Жанр: Любовные романы
Возвращение в Чарлстон
...ние,
где была моя контора, когда я управляла своей компанией. Там нужно только
хорошенько убрать, и у Элен будет где играть в дождливые дни. Что ты об этом
думаешь?
— Я хочу платить за аренду.
— Я этого просто потребую.
— Пойдем посмотрим прямо сейчас.
— Иди сама. Я все это видела уже сто раз. Лучше выпью чашечку чаю в
тишине, пока не проснулась Элен. Ты не должна была учить этого ребенка
разговаривать.
К середине октября каретный сарай был вычищен, туда провели электричество,
водопровод и канализацию. К этому времени суд закончился. Гарден была
разведена, а репортеры наконец исчезли.
— Теперь я начну приобретать вещи для дома и магазина, — объявила
она. — Я могу пока все складывать в игровой Элен.
Мистер Бенджамен был в ярости. Игровая была святилищем для Эльфова комода, и
он никому не позволял приближаться к нему. Каждое воскресенье, когда его
собственный магазин был закрыт, мистер Бенджамен проводил целый день,
любовно и терпеливо слой за слоем снимая грязь и жир при помощи теплой воды,
мыла и скипидара.
— Ну, хорошо, я найду другое место, — согласилась Гарден.
В городе сдавалось внаем множество помещений. Главной проблемой было
покинуть дом Элизабет и встретить любопытные взгляды там, снаружи. Гарден
сознательно не читала газет, но знала, что о суде писали несколько недель.
— Я боюсь, — призналась она тете.
— Если ты не преодолеешь это сейчас, то будешь бояться всю жизнь.
Агент по продаже недвижимости изо всех сил старался быть тактичным. Он
перебрал весь список сдаваемых в аренду помещений, каждый раз уверяя Гарден,
что это ей не понравится, потому что слишком маленькое, а то слишком
большое... слишком темное... слишком светлое...
— Мистер Смит, я понимаю ваши проблемы, — сказала Гарден. Она была
очень бледна. — Мне не хотят сдавать помещение, так ведь?
— Мне очень жаль, миссис Харрис...
— Это не ваша вина, я понимаю.
Мистер Смит чувствовал себя очень неловко. Два дома из этого списка
принадлежали ему.
Интересно, правда ли все то, что рассказывают, —
думал он. — Она, несомненно, красавица. И если в том, что пишут газеты,
есть какая-то доля правды...
Может быть, если он сдаст ей дом на Черч-
стрит, она будет благодарна, а ему время от времени придется навещать ее,
чтобы посмотреть, как идут дела... Жена его убьет...
— Есть один вариант, но место не совсем удачное.
— Я нашла помещение под магазин, — объявила Гарден, вернувшись
домой. — Это бывшие конюшни, и грязно там просто невероятно, но позади
очаровательный дворик, вымощенный кирпичом, с прекрасным фиговым деревом.
Это на Чалмерс-стрит.
Элизабет посмотрела на улыбающееся лицо Гарден. В уголках глаз и возле носа
появились крошечные морщинки, но главный шаг был сделан. Она покинула
убежище.
В последующие недели морщинки становились глубже, по мере того как Гарден
сталкивалась с реальностью, с остракизмом и последствиями своей скандальной
известности. И все же она выдержала. Она была слишком занята.
Ее любимым занятием стало посещение деревенских аукционов. Иногда она
уезжала до рассвета, чтобы пораньше попасть в городок или на ферму, где
проводился аукцион, внимательно осмотреть до начала торгов все
выставляющееся на продажу. Она вела себя очень по-деловому: записывала в
блокнот, что хотела бы купить и цену, которую согласилась бы заплатить. Если
цена поднималась выше, она отступала, хотя и сердилась, что ей кто-то
препятствует.
Иногда покупки не помещались ни в автомобиль, ни на крышу. Тогда на
следующий день она брала у одного из друзей Метью грузовичок, укладывала в
корзинку еду и вместе с Элен отправлялась забирать свою добычу.
Гарден также частенько брала с собой Элен, отправляясь
на охоту
. Она
приезжала в поселки, оставшиеся в тех местах, где когда-то были большие
плантации, стучалась в двери, просила попить и внимательно осматривала
комнаты в поисках вещей, которые могли остаться от старых господских домов.
