Жанр: Любовные романы
Возвращение в Чарлстон
... по очереди переехали полдюжины грузовиков.
Тетя Элизабет, я собираюсь устроить себе настоящие каникулы.
— Ты их заслужила. За целый год ни одного выходного.
— За шестнадцать месяцев. Последнее время я уже дни считала. Новый
товар может подождать недельку-другую. Опять придется покупать дешевые вещи,
а это так обидно, когда хочется приобрести что-нибудь по-настоящему хорошее.
Ну ничего, во время каникул постараюсь вызвать в себе прилив энтузиазма.
Надо бы снять коттедж возле пляжа. Элен очень нравился пляж в Антибе.
Интересно, что с ней будет, когда она увидит пляж с песком, а не с галькой.
Ошалеет от радости. Купаться еще рано, так что можно снять дом совсем
дешево.
— Не думаю, что ты захочешь увезти Элен. Она сегодня получила письмо.
Приглашение на день рождения.
Гарден уронила руки:
— Что? Слава Богу!
Ей хотелось заплакать, заплясать, упасть на колени. Наконец открывается так
сурово захлопнутая дверь.
— Это всего лишь начало, — предупредила ее Элизабет. — Все
знают, что Элен уже почти четыре. Именно в этом возрасте девочки и мальчики
начинают ходить друг к другу в гости. Она не останется в стороне. Чарлстон
не наказывает детей. Но для тебя, возможно, ничего не изменится. Во всяком
случае, пока.
Гарден счастливо улыбалась сквозь слезы:
— Это не имеет значения. У меня есть работа. Элен — вот что самое
главное. Когда этот день рождения? Нужно купить ей новое платье. И туфельки.
Элизабет тоже смахнула слезы. Когда она заговорила, по голосу нельзя было
догадаться, как ей жаль свою племянницу.
— В
Примроуз шоп
большая распродажа, — сказала она. — А
если ты хочешь на пляж, так у меня есть дом на острове Салливан. Я давным-
давно отдала его Кэтрин и ее детям, но могу позволить тебе воспользоваться
им. Им он до лета не понадобится. Кэтрин никогда не меняет привычного уклада
жизни: ей и в голову не приходит, что теперь, когда ее младшему ребенку под
тридцать, она уже не связана со школьным расписанием. Не понимаю, откуда у
меня взялась такая безмозглая дочь.
Гарден засмеялась:
— Вы слишком торопите время, тетя Элизабет. Мы же учились с Ребеккой в
одном классе, помните? До тридцати нам еще почти три года... Я лучше не
поеду в ваш дом, хотя и очень благодарна за предложение.
Старые, мудрые глаза Элизабет остановились на ней.
— У тебя все еще неприятности с моим внуком?
— Нет, не неприятности. Мэн ужасно милый. Он иногда заходит в магазин,
вот и все. Нам особо не о чем говорить, и от этого возникает неловкость.
Если я поеду в ваш дом, могут быть лишние сложности.
— Ты всегда нравилась ему, Гарден.
— Ерунда. Ему приходилось присматривать за мной, потому что папа и
Стюарт умерли.
— Это ты так говоришь. Но мы-то обе знаем, как было на самом деле.
Выйти замуж за Мэна — не худший вариант.
Гарден едва не вышла из терпения:
— И это мне говорите вы! Вы-то больше не вышли замуж. Почему же вы
думаете, что я не смогу жить одна?
— Да, тебе действительно нужно отдохнуть, — хмыкнула
Элизабет. — Ты рассуждаешь как типичный представитель семейства
Трэддов.
97
Гарден сняла маленький коттедж на Фолли-Бич. Фолли был маленьким островком к
западу от Чарлстона, тогда как более фешенебельные острова Салливан и Айл-
Палмз лежали к востоку от города. На Фолли был павильон и три ресторана, но
Гарден была далека от них и от толпы, которая собиралась там даже не в
дачный сезон.
Она убрала привезенные с собой съестные припасы, втащила в дом мешок угля
для кухонной плиты и лед для холодильника, заправила керосином лампы,
распаковала книги, которые собиралась прочитать, и распечатала дорогую
бутылку бургундского. Про бутлегера, у которого она раздобыла эту бутылку,
говорили, что он доставляет вино из Франции, а не с чьего-то заднего двора.
