Жанр: Любовные романы
Возвращение в Чарлстон
...nbsp;Представь себе, не помню. Это так грустно. Когда твои дети делают или
говорят что-то необычное, ты уверена, что никогда этого не забудешь. И почти
всегда забываешь.
Гарден подбросила угля в огонь.
— Что мне делать с мамой, тетя Элизабет? Элизабет фыркнула:
— Да, это уже трудности дочери. Может достаться такая мать, как твоя.
Ну что ж, она написала, что хочет видеть вас с Элен. Сейчас Рождество.
Думаю, тебе придется пойти.
— Меня это беспокоит. Она чего-то хочет, я знаю. После того как я вышла
замуж, в каждом письме ей было что-то нужно от меня. Даже не представляю,
что ей надо на этот раз.
— Завтра узнаешь. Не ломай над этим голову сейчас... Наверху уже все
стихло. Будем доставать подарки?
Гарден поколебалась. Она достала сигарету, закурила и с притворным
равнодушием произнесла:
— Тетя Элизабет, а вы любили Гарри Фицпатрика?
— А я все думала — когда же ты спросишь меня о Гарри? Да, я была
влюблена в него — то, что нынешняя молодежь называет
безумно влюблена
. В
этом есть элемент безумия.
— Почему же вы не вышли за него замуж? Элен Лемуан говорила мне, что
Гарри хотел на вас жениться.
Элизабет улыбнулась:
— Элен написала, что очень ревновала его ко мне. Я ей верю и понимаю
ее. Я тоже ее ревную, потому что ей принадлежала та часть Гарри, которой не
было у меня.
— Но почему вы не вышли за него замуж?
— Знаешь, Гарден, для того, чтобы не выйти замуж, всегда больше причин,
чем для того, чтобы выйти. Одна из них возраст. Гарри был на семь лет моложе
меня. За время нашего знакомства я успела стать бабушкой. Он утверждал, что
это не имеет значения, и был прав. Но для меня это имело значение. Он был
такой обаятельный. Вокруг него всегда вились женщины.
Гарден была поражена. Она никогда не считала Элизабет трусихой.
— Но возраст был только предлогом, — продолжала Элизабет. —
На самом деле у Гарри был соперник, и этот соперник победил.
Гарден попыталась представить себе не одного, а двух поклонников. И не
смогла. Однако она ни на секунду не усомнилась в словах тетушки.
— Кто же он был? — спросила она.
— Это был не он, это была я сама. Мы с Чарлстоном. Я многое пережила в
жизни, испытала страх и преодолела его. Я была сама себе хозяйка. Мне не
нужно было выходить замуж за Гарри или за кого-то другого, чтобы стать
личностью. И я любила Чарлстон. И сейчас люблю. Люблю каждый кирпич и каждый
камень на мостовой. Люблю его порядок, предсказуемость и надежность. Мне
нравится сознавать, что я составная часть того мира, который все еще ценит
любовь к ближнему. Я люблю его красоту. Я много путешествовала по Европе, но
никогда не видела места красивее Чарлстона. Я люблю бухту и океан, болота и
сосновые леса. Когда я уезжала, мне не хватало его запахов, деревья без
шалей из испанского мха казались мне озябшими. Нет, я поступила правильно.
Как бы я ни любила Гарри, а я очень любила его, я никогда не сомневалась,
что поступила правильно.
— Но вы отпустили Трэдда. Вы сами отправили его отсюда. Чарлстон ведь
был и его домом.
— И был ему слишком тесен. Он был в Чарлстоне как взаперти. У него было
воображение, интерес к жизни, и он хотел учиться. Если бы он не уехал, то,
что украшает и обогащает мою жизнь, погубило бы его. Для некоторых людей
жизнь в Чарлстоне оказывается слишком легкой. Чарлстон не дает им
возможности проверить себя, построить свою жизнь. Я ждала, что он вернется,
и он действительно уже возвращался, но корабль потерпел крушение. Чарлстонцы
всегда возвращаются. Как ты, Гарден. Нет места лучше своего дома.
Гарден окинула взглядом свою гостиную, мебель, рождественские украшения,
повешенные с помощью дочки.
Да, — почувствовала она, — я
действительно вернулась домой
.
Гарден тихо спускалась по лестнице.
— Как рождественский ангел, — прошептала она. Лицо ее светилось
любовью.
