Жанр: Любовные романы
Возвращение в Чарлстон
...ие было подписано на прошлой неделе. Люди танцевали на
улицах.
— Вот и прекрасно. Может быть, теперь и сахар будут продавать без
карточек.
Если на Маргарет конец Первой мировой войны не произвел особого впечатления,
то ликования Пегги хватило бы на всю семью. Ей написал Боб Ферстон. Он
сообщал, что вернется как только сможет, вероятно даже через месяц-другой.
От счастья Пегги стала великодушной. Ее уже всерьез не заботили ни
поступление в колледж, ни предстоящий дебют. Она была готова сделать все,
чего захочет от нее мать.
— На приеме в твою честь Гарден будет стоять в ряду встречающих. Это
поможет ей набраться светского опыта. Ты, разумеется, будешь в белом,
поэтому ей нужно будет надеть что-нибудь цветное... — Маргарет была
счастлива с головой окунуться во все эти сумасшедшие хлопоты: покупки,
списки гостей, меню, цветы, портнихи, расписание приемов. Праздник в честь
Пегги должен был состояться двадцать третьего декабря.
Гарден показывала всем в школе то место на руке, где был ожог, и
рассказывала, как Пэнси его заговорила. Еще она показывала свои амулеты-
ожерелья и рассказывала про плоский глаз. Девочки слушали, сладко замирая от
ужаса, и в результате Гарден приняли в ту компанию, которая в прошлом году
ее отвергала. Гарден радовалась своим новым друзьям, была счастлива, что
мать к ней наконец-то хорошо относится, и все это, вместе взятое, заслонило
от нее ее главное огорчение — то, что она взрослела.
В этом году сезон был особенно пышным и праздничным: чарлстонцы отмечали
конец войны и эпидемии. Что до Трэддов, то после первых суматошных недель в
городе впервые все трое были довольны.
Стюарту теперь нравились балы и приемы. Он больше не мучился тем, что не
служит в армии, а его тайная жизнь была сопряжена с таким риском, что он
имел все основания чувствовать себя настоящим мужчиной. Вид у него стал
лихой и франтоватый, это производило сильное впечатление на дебютанток и
ослепляло девушек помладше. А
серебряный призрак
Стюарта вызывал зависть у
всех мужчин, независимо от возраста. Так что теперь, завязывая узел на белом
галстуке, Стюарт насвистывал. Когда же он сопровождал какую-нибудь даму в
качестве официального кавалера, вид у него был весьма молодцеватый.
Пегги безучастно выдерживала череду приемов и вечеров, торопливые
переодевания в промежутках между ними, вежливые разговоры с очередным
ангажированным для нее на весь вечер кавалером и долгие часы, проведенные на
стуле у стены во время танцев, — к тому, что ее место именно там, все
уже привыкли.
А Гарден было безумно интересно заниматься взрослыми делами, ее восхищали
стопки приглашений на подносе у Маргарет, множество букетов, ожидающие
своего часа нарядные платья, коробка, полная длинных белых перчаток,
туалетная вода, пудра и горячие щипцы для завивки у мамы на туалетном
столике. А больше всего ее фантазию дразнило длинное платье, которое она
должна была надеть на прием, устраиваемый в честь Пегги. И слова Маргарет,
что через несколько лет она, Гарден, может рассчитывать на все то же самое.
Все то же самое — и даже больше.
Что до Маргарет, она была в своей стихии и сама это знала. Она была
очаровательна, со всеми любезна, и ей удалось расположить к себе многих из
тех, кто прежде считал ее не слишком приятной особой.
Она читала, или думала, что читает, жалость в глазах других матерей. Пегги,
безусловно, не имела успеха. Но Маргарет мысленно смеялась этим дамам в
лицо. Ничего, через четыре года Маргарет им покажет, она им всем покажет!
Гарден будет самой блистательной дебютанткой и выйдет замуж так, что весь
Чарлстон ахнет. А пока Маргарет скромно сидела рядом с другими пожилыми
дамами и разглядывала возможных будущих женихов. Кто из них достаточно хорош
для Гарден? А может быть, ее суженый еще не вернулся с войны, из-за океана?
Дебют Пегги и вправду не был блистательным. Да на это и не рассчитывали.
Прием был чинным и не требовал от дебютантки сверхусилий. Продержаться в
центре внимания ни на большом балу, ни даже на чайном Пегги бы просто не
смогла. Она не умела ни мило болтать о пустяках, ни кокетничать, и танцевала
она плохо. Так что прием был приемом гостей в прямом смысле этого слова: они
входили и медленно двигались вдоль ряда встречающих, то есть мимо Пегги и
членов ее семьи, обмениваясь приветствиями и недолго разговаривая с каждым.
Вновь прибывшие присоединялись к гостям, которые ели, пили и беседовали за
столом. А те через приличное время поднимались, чтобы освободить место для
следующей партии гостей, и совершали движение в обратную сторону; они снова
шли вдоль ряда встречающих, но теперь уже благодаря и прощаясь.
Стюарт, стоя между Пегги и Маргарет, наблюдал за происходящим. Он видел, как
мужчины украдкой выскальзывают на веранду возле холла, и догадывался, что
они добавляют себе в пунш кое-что покрепче.