По узкому деревянному настилу Гарден прошла от дома до вершины песчаной
дюны. Внизу перед ее глазами расстилались пустынный пляж и сверкающий океан.
Только что начался отлив, и высокие, с белыми гребнями волны шумно набегали
на песок. Сильный бриз играл полями широкополой шляпы Гарден и развевал
длинные широкие рукава ее блузки. Она повернулась лицом к солнцу и облизнула
ставшие солеными губы.
— Какое блаженство! — крикнула она, сорвала с головы шляпу и
подбросила ее в воздух. Шляпа плавно опустилась на песок и покатилась, как
обруч, распугав по дороге дюжину куликов. — Вот как стану вся в
веснушках! — крикнула она, сбегая по ступенькам на песок.
День уже клонился к вечеру, и все же минут через десять она почувствовала,
как защипало нос и щеки. Ее кожа уже пятнадцать лет не была под прямыми
солнечными лучами.
Она повернула назад. Не хотелось проводить отпуск, мучаясь от солнечных
ожогов. Возвращаясь, она аккуратно ставила ноги в оставленные ею же следы на
песке. Она чувствовала себя настоящим Робинзоном Крузо, с той только
разницей, что у нее имелось достаточно еды, а к тому же с полдюжины романов.
Возле коттеджа Гарден выудила из воды свою намокшую шляпу. Она еще
пригодится, если захочется выйти из дома днем.
После обеда она начала читать. Это оказался
Табачный путь
, который стал
такой сенсацией на Юге, что его было почти невозможно купить в книжном
магазине. Уже после первых глав Гарден поняла почему. Ей не хотелось мрачных
впечатлений, к тому же ее уже давно трудно было чем-то шокировать, поэтому
она отложила эту книгу в сторону и принялась за
Потерянный горизонт
. Очень
скоро она была полностью захвачена волшебным очарованием Шангри-Ла.
Впервые услышав доносившуюся откуда-то музыку, она решила, что это плод ее
воображения, естественный аккомпанемент к волшебной красоте истории, которую
она читает. Потом она поняла, что это джаз. Она отложила книгу и вышла в
темноту, на веранду, чтобы лучше слышать. Джаз был очень хороший. Гарден
удивилась, что в павильоне играет такой хороший музыкант и что музыка
доносится так издалека.
Было время отлива, и волны едва слышно шуршали, набегая на берег, словно
вторя звукам пианино. Гарден долго сидела и слушала. Эта мелодия волны и
безграничное, усыпанное звездами небо словно уносили ее в Шангри-Ла.
Гарден прекрасно провела эти дни. Она была совсем одна — никаких планов и
расписаний, никому не надо отчитываться, она и не мечтала о таком. По утрам,
когда ее будило солнце, она отправлялась в долгие прогулки по влажному
прибрежному песку, смотрела, как солнце поднимается над океаном. В это время
шляпа была ей не нужна, и волосы свободно летели по ветру.
Возвратившись в коттедж, она почувствовала себя голодной как волк. Жаркое
время она проводила на веранде — читала в гамаке или просто размышляла,
вспоминала.
Она часто думала об Антибе. Какой контраст между тем пляжем и этим! Она
признавалась себе, что ей не хватает прислуги. Не хватает богатства. Не
хватает кафтанов, в которых можно выйти на солнце, и Конни, которая их
создает, а также шкафов и комодов, набитых одеждой и изящным шелковым
бельем. Брюки и блузки, которые она купила для этой недели на пляже, были
самые обыкновенные, из довольно грубой материи, и она никак не могла забыть,
как много было у нее раньше красивых, ярких пляжных пижам.
Средиземное море было спокойнее Атлантики, и вода здесь была не лазурная, а
серо-коричневая. Коттедж очень скромный, кровать не слишком удобная, на полу
хрустел занесенный ветром песок. Стряпня самая примитивная, а на топившейся
углем плите и она не всегда удавалась. Гарден питалась подгоревшей яичницей,
сырыми гамбургерами и множеством бутербродов с арахисовым маслом.
И все же она была довольна. Она написала Элен Лемуан, доложила, что жизнь в
целом вполне удовлетворительна. Письмо не было длинным. Элен и так знает,
как складывается ее жизнь. Они с Элизабет регулярно переписываются. Иногда
Элизабет спрашивала значение какого-нибудь слова, которого не было в ее англо-
французском словаре.