Улов бывал богатый. В этих местах когда-то было немало больших особняков. В
поездках Гарден всегда заводила новых друзей. Владельцы были рады отделаться
от
этого старья
и получить деньги на покупку новых вещей. Нередко она
возвращалась и набивала целый грузовик. Однажды она обнаружила почерневшую
высокую серебряную вазу, в которой хранили свиной жир. Гарден позвала
Джорджа Бенджамена.
— Я, кажется, что-то нашла. Вы поможете мне определить, что именно.
Он почистил дно вазы и заглянул в справочник фирменных знаков.
— Как вам это удается? Это же Эстер Бейтман. Гарден немедленно написала
Пегги, сообщив о том, что узнала от мистера Бенджамена: одним из лучших
английских ювелиров восемнадцатого века, работавших с серебром, была
женщина.
Пегги ответила, что так и должно быть и что их перевели в Исландию.
Я
сказала, что меня устроила бы даже Аляска, и все же, боюсь, Исландия — это
уж слишком. Но армия твердо решила построить здесь аэропорт
.
Вдруг совершенно неожиданно после многих месяцев неустанных трудов все
оказалось готово: вымыто, вычищено и расставлено по местам. Мистер Бенджамен
навел последний лоск на сверкающие дерево и медь Эльфова комода. Гарден
вымела из магазина последние клочки оберточной бумаги. Элен уложила
кукольные платья в корзинку для переезда в новый дом. Элизабет поставила
последнюю бутылку вина, сохранившуюся со времен, когда еще не действовал
сухой закон, в электрический холодильник.
— Какой замечательный сюрприз! — воскликнула Гарден, увидев
его. — Спасибо, тетя Элизабет. Я приглашаю вас на ужин, там мы ее и
откроем. — Она посмотрела на купленные ею продукты. — Америка
чудесная страна. Здесь даже я могу готовить.
У нее был консервированный суп, бисквит, арахисовое масло, яблочный соус и
даже последнее слово современной бакалеи — нарезанный хлеб.
— Королева всего, что здесь есть, — пробормотала она, оглядывая
большую комнату, занявшую весь первый этаж бывшего каретного сарая. Вместо
больших дверей теперь были окна, земляной пол был выложен кирпичом, натертым
воском до зеркального блеска.
Удачные приобретения на аукционах обеспечили ее красивой и прочной, хотя и
разностильной мебелью. Кресла и диван покрывали чехлы из бело-голубого
полосатого тика и подушки в красно-белую клетку. По полу были разбросаны
тканые коврики.
— Здесь светло и уютно, — одобрительно произнесла Элизабет.
— А к тому же все это дешевое и легко моется, — добавила Гарден.
Она была очень довольна результатами своих усилий. В комнате была
единственная дорогая вещь — стоявший перед камином медный котел. Над простой
сосновой каминной полкой висела картина Трэдда, изображающая церковь Святого
Михаила, ее одолжила Элизабет. Еще в комнате были полки с книгами,
радиоприемник и голубая глиняная ваза с яблоками.
Что еще человеку надо?
—
спросила себя Гарден и не решилась ответить. Она разожгла огонь в камине,
скомкав газету, в которой подробно описывалась свадьба Ская с юной графиней
де Вариньи.
В ту ночь Гарден спала в собственной кровати, в собственной комнате, в
собственном доме. Она уснула, мысленно повторяя слова Элизабет:
Я прожила
одна больше тридцати лет. И у меня нет никаких сомнений, что это лучше
всего
.
93
На следующий день Гарден открыла
Лоукантри трежерс
для покупателей.
Магазином она была довольна еще больше, чем своим домом. Комод стоял на
почетном месте — небольшом возвышении возле стены, огороженный бархатным
шнуром. Вокруг стояли пять разных столов, на которых разместились серебро и
фарфор; четыре кресла, пара диванчиков, высокий книжный шкаф с фарфором и
стеклом. У задней стены, около окна, выходящего во дворик, разместились
письменный стол эпохи королевы Анны и стул. В ящиках стола лежали
бухгалтерская книга, чековая книжка и коробка с деньгами. Недалеко от стола
была маленькая пузатая печка, а рядом медное ведерко с углем, чтобы
вскипятить чай в стоящем тут же чайнике. Гарден решила, что неплохо
предложить посетителям чашечку чаю, пока она упаковывает их покупки. На
подносе были приготовлены чашки с блюдцами, ложечки, конфеты, коробка
печенья, заварочный чайник, ситечко, полоскательница, кувшин с водой,
вазочка с сахаром и щипцы. Гарден уже несколько раз переставила все на
подносе, огорчаясь, что забыла принести из дома салфетки.