Раздался приглушенный хлопок. Элизабет с гордостью показала завернутую в
салфетку пробку от шампанского.
— Ну вот, теперь мы можем отпраздновать день рождения по-
взрослому, — сказала она. — К старости я стала недолюбливать
кексы.
Вдруг Гарден заплакала.
— Я... мне... извините меня... — рыдала она. Элизабет разлила
вино.
— Выпей-ка, — сказала она. — От этого жизнь не сделается
лучше, но хоть будет выглядеть такой.
Когда Гарден успокоилась, Элизабет спросила, не хочет ли она поговорить о
том, что ее беспокоит.
— Это все шампанское, — ответила Гарден. — Оно напомнило мне
об отмене сухого закона и об Эстер. — Она рассказала о новом платье,
купленном для их первого свидания с Джоном, и о том, какой для нее был удар,
когда Джон сказал, что уезжает. — Мне его так не хватает! Каждый раз,
как выхожу во двор завернуть покупку, жду, что он окажется там. Но его нет.
Элизабет медленно пила вино и старыми, мудрыми глазами смотрела на
заплаканное лицо Гарден.
— Ты любишь его? — спросила она.
— Должно быть, да. Если бы не любила, не скучала бы так.
Элизабет поставила бокал.
— Глупости. Я считала тебя умнее. Ты просто долго была отрезана от
мира. Ты одинока. Ты молодая, здоровая, нормальная женщина, и тебе нужен
мужчина. Джон — первый, кто тебе подвернулся. Это не любовь, это голод.
— Это не так, тетя Элизабет, правда, не так. Мне нравится быть рядом с
ним, разговаривать, смотреть, как он работает. Он любое дело старается
сделать как можно лучше и так любит работать! И он даже не пытался затащить
меня в постель.
— Ты меня пугаешь. У него, должно быть, какие-то отклонения.
— Ничего подобного!
— Откуда ты знаешь? Что ты вообще о нем знаешь? Гарден была вынуждена
признать, что не знает решительно ничего.
— Когда он возвращается? — спросила Элизабет.
— На Новый год.
— Так вот, как только он появится, скажи, что его хочет видеть твоя
старая тетушка Элизабет. Я не спасла тебя от одного неудачного замужества,
но на этот раз не намерена молча смотреть на это.
— Но, тетя Элизабет, сейчас речь о замужестве не идет. Если вы ему что-
то скажете, это будет ужасно!
— Ха! Гарден, ты просто дурочка. Так или иначе, речь всегда идет о
замужестве. И потом, я не собираюсь ему ничего рассказывать, а вот он мне
много чего расскажет, можешь не сомневаться. Уж я об этом позабочусь. —
Элизабет встала. — А теперь займемся подарками.
Гарден принесла спрятанные пакеты и свертки.
— Господи, а это что такое? — удивилась Элизабет, когда Гарден
достала из коробки пупса. — У него же во рту дырка.
— Это для бутылочки, видите? Наливаете туда воду, и кукла ее пьет. А
потом мочит пеленки.
— Какой кошмар! — отозвалась Элизабет.
— Это последний писк моды. Элен уже давно у меня просила. Мне пришлось
чуть ли не отнимать ее у какой-то дамы. Эта кукла была последней в магазине.
Элизабет засмеялась:
— Ты об этом скоро пожалеешь. Интересно, что еще выдумают. Скоро куклы
начнут какать и срыгивать, тогда они будут совсем как настоящие младенцы.
— Тетя Элизабет, ну что вы говорите! И имейте в виду, я вижу вас
насквозь. — Она поцеловала морщинистую шею тетушки.
Элизабет похлопала Гарден по руке:
— Могла бы хоть притвориться. Мне было бы приятно. Ну вот, а я дарю
Элен Оборвашку Энн и книгу сказок. Ей понравится. Она сможет выдирать волосы
у куклы и страницы из книги.
— Здравствуй, мама, с Рождеством. Элен, это твоя бабушка. Поздравь ее с
праздником.
Маргарет со слезами обняла Элен и Гарден.
— Я так рада видеть вас, — рыдала она. Гарден высвободилась из
объятий матери.
— Элен, давай поднимемся по этой лесенке. Смотри, как она идет все
кругом и кругом, смешно, правда? Мама, ты напугаешь Элен, — прошептала
она, обернувшись к Маргарет. — Перестань.
