывок через широкие бедра — и
рубашка лежит на полу у ее ног. Теперь он видел ее всю — и темные курчавые
волосы на лобке, и длинные стройные ноги.
Она подошла к кровати и сдернула с него простыню. Потом потянула за шнурок
пижамных брюк и высвободила член. Взглянув ему в глаза, она встала на колени
около кровати, осторожным движением оттянула кожу, обнажая головку члена, и
обняла ее губами. Он почувствовал быстрые легкие прикосновения ее языка.
Неожиданно рука Анны сжалась. Она опять взглянула на него и властно сказала.
— Не кончайте пока.
Говорить он не мог. Только кивнул. Она снова склонилась над ним.
— Я скажу когда, — прошептала она.
Когда через полтора месяца генерал уезжал в Париж, Анна с ребенком ехала
вместе с ним.
Вольфганг молча подписал последний документ и взглянул на Мориса.
— Как будто все, — сказал он.
— С технической точки зрения да, — ответил тот. — Но есть
другие проблемы.
Бреннер молча смотрел на него.
— Разрешение на жительство во Франции она получила при правительстве
Петена. Вполне вероятно, что его теперь аннулируют.
— Почему? Это же постоянное разрешение, дающее ей статус перемещенного
лица. Она даже училась в Сорбонне до войны. Ее дочь родилась во Франции до
оккупации.
— Нередки случаи, когда разрешение отбирают у тех, кого подозревают в
сотрудничестве с немцами. В Париже полно людей, которые знают о ваших
отношениях.
Генерал спросил:
— Что можно сделать?
— Я думал об этом, но никакого окончательного решения не нашел. Лучше
всего получить французское гражданство.
— Черт! — Бреннер встал. — Что же делать? — Он прошел к
буфету и налил себе еще водки.
Морис повернулся и взглянул на Анну. Пока Вольфганг подписывал бумаги, она
молча сидела и вязала. Она подняла голову от спиц и встретилась с ним
взглядом. Какое-то время они смотрели друг на друга, потом женщина опустила
глаза и снова принялась за вязание.
Вольфганг выпил водку, налил еще и вернулся к дивану.
— Наверное, и пытаться не стоит. Придется продать все компании.
— Сейчас вы за них ничего не получите, — заметил Морис. — У
французов нет денег. Пройдет лет пять, все вернется в норму, вот тогда они
будут что-то стоить.
— Пять лет, — сказал Вольфганг. — А где мы все, черт побери,
будем через пять лет?
— Если нас не будет в живых, все это не будет иметь значения, —
сказал Морис. — Но если выживем...
— Если они лишат Анну вида на жительство, мы так или иначе потеряем все. Они заберут компании.
— Что ж, придется рискнуть, — бросил Морис.
— Если я выйду замуж за француза, — тихо сказала Анна, не поднимая
головы от вязания, — я автоматически стану французской гражданкой.
Вольфганг какое-то время смотрел на нее, потом повернулся к Морису.
— Это правда?
Морис утвердительно кивнул.
— Тогда найдите кого-нибудь, кому можно доверять, и Анна выйдет за него
замуж.
Морис показал на бумаги.
— Я не знаю никого, кому можно было бы все это доверить. А вы?
Вольфганг взглянул на бумаги, потом на француза.
— Вы не женаты... Морис покачал головой.
— Слишком опасно. Кругом полно сторонников де Голля, они мне не
доверяют. В конце концов, я до сих пор не перебрался через Ла-Манш.
— Но они поверили вашей легенде, приняли ту информацию, которую вы им
передали, и ваше объяснение, что вы находились в подполье, чтобы помогать
им.
— Верно. Но это пока шла война. А теперь начнут задавать вопросы.
— Уверен, ваш дядя положит конец всем разговорам, — сказал
Вольфганг.
— Мой дядя умер четыре месяца назад.
— И кто же теперь маркиз де ла Бовиль?
— Нет такого. Он умер, не передав титула.
— Что будет с его собственностью?
— Отойдет государству. Если не появится кто-нибудь, способный заплатить
огромный налог на наследство. Кто-то из семьи, разумеется.
— Как вы думаете, найдется такой человек? Морис отрицательно покачал
головой.