В четыре часа она угощала чаем Джорджа Бенджамена.
— За весь день ни разу даже дверь не открылась, — сказала она и
расплакалась.
Мистер Бенджамен похлопал ее по плечу:
— Мое дорогое дитя, ко мне тоже, бывает, по многу дней никто не
заглядывает, а мой магазин на Кинг-стрит. Приносите с собой книгу и читайте.
Я прочитал по крайней мере тысячу. По правде говоря, меня иногда даже
сердит, когда кто-то приходит и мешает читать... Нет, я вижу, эта мысль вас
не радует. Подождите... Я придумал. Гарден, пожалуйста, не плачьте. Я знаю,
что нужно делать.
Гарден смотрела на него, все еще шмыгая носом, но уже без слез.
— Мы обратимся в газету, — сказал мистер Бенджамен.
— В газету? Да я их просто ненавижу, эти чертовы газеты!
Мистер Бенджамен был шокирован. Он был джентльменом и прожил на свете
шестьдесят четыре года, но никогда не слышал, чтобы леди ругалась.
Гарден возмущенно глядела на него:
— Как такое могло прийти вам в голову? Эти газетчики устроили охоту на
меня, отравили мне жизнь. Не хочу иметь с ними никаких дел.
— Да, конечно. Я понимаю. А вот вы, Гарден, не понимаете. Они придут
сюда не беседовать с вами. Они придут посмотреть на работу Томаса Эльфа.
Гарден подумала.
— Боюсь, вы слишком наивны, Джордж. Они не смогут удержаться от
искушения перемыть косточки заклейменной обществом женщине. Грех привлекает
читателей гораздо сильнее, чем наука.
— Только не в том случае, если я поговорю с издателем. Он мой хороший
друг. Я поведу себя осторожно и не скажу ему, что здесь есть, пока он не
согласится на мои условия. Что скажете, Гарден? Чалмерс-стрит очень далеко
от центра.
— Дайте мне подумать.
Через неделю Гарден прислала ему записку:
Подумала. Согласна
.
За всю неделю у нее был только один посетитель, человек, с которым она когда-
то была знакома. Он женился на девушке, которая тоже училась в Эшли-холл и
была двумя годами старше Гарден. Она улыбнулась ему особенно любезно, потому
что не могла вспомнить ни его имени, ни имени его жены. Он тоже улыбнулся и
в грубых выражениях предложил свои услуги, чтобы скрасить ее одиночество.
— Если вы сейчас же не уйдете, я ударю вас кочергой! — закричала
Гарден.
— Не надо игр, детка. Я же знаю, что ты до смерти хочешь этого. —
Его рука потянулась к змейке на брюках.
Гарден сунула кочергу в печку.
— Только достань, тотчас прижгу, — пообещала она. Дверь за ним
закрылась, и Гарден охватила дрожь.
Теперь она боялась оставаться одна. Магазин стоял в отдалении от соседних
домов, и на улице почти не было народа. Лучше уж газетная шумиха, чем страх.
Она преувеличенно весело заявила Элизабет, что посетители пойдут к ней хотя
бы для того, чтобы взглянуть на ту самую Гарден Харрис. Прекрасно, она
сообщит, где ее можно найти. Пусть глядят, сколько хотят, лишь бы избавиться
от чувства одиночества и беззащитности.
Публикации в прессе были такими, как обещал Джордж Бенджамен.
Фотографировали магазин, комод, открытый ящик с ярлыком Эльфа. О самой же
Гарден упомянули лишь как о Г. Харрис, владелице
Лоукантри трежерс
.
После того как появились эти статьи, колокольчик над входной дверью много
дней звонил не переставая. Большинству посетителей хотелось посмотреть на
Гарден. Упомянутое в газете имя
Г. Харрис
никого не обмануло. Они смотрели
и перешептывались. Но и покупали. Кое-кто даже действительно заинтересовался
комодом Эльфа. Было немало таких, кто решил, что кое-что из увиденного в
магазине
прекрасно встанет в тот угол возле двери
, или
как раз под цвет
моих занавесок
. Гарден исписала целую страницу своей конторской книги и
внимательно изучила объявления об аукционах. К сожалению, все они
проводились по субботам, а она не могла оставить магазин.