Маргарет шла за ними, жалобно всхлипывая. На диване в гостиной лежала целая
гора коробок, завернутых в яркую красную и зеленую бумагу.
— Красные для Элен, — сказала Маргарет, — а зеленые для тебя,
Гарден. Элен, ты умеешь различать цвета? Знаешь, какой из них красный? Все
красные коробки твои. Можешь их открыть.
Элен побежала через всю комнату к дивану. Маргарет в слезах смотрела на
Гарден.
— Она такая красивая! Я просто ненавижу себя за то, что не хотела ее
знать. Прости, пожалуйста. Я знаю, ты не хочешь меня видеть. Конечно, я
понимаю. Но свое последнее Рождество мне так хотелось провести с дочерью и
внучкой. Другого у меня не будет.
— Не знаю, что и думать, — сказала Гарден в тот вечер
Элизабет. — Мама говорит, что у нее уже было три сердечных приступа, и
доктор боится, что следующий может оказаться последним. Не знаю, верить или
нет Мне совсем не хочется быть такой гадкой, но в маме есть что-то, что
поднимает во мне самые худшие чувства. Представляете, в доме ужасно холодно.
Занзи в конце концов ушла. Столько лет обслуживала маму, готовила, убирала
этот огромный дом и вдруг уехала жить с семьей племянника. Мне пришлось
самой возиться на кухне, чтобы приготовить ей поесть. Она даже не умеет
открыть консервную банку.
— Маргарет пригласила тебя, чтобы ты приготовила обед? —
заинтересовалась Элизабет. — Да, видно, у нее и правда отчаянное
положение. Ну что ж, что заслужила, то и получила.
— Нет, тетя Элизабет, это не смешно. Она хочет, чтобы я и Элен жили с
ней.
— И что ты ответила?
— Сказала — нет. Я там через два дня сойду с ума. Но мне придется найти
ей какую-то прислугу.
— И оплачивать. Маргарет известная скряга. Я удивилась, что она сделала
вам с Элен подарки. Что она подарила?
— Вещи с чердака. Но оберточная бумага совсем новая. — Гарден
одолел смех. — Сама не понимаю, почему смеюсь, — сказала
она. — Она была такая жалкая. — Гарден снова засмеялась, в каком-
то шоке. Перед ее глазами опять встала та сцена, когда Маргарет выгнала ее.
Она слишком долго сдерживалась, и это оказалось чрезмерным для ее неокрепших
нервов. И теперь ей было никак не успокоиться, она могла только смеяться или
плакать. Гарден заходилась в судорожных приступах смеха, пока Элизабет не
поднесла ей к носу нашатырь и не привела ее в чувство.
100
Гарден никак не могла придумать способ заманить Джона Хендрикса к Элизабет.
Это так беспокоило ее, что, когда он второго января появился в магазине, она
заговорила прежде, чем он успел закончить свои поздравления с Новым годом:
— В субботу я приглашена на чай к своей двоюродной бабушке. Хотите
пойти? — выпалила она одним духом. Потом вспомнила выдуманный ею
предлог: — У нее есть интересное серебро. Не Эстер Бейтман, но вам может
быть любопытно взглянуть.
— С большим удовольствием, — ответил Джон. Гарден перевела дух:
— Как вы провели Рождество?
— Было много снега. А вы?
— Много красного и зеленого. Я как раз собиралась пить чай. Хотите
чашечку?
— Нет, Гарден, спасибо. Мне надо на базу. Прибережем чай до субботы. Я
заскочил только, чтобы оставить это.
Это
оказалось бутылкой шампанского.
— Я подумал, что мы можем, как китайцы, отпраздновать Новый год позже,
чем остальные.
— С удовольствием, — отозвалась Гарден и дала ему адрес Элизабет.
Принимая Джона Хендрикса, Элизабет весьма напоминала вдовствующую-герцогиню-за-
чаем. Гарден никогда не видела ее такой внушительной и готова была просто
убить.
Элизабет моментально выяснила, что Джону тридцать шесть лет, он окончил
Аннаполис в 1923 году, родился на ферме в Нью-Хемпшире, у него три сестры и
два брата, родители живы и он никогда не был женат.
Элизабет действовала искусно, но не стала тратить время на уловки. Закончив допрос, она улыбнулась:
— И могу спорить, все зубы свои. Джон громко расхохотался:
— И привит от оспы. И даже ем оладьи
Уитис
. Элизабет вопросительно
подняла брови.