К вечеру, когда солнце постепенно приобретало пурпурно-алый цвет, Гарден
снова выходила на пляж. В эти часы она думала о Скае, прощалась с ним. Она
больше не анализировала прожитые с ним годы, не гадала, что сделала не так и
что еще можно было сделать, чтобы они остались вместе. Она уже достаточно
долго мучила себя этими мыслями. Теперь она старалась смотреть на свою жизнь
и замужество как на спектакль или книгу. Она видела двоих людей, которые
хотели жить совсем по-разному. Скаю все время нужно было что-то новое, какие-
то перемены, яркие впечатления. А ей, как сразу поняла Элен, хотелось стать
добропорядочной мещанкой. Никто не виноват — ни Скай, с его неугомонностью,
ни Гарден, с ее попытками пустить корни и удержать его на месте.
Его больше нет. Умер. Она плакала о нем, о полном оцепенении могилы, о его
навсегда прекратившихся странствиях. И отпустила его.
По вечерам доносившаяся издалека музыка, казалось, облегчала ее горе и
продолжала звучать у нее в голове, когда она погружалась в глубокий,
освежающий сон.
Через неделю она покрылась легким загаром, на носу высыпали многочисленные
веснушки. Теперь она была готова вернуться в магазин, к череде аукционов и
терпеливо ждать, когда Чарлстон согласится снова принять ее. Здесь были
корни — и ее, и Элен. Она достаточно бродила по свету, достаточно повидала,
достаточно гонялась за счастьем — всего этого хватило бы и на пятерых.
— На пляже было чудесно, — доложила она Элизабет, вернувшись
домой. — Я не видела ни одной живой души, кроме старика, собиравшего
выброшенные морем куски дерева. Я оставляла на песке следы, совсем как
Робинзон Крузо, у меня даже был свой Пятница, правда я его ни разу не
видела. Он играл на пианино, я каждый вечер слушала концерты.
— Ну конечно! Я совсем забыла, что он там будет. Ты слушала лучшие
концерты, чем предполагаешь. Это был Джордж Гершвин.
— Тот самый Джордж Гершвин?
— А сколько же их может быть? Он пишет оперу по пьесе Дю Боза Хейворда.
— Вашего друга Дю Боза Хейворда? Из Поэтического общества? Который был
так мил с Пегги? Он написал пьесу? Вы мне не говорили.
— Но Гарден, я же послала тебе книгу, — удивленно посмотрела на
нее Элизабет. — Сначала, в двадцать пятом году, Дю Боз написал книгу.
Потом Дороти, его жена, сделала из нее пьесу. Ее поставили на Бродвее, она
стала гвоздем сезона. Странно, что ты не слышала о ней даже в Европе.
Гарден не могла сказать, что в это время находилась в клинике, в кокаиновой
горячке.
— Я пропустила ее, — сказала она.
— Мне, признаться, кажется, что ты не так уж много и пропустила. Я
очень люблю Дю Боза и восхищаюсь его поэзией, но все его романы о
чернокожих. Эта пьеса,
Порги
, она написана о Козле Сэмми, помнишь, тот
безногий нищий, который приставал к прохожим на углу у городской ратуши?
Гарден помнила этого маленького негра. У него не было ног по колени, и он
всегда сидел на маленькой тележке, запряженной белым козлом. Она никогда не
ходила по той стороне улицы, потому что на него было так грустно смотреть и
потому что у нее никогда не было денег, чтобы положить ему в миску.
— Он никогда ни к кому не приставал. Да его там больше и нет. Я каждый
день прохожу мимо этого угла, когда иду на работу, и ни разу его не видела.
— Теперь, когда Дю Боз сделал его таким знаменитым, он, наверно, купил
себе лимузин. Подумать только, написать оперу про Сэмми Смолза! Почему не
про Френсиса или Джона Колхауна? А кроме того, Козел приставал к прохожим.
Он пытался выхватить кулек с кексами прямо у меня из рук... Что ты фыркаешь?
— Я вспомнила Вики в то время, когда она увлекалась искусством. Она
вечно приглашала к себе на виллу художников, писателей, музыкантов. Изо всех
сил пыталась познакомиться с Хемингуэем, Пикассо и Скоттом Фицджеральдом,
когда они были в Антибе. Но ей приходилось довольствоваться третьеразрядными
любителями дармовщинки. Если бы она знала, что Джордж Гершвин в Чарлстоне,
тут же вышвырнула бы бедных монахов из Барони.