К февралю бум закончился и начали появляться серьезные покупатели:
представители музеев, крупных коллекционеров, больших нью-йоркских
аукционов. Когда Гарден спросили о цене, она назвала самую высокую, какую
смогла придумать:
— Пятьдесят тысяч долларов.
Человек из Уимлингтона, штат Делавер, был, похоже, готов заплатить такую
сумму, и у нее замерло сердце.
Она получила так много запросов по почте, что заказала специальную карточку
с информацией о комоде Томаса Эльфа, изображением ярлыка самого комода, а
также указанием его размеров. Это обошлось ей в двенадцать долларов, и она
подняла цену на комод до семидесяти пяти тысяч.
— Мне нужно так много марок, чтобы отвечать на все эти письма, —
объяснила она свои действия Джорджу Бенджамену. Он подумал, что никогда не
слышал ничего смешнее.
Большая часть почты состояла из официальных писем на гладкой, плотной
бумаге, но попадались и послания явно эксцентрических личностей. Одно
оказалось просто заметкой о комоде, выдранной из
Нью-Йорк таймс
. На
фотографии зелеными чернилами было нацарапано:
Сколько?
Гарден отправила карточку по указанному на конверте адресу, а сам конверт
вместе с газетой выбросила в мусорную корзину.
Ей и в голову не пришло прочитать, что написано на обороте. Если бы она
перевернула вырезку, то прочитала бы, что Скай и его новая жена погибли в
автомобильной катастрофе. Он мчался по извилистой горной дороге на слишком
высокой скорости.
— Было много покупателей? — Элизабет кивнула на таз с горячей
водой, куда Гарден опустила ноги.
— Не так много, как хотелось бы. Мне нравится, когда много народу. Нет,
работы было немного, но меня вывели из себя. Расскажу после радиопередачи.
Жизнь Гарден приобрела хотя и напряженный, но по большей части приятный
ритм. Она вставала в семь утра, пила кофе и варила кашу себе и Элен. В
восемь тридцать приходила Белва, няня Элен, а Гарден принимала ванну и
одевалась. Она уже почти привыкла делать это самостоятельно, но иногда
оказывалось, что оторвана пуговка или не выглажена блузка, и Гарден с тоской
вспоминала Коринну, завтрак в постели и приготовленную для нее теплую,
ароматную ванну.
В девять Гарден шла в магазин, подметала, вытирала пыль и в десять открывала
его. В два тридцать она вешала на дверь табличку
Закрыто на обед
и шла
обедать к Элизабет. Потом возвращалась в магазин в три тридцать и работала
до шести. Шла домой, отпускала Белву, готовила ужин для Элен и играла с ней
до семи, когда девочке пора было ложиться спать. После этого готовила ужин
для себя, ела, прибирала на кухне и садилась отдохнуть с чашкой кофе и
сигаретой. Около восьми к ней присоединялась Элизабет, и до восьми
пятнадцати они слушали по радио передачу
Эмос и Энди
.
Часов до девяти они разговаривали, потом Элизабет возвращалась к себе, а
Гарден читала, стирала какие-то мелочи, мыла голову или слушала радио. Оно
все еще удивляло ее. Всего несколько лет назад в ожидании новостей о полете
Линдберга она могла воспользоваться только наушниками.
— Хочешь послушать Кейт Смит? — спросила Элизабет.
— Не очень.
Элизабет выключила радио.
— Ну, а теперь расскажи, что же вывело тебя из себя.
— Да это все Чарлстон. Его люди. Из тех, кого я знаю, ни один не
появился в магазине. Все посетители либо моряки, либо туристы. Одно это
может разозлить. Но еще хуже, что когда я иду в магазин или возвращаюсь
домой, то словно делаюсь невидимой. Люди на Митинг-стрит глядят сквозь меня.
Сегодня Люси Смит прислала служанку спросить о супнице, которая стоит в
витрине. Служанку! Могла бы, по крайней мере, позвонить. Не обязательно же
говорить, кто звонит. Видимо, решила, что мой голос может ее заразить.
После вспышки Гарден Элизабет долго молчала.
— Нарушение правил всегда наказуемо, — тихо сказала она.
— Но это же было давно. Я теперь совсем другая. Ну хорошо, пусть
наказывают меня, но при чем тут Элен? Белва даже не может водить ее в парк.