— Это из новой радиопередачи, — объяснила Гарден. —
Называется
Джек Армстронг, настоящий американский парень
.
Элизабет засмеялась и принялась горячо обсуждать с Джоном мировую политику,
в которой Гарден мало что понимала. У нее было так много дел в магазине, что
не оставалось времени даже почитать
Таймс
. Она знала имена Гитлера и
Муссолини, но Салазар, Дольфус, Стависки были ей незнакомы. Да это и не
имело значения. Было совершенно ясно, что Джон и Элизабет понравились друг
другу.
Когда они вышли от Элизабет, Джон повернул не к парадной, а к задней двери.
— Можно мне посмотреть и ваш дом тоже? — спросил он. — Я уже
посетил одного важного члена семьи, теперь мне хотелось бы познакомиться с
Элен.
— Откуда вы...
— Мне сказала Паула Кинг. Что вы живете здесь, что у вас есть маленькая
дочка, что вы вдова.
— На самом деле я разведена.
— Неважно. Главное, вы не замужем.
— А что еще рассказала Паула?
— Я больше ни о чем не спрашивал. Я не такой дотошный, как ваша
тетушка. Вот это женщина! Теперь я знаю, как чувствует себя рыба, когда из
нее делают филе.
— Извините, Джон.
— Извинить? Ни за что! Она просто чудо. Я, кажется, влюбился в нее. Но
выпить сейчас не отказался бы. Так вы пригласите меня к себе или нет?
В камине горели красные угли. На низеньком столике перед диваном стояла ваза
с красными камелиями.
— У вас талант создавать оазисы, — тихо сказал Джон.
— Ну как? — спросила Гарден тетю.
— Хватай его, — ответила Элизабет. — По сравнению с ним Мэн —
пустое место.
После этого дня Гарден встречалась с Джоном Хендриксом каждую субботу. Как-
то само собой установилось, что суббота их день. Он отправлялся с ней на
аукционы и азартно торговался.
— Накиньте, — громко шептал он, когда начинался горячий торг за
какую-то вещь. Он так тщательно изучал выставляемые на продажу предметы, что
продавец терял красноречие, описывая их. Через месяц он стал брать с собой
лупу, чтобы еще лучше все рассмотреть. Джон уверял, что давно так не
веселился. Через три месяца он разбирался во всем не хуже Гарден. Через
шесть во всех сомнительных случаях она полагалась на его мнение.
После торгов они возвращались к Гарден выпить и побыть с Элен. Джон всегда
находил что-то для ее кукольного дома. Гарден ворчала, что он портит
ребенка. Джон отвечал, что среди его знакомых очень мало дам, которых можно
испортить десятицентовым подарком. Он всегда торжественно вручал свой
подарок, когда Гарден, приняв ванну и переодевшись, спускалась вниз. Элен
начала сама говорить им, чтобы не сидели дома и почаще куда-нибудь ходили.
— Из этой девчушки наверняка выйдет отличный политик, — сказал
Джон. — Она уже сейчас охотно берет взятки.
Они отправлялись куда-нибудь поужинать — обычно ели спагетти, — а потом
в кино, если в офицерском клубе на базе не было танцев. Репертуар менялся
каждую неделю, и многие фильмы им хотелось посмотреть. Поэтому они решили
добавить к своему расписанию воскресный утренний сеанс. Потом стало
совершенно очевидно, что Джону разумнее оставаться обедать у Гарден, чем
провожать ее домой, а потом отправляться на базу. Джон открыл свою тайну: он
любил готовить. Гарден скрыла свою: она терпеть не могла кухню.
Это было единственное, что она скрыла. Но она никогда не рассказывала о
себе. У них было так много других тем для разговора — аукционы, кино,
быстрый рост Элен, последний кулинарный шедевр Джона, забавные случаи с
покупателями. Не было смысла жаловаться, что каждый день, кроме выходных,
Гарден приходится в обеденный перерыв ходить к матери, что Маргарет не в
состоянии ужиться с прислугой и что все это отнимает много денег, времени и
сил.
Джон, в отличие от Элизабет, не задавал вопросов о прошлом.
Зато вопрос возник у Гарден. И беспокоил ее все больше и больше. В День
Труда они отправились на Фолли Бич; было очень жарко и душно — похоже,
приближалась гроза. Когда их машину подняли на паром, боязнь высоты
пробудила в Гарден отчаянное безрассудство.