— Кроме меня, никого не осталось. Если бы мой отец, его брат, был жив,
он унаследовал бы титул. Теперь все уйдет: титул, собственность — абсолютно
все.
Вольфганг продолжал допрос.
— Если вы заплатите налог, то сможете претендовать на титул?
Морис задумался.
— Если государство примет деньги, очевидно, да.
— Сколько надо заплатить?
Много. Миллионов пять франков. Точно никто не знает. В государственных
бумагах не разберешься. Вольфганг возбужденно вскочил.
— Дайте мне подумать.
Морис и Анна наблюдали, как Бреннер ходит по комнате. Наконец он остановился
перед Морисом.
— Если эти компании станут частью наследства, законна ли будет
собственность на них?
— Безусловно, — ответил Морис. — Никто не отважится ставить
под сомнение платежеспособность моего дяди и его верность Франции. Что и
говорить, он был одним из тех немногих, кто рискнул остаться во Франции и не
признать правительство Петена. Даже вишисты не осмелились его тронуть, хотя,
по сути дела, он жил в этой своей загородной резиденции, как в тюрьме.
Вольфганг удовлетворенно улыбнулся.
— Тогда все наши проблемы решены. Вы женитесь на Анне. Я дам вам деньги
для уплаты налога и получения титула. Потом компании станут частью
наследуемого имущества — и полный порядок. — Он взял свою рюмку и одним
глотком опорожнил ее. — Нарекаю тебя маркизом де ла Бовиль, —
сказал он, легонько касаясь плеча Мориса.
Морис взглянул мимо него на Анну. Ему показалось, что он заметил легкую
улыбку на ее губах, но она по-прежнему смотрела вниз, и спицы мелькали в ее
руках. Он запомнил ату загадочную улыбку с их первой встречи в Париже осенью
1940 года.
Он поднялся по ступенькам, ведущим к двери небольшого дома, зажатого среди
огромных жилых домов, и нажал кнопку звонка.
Горничная в фартучке открыла дверь и вопросительно посмотрела на него.
— Мсье?
Вынув из кармана визитную карточку, он протянул ее девушке.
— У меня назначена встреча с генералом фон Бреннером.
Она взглянула на карточку.
— Entrez, мсье.
Он прошел за ней в дом и ждал в холле, пока она ходила докладывать.
Огляделся по сторонам. Стены голые, по более темным квадратам на обоях
видно, где раньше висели картины. У него мелькнула мысль: интересно, какую
это невезучую французскую семью выкинули в одночасье на улицу, чтобы
освободить апартаменты для прусских завоевателей? И куда делись картины со
стен — удалось ли хозяевам забрать их с собой, или они теперь украшают дом
генерала в Германии?
Он услышал шаги у себя за спиной и обернулся. Солдат в форме сержанта
вермахта поднял руку в нацистском приветствии.
— Хайль Гитлер! Морис тоже поднял руку.
— Зиг хайль!
— Генерал примет вас через несколько минут. — Швебель открыл
дверь. — Не будете ли вы так любезны подождать в гостиной?
— Avec plaisir. — Морис вошел в комнату, и дверь за ним закрылась.
Обстановка гостиной полностью сохранилась, как, впрочем, и картины. В камине
горел слабый огонь.
Он подошел к камину и протянул руки к огню. Даже сейчас, ранней осенью,
когда в Париже обычно тепло, во влажном воздухе чувствовалась прохлада,
принесенная с севера. Французы считали, что и в этом виноваты немцы.
Он услышал, как открылась дверь, и повернулся, ожидая увидеть генерала. В
дверях стояла высокая молодая женщина. Темные волосы аккуратно зачесаны
назад. Простая прическа подчеркивала высокие скулы и большие темные глаза.
На ней было дорогое темное платье, красиво облегавшее ее крупное тело и
одновременно скрадывавшее полноту.
— Мсье де ла Бовиль? — спросила она по-французски. Он кивнул.
Она подошла к нему.
— Я Анна Поярская. Генерал просил меня побыть с вами, чтобы вы не
скучали. Возможно, он задержится дольше, чем ожидал. Хотите кофе, может
быть, что-нибудь выпьете?
— Если можно, кофе.
— Хотите что-нибудь сладк
...Закладка в соц.сетях