— Я бы не стала поминать дьявола. А вдруг услышит?
— Прошел почти год, тетя Элизабет. Если бы могла, она бы уже что-нибудь
сделала. Я думаю, мы в безопасности.
Через неделю
Лоукантри трежерс
был наполнен добычей с аукционов и готов к
открытию. В этот день Гарден пожалела, что так легкомысленно отбросила
возможность угрозы со стороны Вики. Она мысленно назвала себя дурой.
— Да, я миссис Харрис, — ответила она вошедшему в магазин
коренастому мужчине в темном костюме. Он выглядел в точности как те люди из
ФБР.
— Я детектив, миссис Харрис. Мы разыскиваем вас уже два года. — Он
положил свое удостоверение на стол перед собой.
Гарден не видела лица мужчины — его скрывали широкие поля темной шляпы. О
чем он говорит? Вики же знает, где ее найти. Что она могла натворить два
года назад?
— Это насчет духов.
— Духов? Это вы о чем?
— Понимаете, их не могли доставить. Это французские духи. Компания,
которая их производит, наняла кого-то искать вас во Франции, и они выяснили,
что вы уехали в Штаты. Поэтому компания наняла нас и...
— Люсьен! — вскрикнула Гарден.
— Мэм?
— Мой старый друг. Он обещал, что я буду получать эти духи до конца
жизни. Я, кажется, сейчас расплачусь.
Нет, лучше запою. По-французски. Про маленькую белую уточку.
Детектив с беспокойством стал пятиться к двери.
— Там, — сказал он, — сверток у меня в машине.
— Я пойду заберу его. Скорей. В конце концов, я ждала этой посылки
целых два года.
Через час Гарден подняла голову на звон колокольчика и увидела Джона
Хендрикса. Он глубоко втянул в себя воздух.
— Как вкусно здесь пахнет, — сказал он. — Вы получили мою
открытку?
— Гарден, дорогая, почему бы вам не сделать, как я, и не закрыть свой
магазин на лето? Покупателей все равно нет, только прохожие, которые хотят
хоть ненадолго спрятаться в тень. А на Чалмерс-стрит даже их нет.
— У меня есть вы, Джордж.
— Я старый надоеда. Прихожу, сижу в тени вашей смоковницы, как
ветхозаветный патриарх, и пью ваш ветхозаветный чай со льдом. Пожалуй, я
принесу кустик мяты из своего сада и посажу вон там, у водосточной трубы.
— Это было бы чудесно. — Гарден, полузакрыв глаза, прислушивалась
к шуршанию листьев и звону колоколов церкви Святого Михаила, отбивавших
время. Четыре часа. Сегодня он уже не придет, слишком поздно. Она не могла
признаться Джорджу Бенджамену, что не закрывает магазин из-за Джона
Хендрикса, — он приходил два раза в неделю. Даже себе она не хотела в
этом признаваться.
Но это было так. Из-за Хендрикса она купила старый холодильник и каждый день
брала из развозящего лед фургона по десять фунтов льда. И металлическую
садовую мебель она тоже купила на аукционе из-за него. В маленьком тенистом
дворике было так хорошо летом; теперь там было на чем сидеть, потягивая
холодное питье из высокого стакана. После месяца визитов Джон уже не делал
вид, что приходит навещать серебряную вазу. Он снимал шляпу, как только
входил в магазин, а если не было покупателей, то и пиджак, с облегчением
вздыхал и говорил:
— Привет!
Задний дворик он называл оазисом. Так его и стали называть все.
— Я почти весь день провела в оазисе, — говорила Гарден, когда
Элизабет спрашивала, как идут дела.
— Можно, я приведу в оазис своего друга? — время от времени
спрашивала Верити Эмерсон.
Бывшая учительница Гарден по английскому языку совершенно случайно зашла в
магазин в июне. Она понятия не имела, что Гарден вернулась в Чарлстон.
— Меня не было здесь два года, — объяснила она. — Умер мой
отец, и я уехала домой к матери помочь разобраться с его делами. Хотела там
остаться, даже начала работать в школе, в Лоуэлле. Но поняла, что скучаю по
Чарлстону. Мисс Мак-Би сказала, что будет рада принять меня снова, и вот я
тут.