— Джон, — почти выкрикнула она тоненьким голоском, — мне
обязательно надо знать, почему вы никогда даже не поцелуете меня на
прощание. Со мной что-то не в порядке? Или с вами?
Вместо ответа он крепко обнял ее и поцеловал. Это был прекрасный ответ на
все вопросы. С ними обоими все было в полном порядке.
Едва они сошли с парома, началась гроза. Молнии одна за другой били в океан.
Джон схватил Гарден за руку.
— Скорее в машину! — крикнул он, пытаясь перекричать раскаты
грома. — Через пять минут на дороге будет пробка.
Они первыми выехали на насыпь, которая вела через низину в город.
Грохот дождя по крыше оглушал. Они не могли разговаривать и поэтому всю
дорогу домой распевали:
Какая бурная погода
.
Джон остановил машину перед домом Элизабет. Дождь немного поутих, но все еще
лил довольно сильно.
— Это не может продолжаться долго, — сказал Джон. — Давайте
выкурим по сигарете и подождем, пока он перестанет.
Гарден положила голову ему на плечо и подставила губы.
Джон коснулся ее губ кончиком пальца:
— Нет, Гарден. Мы уже не школьники. Это не для нас. Если я вас поцелую,
то не смогу остановиться на этом. А я не думаю, что вы этого хотите. Вы
слишком чисты и утонченны.
Именно этого Гарден и хотела больше всего, со всей страстью своей натуры. Но
она ответила:
— Вы правы, Джон, — и, выпрямившись, села рядом с ним. Ни за что
на свете она не хотела бы поколебать его веру в ее чистоту.
Но через месяц ей пришлось сделать это. Гарден позвонила Джону на службу.
Раньше она никогда этого не делала.
— Мне надо с вами поговорить, — сказала она. — Вы можете
вечером прийти к тете Элизабет?
— Конечно. Я могу прийти прямо сейчас, если хотите. — Странные
металлические нотки в голосе Гарден испугали его.
— Я была бы очень благодарна. — Гарден повесила трубку.
По дороге в город Джон превысил все ограничения скорости.
Она сидела в библиотеке с Элизабет. Когда Джон вошел, Элизабет вышла.
Проходя мимо, она на мгновение сжала его руку. Ее тонкое, благородное лицо
походило на маску смерти. Гарден казалась изваянной из мрамора. Она смотрела
прямо перед собой, вокруг глаз лежали черные тени. Это было единственное
световое пятно на ее лице. Джон подошел к Гарден, но она протянула вперед
руку, отстранив его.
— Нет, не надо, — сказала она. — Сядьте вон там, у стола, и
прочтите эти вырезки.
Они были из нью-йоркских газет, с первого по четырнадцатое октября.
—
Суд века
...
Тайны будуара всплывают на поверхность
...
Горничная
рассказывает о веселых пирушках
...
Потрясающие истории
...
Обязательно ли
быть достойной женщиной, чтобы быть достойной матерью?
— кричали заголовки.
Джон просмотрел все статьи.
— Я не понимаю, — сказал он. — Это истории о Глории
Вандербильдт. Зачем они вам, Гарден?
Гарден хрипло рассмеялась:
— Это подарок. Прислали из Нью-Йорка. Я читала о деле Гауптмана. Ну, вы
знаете, о похищении ребенка Линдбергов. Но мне кажется, ни одна чарлстонская
газета даже не упомянула об этом процессе. Зато все они будут писать обо
мне. Это только начало. Я знаю. И знаю, кто прислал мне эти вырезки. Видите
ли, ребенка Вандербильдтов забирает у матери тетка, у которой очень много
денег. Мать бедна, и у нее плохая репутация. Так случится и с Элен. Только
это сделает ее бабушка, не тетя. А моя репутация уже известна газетчикам.
Это будет для них праздником. Джон, я должна рассказать вам о себе. Я не то,
что вы думаете...
— Гарден! — Он встал и подошел к ней.
— Нет, стойте. Дайте мне сказать. Я должна рассказать вам. Я не хочу,
чтобы вы узнали это от какого-то репортера. Или из газеты, да еще с
фотографиями. Мне нужно рассказать вам правду.
— Замолчите, Гарден. — Джон под руки поднял ее с кресла.