Другие няни не позволяют детям играть с ней. Это жестоко. Ненавижу Чарлстон.
— Ты должна показать себя, Гарден. Ты не прожила здесь и полугода.
Подожди, со временем они привыкнут.
— Не верю. Зачем им это? Я всю жизнь проживу с клеймом. И Элен тоже.
Это ужасно.
— Они привыкнут и примут тебя, потому что ты из Чарлстона, а чарлстонцы
всегда заботятся о своих. Ты ничего не знаешь об этом городе, твоем доме.
Твоя дура мамаша никогда ничего не знала, кроме того, что это исключительно
замкнутое и разборчивое общество. Она никогда не умела отличить символ от
сущности.
Послушай меня, Гарден, я расскажу тебе о Чарлстоне. Когда началась
Гражданская война, да, да, Гражданская война, а не война между штатами или
война за независимость Юга. Когда брат поднимает оружие на брата, это
называется гражданской войной. Во всяком случае, в восемьсот шестьдесят
первом году этот город уже имел двухвековую историю и уже полтора века был
самым цивилизованным местом на этом континенте. Опера, драматический театр,
архитектура, сады, школы — у нас было и то, что необходимо для жизни, и то,
что ее украшает. Потому что мы были невероятно богаты. Если ты считаешь, что
твоя принчипесса и ее друзья ведут роскошный образ жизни, то представь себе
эту роскошь, умноженную на десять. Или на двадцать. Вот что такое был
Чарлстон. С одним существенным отличием. Он был по-настоящему цивилизованным
городом. Честь, долг, ответственность, внимание, уважение и самоуважение
были реальностью, а не просто словами. Положение обязывало.
Началась война, и богатство исчезло. Но не цивилизованность. Чарлстон был
достаточно небольшим городом, чтобы люди держались вместе, помогали друг
другу сохранить общепринятый образ жизни. Мы все друг друга знали, были
связаны родственными узами и узами дружбы; мы были мы, а оккупационная армия
— они. Я помню эти дни. Видит Бог, это было трудное время.
Но мы держались вместе и выстояли. Потому что никто не сдался. Не поддался
ни нищете, ни страху, ни такой заманчивой возможности — поступиться
принципами ради денег. Многие устали, были испуганы, даже голодны. И все же
сохранили честь и самоуважение. Потому что Чарлстон был все мы, и мы не
позволяли друг другу сдаваться.
И сейчас не позволяем. Нынешние времена гораздо легче. Газеты и журналы
скулят о депрессии; для нас это мало что значит. Наша депрессия не
прекращается с самого конца Гражданской войны. Для нас нет особой разницы,
разве что цены стали ниже, а это благо.
Тебя, Гарден, наказывают за то, что ты, чарлстонка, вела себя не так, как
должна была. Ты потеряла самоуважение. Ты не только нарушила правила
цивилизованного общества, но и делала это демонстративно. Не стану
утверждать, что чарлстонцы не пьют, не совершают измен. Но они не тычут
других людей в свои грехи. Сдержанность и лицемерие — вещи разные.
Сдержанность, осторожность — это условность, которая позволяет людям быть
терпимыми друг к другу, не замечать чужих грехов, не осуждать других. Наш
город так мал! Мы все грешники, каждый по-своему. Но мы можем продолжать
жить вместе, заботиться друг о друге — до тех пор, пока пребываем в
неведении, мнимом или реальном, о грехах ближних.
Никто не может делать вид, что не знает о твоих грехах. По крайней мере,
некоторое время. Ты нанесла рану, которая еще должна зажить. Ты родом
отсюда, здесь твои родные, друзья, и они всеми силами будут защищать тебя от
чужаков. Цена, которую ты должна заплатить за всеобщую поддержку, —
всеобщее неодобрение нарушения общепринятых правил поведения.
Я уже, кажется, полночи читаю тебе лекцию. Мне показалось, что будет лучше,
если ты поймешь, почему с тобой так обращаются. Ты поняла? Помогло тебе хоть
немного мое длинное повествование?
Гарден пожала плечами:
— Понять я поняла. Но это мало помогло. Я по-прежнему ненавижу
Чарлстон.
— Значит, мне остается только надеяться, что это пройдет. Я рада, что
ты здесь, и мне бы очень не хотелось, чтобы ты уехала.
— Об этом не беспокойтесь, тетя Элизабет. Мне еще надо собраться с
силами, чтобы рискнуть отправиться куда-то без вашей помощи.