Гарден с изумлением поняла, что с тех пор, когда мисс Эмерсон была ее
учительницей и кумиром, прошло десять лет. Так много — и так мало. Эшли-холл
с его порядком и дисциплиной казался частью такого отдаленного прошлого,
которое нельзя измерить временем.
Мисс Эмерсон настояла, чтобы Гарден называла ее Верити. Сначала Гарден
запиналась, называя учительницу по имени, потом поняла, что ее бывший идол
тоже человек, и с радостью приняла предложенную ей дружбу.
Верити Эмерсон снимала дом на Куин-стрит, всего в квартале от магазина. Раз
в неделю она заглядывала к Гарден и получала приглашение в оазис. Она всегда
приносила что-нибудь вкусное к чаю, которым угощала ее Гарден. Иногда она
приводила с собой кого-то из друзей, писателей и артистов, живших колонией
на Куин-стрит.
Почти каждый день кто-то из знакомых заходил к Гарден поговорить. А иногда,
несмотря на пророчества Джорджа Бенджамена, забредали случайные покупатели.
Дома Элен без умолку рассказывала о своих друзьях. Теперь Белва каждый день
водила ее на Бэттери играть возле пушки, на зеленой лужайке под дубами. Элен
была дитя Чарлстона. Она теперь называла Гарден
мама
вместо
мамми
,
клянчила арахисовые лепешки, знала наизусть песни всех уличных торговцев и
выбегала на улицу за бесплатной пробой каждый раз, когда мимо проходила
продавщица клубники.
Когда кончилось лето и чарлстонцы вернулись в город с гор и пляжей, Гарден
пригласили петь в хоре церкви Святого Михаила.
— Какое христианское всепрощение, — насмешливо сказала она
Элизабет, но в душе была очень довольна. Она любила петь в хоре, любила
разучивать партию альта и сливать ее с другими, любила торжественность
церковной службы и тот покой, который она оставляла в сердце. Кое-кто, в
основном женщины, все еще не желали признавать ее и в присутствии Гарден
отводили глаза в сторону. Но большинство разговаривали с ней так, словно
ничего не случилось.
— В моей почте пока нет приглашений на день рождения, — сказала
Гарден. — У меня, похоже, испытательный срок. — Она криво
улыбнулась. И все же ей стало легче. Она чувствовала себя почти непобедимой.
Конец лета означал, что Джордж Бенджамен снова открыл свой магазин, а Верити
Эмерсон начала занятия в школе.
— Теперь я смогу заняться стульями в оазисе, — объявил Джон. Он
был в рабочей рубашке и брюках и держал в руках коробку, из которой извлек
проволочную щетку, краску, кисть и несколько бутылок пива. — А
покупателям, если они спросят, скажите, что я местный дворник. — Он
ухмыльнулся. — Я все лето просто бесился, глядя на эту ржавую мебель.
На флоте ржавчина — первый враг. — Он поставил пиво в холодильник и
радостно пообещал заменить его чем-нибудь поинтереснее, как только будет
подписана отмена сухого закона.
— Во всяком случае, пиво вам, пьяницам, президент Рузвельт дал сразу
после выборов, — сказала Гарден.
— Потому-то мы, пьяницы, и голосовали за него, — согласился
Джон. — Этот человек — просто гений. — Он сидел, скрестив ноги,
прямо на кирпичной брусчатке и яростно отдирал ржавчину от ножки стула, что-
то насвистывая сквозь зубы.
Джон Хендрикс занимался мебелью всю долгую и теплую чарлстонскую осень. Он
приходил по крайней мере один, а иногда и два раза в неделю. Когда в
магазине были посетители, он отдавал Гарден честь и со словами
сторож,
мэм
, проходил к задней двери. Она замечательно справлялась с душившим ее
смехом, даже когда какая-то молодая дама сказала своей спутнице:
— Странно. Он так похож на командира моего Джерри.
В магазине теперь бывало гораздо больше покупателей, чем летом, но настоящий
сезон еще не начался. До Рождества было еще далеко. Когда магазин пустел,
Гарден выходила во двор. Она открывала дверь, видела Джона, и сердце ее
приятно и пугающе замирало. Он всегда поднимал голову, с улыбкой смотрел на
нее, и сердце замирало снова. Гарден давным-давно решила, что Паула права:
эти глаза на таком загорелом лице действительно убийственно-синие. Они были
окружены глубокими морщинами, которые превращались в бледные полоски, когда
он не щурился и не улыбался.