— Нет! — Гарден попыталась освободиться, но он одной рукой обнял
ее за талию и крепко прижал к себе. Другой рукой он прижимал к своему плечу
ее голову.
— Послушайте, — тихо сказал Джон ей на ухо, — не надо ничего
рассказывать. Я знаю о разводе, о показаниях свидетелей, о том, что писали
газеты. И это не имеет никакого значения. Вы должны понять: что там правда,
что ложь — не имеет значения. Я здесь. Я с вами. И мы будем сражаться с
вашей свекровью вместе. Она не выиграет. Мы не позволим. Держитесь за меня,
Гарден. Я буду вашей защитой. Я не позволю причинить вам вред.
Руки Гарден обвились вокруг него.
— О Джон, — вздохнула она, — мне так стыдно за то, что я
сделала.
— Это было давно, — успокоил он ее. — Теперь это уже не имеет
значения.
— Я так боюсь.
— Не надо. Бояться нечего.
— Не отпускайте меня, Джон.
— Нет, нет, я здесь, с вами.
— Я так боюсь.
— Больше не надо бояться.
Голова Гарден тяжело опустилась ему на плечо, а руки безвольно скользнули
вниз. Она потеряла сознание. Джон отнес ее на диван, уложил на подушки и
пошел искать Элизабет.
— Насколько плохо обстоит дело? — спросил он.
— Хуже некуда. Бабка влиятельна, безжалостна и, возможно, психически
ненормальна.
— Что же будет? Что мы можем сделать? Элизабет коснулась руки Джона:
— Мы можем только поддерживать Гарден. Она не должна проиграть эту
войну нервов. Я не знаю, что может случиться. Полагаю, многое будет зависеть
от того, какое решение примет суд в Нью-Йорке. Просто невероятно, что
ребенка Вандербильдтов могут забрать у матери, создать прецедент. Право
матери священно.
Одиннадцатого ноября судья вынес решение по делу Вандербильдтов — против
матери.
На этот раз не было ни полицейских, ни агентов в широкополых шляпах. Самый
заурядный клочок обычной бумаги, принесенный безработным учителем, который
был рад заработать три доллара, вручив повестку в суд.
Он пришел за четыре дня до Рождества; магазин был переполнен покупателями, и
он так выделялся среди них, словно был в светящемся костюме. Гарден подошла
к нему.
— Думаю, вы ищете меня, — сказала она. — Как раз в эти дни я
вас и ожидала. — Она была абсолютно спокойна.
Это спокойствие охватило ее с того момента, как было вынесено решение по
делу Вандербильдтов. Гарден словно отгородилась от окружающего мира. Она
продолжала работать, играть с Элен, разговаривать, улыбаться, даже смеяться.
Но была словно на расстоянии от всего.
— Ты меня беспокоишь, — сказала Элизабет.
— Извините, — ответила Гарден. — Мне бы не хотелось, чтобы вы
волновались. Я, правда, больше не расстраиваюсь. Глупо было так расстроиться
из-за вырезок. Я всегда знала, что Вики не успокоится. Мне не так больно,
как вы думаете, тетя Элизабет. Я же вам говорила: я научилась не доверять
счастью.
Повестка предписывала ей явиться в девять часов утра 12 января 1935 года к
судье Джилберту Треверсу, зал 237, в помещении окружного суда. Красивое
старое здание стояло наискосок от церкви Святого Михаила. Сидя в зале суда,
Гарден считала удары колокола на башне.
Логан Генри настаивал, чтобы она оделась соответствующим образом, поэтому
Элизабет повела Гарден по магазинам.
— Твои шелковые платья, дорогая, чрезвычайно привлекательны, а это нам
не годится. Даже старый судья сообразит, что в этих расцветках и складочках
есть что-то необычное. Ты должна выглядеть очень по-американски.
Сейчас на Гарден было серое шерстяное платье. Подол юбки в складку всего на
девять дюймов не доставал до земли. У платья был белый воротник и манжеты и
мелкие черные пуговки от ворота до подола. Скромная черная фетровая шляпка и
белые перчатки.
Черт побери, — подумала Элизабет, увидев Гарден в то утро, — она
все-таки потрясающе хороша. Как я ни старалась, эти волосы и глаза ничем не
приглушить
. Элизабет сидела рядом с Гар
...Закладка в соц.сетях