— Это смешно, но пока не буду спорить. Меня это устраивает. Спокойной
ночи, Гарден.
— Спокойной ночи... Тетя Элизабет, а как вы думаете, если я буду
держаться от греха подальше, они прекратят когда-нибудь свой бойкот?
— Не знаю, Гарден. Все мы люди. Уверена, все было бы проще, если бы ты
не была так красива. Иди спать. Уже поздно.
Описание Чарлстона, данное Элизабет, все-таки помогло, потому что у Гарден
появилась надежда на перемены к лучшему. Она была занята, но не настолько,
чтобы не ощущать своего одиночества. Иногда вечером, когда по радио
передавали знакомые песни, она не могла удержаться от слез.
Но на следующее утро Элен говорила что-то смешное, покупатель делал ей
комплимент по поводу цветов, украшающих магазин, Селия готовила на обед
красный рис, зная, что это любимое блюдо Гарден. И Гарден говорила себе, что
нечего хныкать.
Первого марта вместе со всеми матерями Америки Гарден поняла, что ей не на
что жаловаться. Был похищен ребенок Линдбергов. Об этом было страшно даже
думать и невозможно не думать.
Снова все говорили о Линдберге, Линдберге, Линдберге. Газеты, радио — на
всех углах, во всех магазинах, это имя было у всех на устах. Гарден помнила
торжества в Париже, и по сравнению с этим нынешнее горестное сочувствие
казалось еще трагичнее. Чарльз Линдберг. Он был так молод. Она помнила его
улыбку, когда толпа в Ле Бурже несла его на плечах. Ей казалось, что после
этого Линдберг как бы стал частью ее жизни, а она — его. Его трагедия была и
ее трагедией.
Она была рада, что Элен не привыкла гулять в парке, потому что не хотела
даже выпускать ее за порог. Не хотела уходить на работу. Ей хотелось не
спускать с Элен глаз ни днем, ни ночью.
Но нужно было работать, и это ее спасало. Хотя она и брала каждый день с
собой радиоприемник, чтобы слушать новости, но не могла проводить возле него
все время. Приходилось убирать, расставлять вещи, беседовать с посетителями,
демонстрировать комод Эльфа, объяснять, какая редкость ярлык с его именем,
рассказывать, как пройти к художественной галерее, старому форту,
гугенотской церкви и
какому-нибудь местечку, где можно хорошо провести
время
. Туристский сезон был в разгаре.
Гарден начала понимать, что жизнь должна продолжаться несмотря ни на что.
Пегги писала:
Это мальчик. Снова. Фрэнк. Я его обожаю
. Это напомнило
Гарден, что хорошее тоже может случаться и случается.
Однажды в магазин зашли две супружеские пары, как раз такие, какие описывал
Джордж Бенджамен. Гарден с удовольствием притворилась дурочкой, изображая
полное невежество по поводу двух диванчиков, и каждая пара после оживленных
перешептываний жен купила по диванчику. Это было особенно приятно, потому
что одну парочку она уже встречала. Они гостили у Вики в Саутхемптоне. И
теперь не узнали ее.
Она начала верить, что прошлое действительно позади, все меньше скучала по
Скаю и оставила всякую надежду, что он к ней вернется.
Гарден обратила внимание на образовавшуюся пустоту на месте диванчиков,
наняла жену одного моряка работать в магазине по воскресеньям, а сама снова
стала ездить по аукционам.
Она уже узнавала знакомые лица, и ее узнавали. Но не как героиню газетных
статей, а как антиквара, такого же, как они сами. Это было товарищество, с
поздравлениями, соперничеством, рассказами о клиентах и слухами о
предстоящих интересных аукционах. Гарден начала верить, что можно построить
жизнь заново, что не всегда она будет известна как Джаз-Золушка.
Когда двенадцатого мая был найден мертвый ребенок Линдбергов, Гарден
испытала мучительную жалость к родителям ребенка, не к себе. Теперь она
знала, что Ле Бурже и полет
Духа Сент-Луиса
лишь воспоминание, не больше.
Она не часть жизни Линдберга; у нее своя жизнь — отдельная и
самостоятельная.
Она рыдала, и эти слезы стали очищением. Из этой душевной бури она вышла
готовой принять реальную жизнь. Это была хорошая жизнь. У нее есть настоящий
дом, обо
...Поділитися у соцмережах