Пока Джон работал, они мирно беседовали. Гарден рассказывала о последнем
аукционе, о своих покупках, о вещах, которые хотела купить, но не купила, о
том, что говорят другие антиквары.
Джон жаловался, что застрял на берегу и занимается бумажной работой,
рассказывал о местах, где побывал.
Казалось, он побывал везде. Но больше всего любил Японию и Средиземноморье.
Гарден не говорила, что знакома со Средиземноморьем, но не так, как он, с
борта корабля, а с берега. По молчаливому соглашению они никогда не говорили
о себе. Рассказы Джона касались истории или были описаниями разных мест.
Личные нотки звучали, только когда он упоминал о своих вкусах. Что касается
Гарден, она словно и не существовала вне роли антиквара. Ни ребенка, ни мужа
— живого или мертвого — никакого прошлого.
Их дружба была удивительно сдержанной и осторожной. Гарден говорила себе,
что именно это ей и нравится. Это не налагало никаких обязательств. Не
заставляло думать о своих чувствах. Даже не давало права думать о них
вообще. В разговорах с Паулой она никогда не упоминала Джона. И уверяла
себя, будто рада, что и Паула никогда о нем не заговаривает.
Перед самым Днем Благодарения Джон сделал последний мазок, и мебель была
готова.
— На следующей неделе начинается рождественская торговля, — сказал
он, — но вы должны мне кое-что пообещать.
— Что именно? Хотите получить Эстер в награду за труды?
— Почти. Сухой закон отменят со дня на день, и у меня уже приготовлена
бутылочка легального шампанского. В тот день, когда его отменят, я принесу
ее сюда, и мы выпьем за Эстер.
Гарден согласилась. Позже она сообразила, что Джон Хендрикс попросил о
первом свидании.
Отмена!
— кричали заголовки газет пятого декабря. В этот день Гарден
открыла магазин на час позже. Она купила себе шелковое платье, одно из тех,
что рекламировались в газетах. Это было первое платье, купленное с тех пор,
как она покинула Европу, и стоило оно два доллара девяносто пять центов.
— Да, это не Фортюни, — сказала она зеркалу в примерочной, —
но оно новое. — Она скатала платье, которое сняла, и сунула его в
сумочку. Она уже два года носила не снимая это и другие платья Фортюни, и
они все еще выглядели как новые. Но Джон уже видел все по нескольку раз. Она
не укорачивала только белую тунику, приберегая ее для первого похода в
гости. Она была уверена, что ждать приглашения уже недолго. Она может
подождать. Жизнь складывается не так уж плохо.
— Потрясающе, — сказала Гарден, передавая вазу Джону.
Он сделал большой глоток.
— Это точно, — согласился он. — Серебро придает шампанскому какой-то особенный вкус.
Он протянул ей вазу. Их пальцы соприкоснулись, и Гарден быстро взглянула на Джона — есть ли реакция?
— Завтра я уезжаю в отпуск, — сказал он. — Буду встречать
Рождество с семьей.
— С днем рождения, мама. Дашь мне еще кусок кекса?
— Можно мне... — хором поправили Гарден и Элизабет.
— Можно мне еще кусок кекса? — спросила Элен.
— Нет, нельзя, — ответила Гарден. — Ты и так уже съела два. К
тому же тебе давно пора спать. Санта Клаус не придет, если ты не уснешь.
Элен мысленно взвесила: с одной стороны, удовольствие остаться, с другой —
заманчивая перспектива получения рождественских подарков. Она нахмурила лоб
и сморщила носик. Потом, решившись, поцеловала на прощание Гарден и Элизабет
и отправилась в постель.
— А ты мне подоткнешь одеяло? — донесся с лестницы жалобный
голосок.
— Я уже подоткнула. И почитала. И дала попить. И поцеловала. А ты
пришла просить еще кекса. Сейчас же отправляйся спать, не то завтра получишь
от Санта Клауса только розги и уголь. — Она покачала головой. —
Интересно, они все такие? — спросила она Элизабет.
— Даже хуже, — отозвалась та. — Однажды, когда Трэдду было
восемь лет, я обнаружила его на крыше. Он собирался взять в плен Санта
Клауса и отобрать у него все подарки.
— И что же вы сделали?
Несколько мгновений Элизабет смотрела на огонь в камине.
—&
...Поділитися у соцмережах