Черт бы побрал этот
запрет, — думал он. — У нас праздник. Нужно пить шампанское, а не
эту отраву, да еще с оглядкой. К дьяволу, это дебют моей сестры. Все должны
веселиться. Полиция в зале не появится. И шампанское будет
.
Он выскользнул из ряда встречающих и сбежал по широким ступеням, кивками
приветствуя гостей, которые чинно и тоже в ряд стояли на лестнице, ожидая
своей очереди, чтобы войти.
Серебряный призрак
взревел и на предельной скорости промчался по Митинг-
стрит. Стюарт остановился у моста через реку Эшли, перед домом сборщика
налогов. И вспомнил, что не взял с собой наличных.
— Я предлагаю сделку, — заявил он смотрителю. — Давайте, я
заплачу вам порцией хорошего виски.
Он вытащил фляжку, такую же серебряную, как его ослепительная машина. Стюарт
прекрасно выглядел, откинувшись на спинку мягкого кожаного сиденья в своем
парадном костюме; в темноте светилась его белая рубашка, и, приоткрытые
в уверенной улыбке, сверкали зубы.
Он протянул смотрителю фляжку и с удовольствием убедился, что того изумило
превосходное качество виски.
— Все только самое лучшее, — ухмыльнулся Стюарт. — Сегодня у
моей сестры праздник. За нее! — И тоже выпил. — Вот что я вам
скажу, — рассмеялся Стюарт. — Когда я поеду обратно, мы это
допьем. Я ненадолго.
Роллс-ройс
пожирал расстояние. Стюарт вел его уверенно, наслаждаясь и
скоростью, и мыслями о фуроре, который он непременно произведет, вернувшись
с четырьмя ящиками шампанского. Такой подарок Пегги запомнит навсегда.
Славная она, старушка Пегги!
В обычном месте он остановил машину и выключил передние фонари. Луна тут же
исчезла за тучами, словно и на небе Стюарт повернул какой-то выключатель.
Стюарт хмыкнул от удовольствия. Все шло как нельзя лучше. Он разогнался, с
удовольствием переключил передачу и отпустил сцепление. Сердце у него
нетерпеливо забилось, его охватила знакомая дрожь.
Быстрее, — говорил
он себе, — быстрее, надо успеть, пока все не разошлись
.
Серебряный
призрак
, сияющий сгусток энергии, летел вперед.
Машина протаранила решетку моста, в тумане несколько раз перевернулась,
скатываясь с берега, и рухнула в глубокую быстрину. Стюарта выбросило на
деревья, росшие по другую сторону реки. От удара у него сломалась шея.
— Где твой брат? — сквозь зубы шипела Маргарет. На лице у нее
застыла улыбка. — Мы счастливы, что вы пришли. Благодарю вас, я рада,
что вам понравилось... Я его выпорю, мне все равно, взрослый он или нет...
Как мило, что вы это говорите. Я с вами согласна, это лучший на моей памяти
сезон... Спасибо, Мэри. Увидимся на балу... Как он смел так сбежать? Это
непростительно... Да, мистер Митчел, нам всем так не хватает судьи Трэдда.
Он был бы счастлив увидеть свою взрослую внучку... Спасибо... Спасибо... Как
приятно было вас видеть... Как мы рады, что вы к нам выбрались...
32
Логан Генри был так зол, что напрочь утратил свою обычную сдержанность.
— Эта идиотка, — сообщил он Эндрю Энсону, — хочет свести на
нет все, что я для нее сделал.
Эндрю налил приятелю виски с содовой и откинулся в кресле, приготовившись
слушать. То, что он услышал, заставило его выпрямиться. Идиоткой,
оказывается, была Маргарет Трэдд. Она унаследовала имущество своего сына и
распорядилась, чтобы мистер Генри продал Эшли Барони, хотя имение и начало
приносить ощутимый доход. Единственным возможным покупателем был Сэм Раггс,
но суммы, которую он предлагал, с трудом хватало, чтобы выплатить по
закладной. И тем не менее Маргарет была склонна согласиться.
Теперь наступил черед Эндрю Энсона поделиться информацией, от которой мистер
Генри едва не подскочил. У банка, по словам мистера Энсона, был клиент,
готовый купить Эшли Барони. Нет, имен он называть не станет, но предлагает
этот клиент существенно больше, чем Сэм Раггс.
Логан Генри хихикнул.
— Думаю, это предложение и Раггса заставит раскошелиться, — сказал
он.
Логан Генри не имел представления о том, на какие затраты Сэм в
действительности был готов пойти. Кипарисовая топь была необходима Сэму для
его алкогольного бизнеса. Несколько недель он пытался тягаться с неизвестным
покупателем, давая больше того, что предлагал за Эшли Барони банк, но каждый
раз таинственный клиент Эндрю Энсона предлагал еще больше. Когда Сэм наконец
понял, что в борьбе за имение он руководствуется уже не логикой, а чистым
упрямством, сумма чудовищно возросла. Клиент Эндрю Энсона отдал за имение
раз в десять больше, чем оно в действительности стоило.
Чарлстон просто бурлил от догадок и сплетен. Кто этот таинственный
покупатель? И сколько денег на самом деле уплатили Маргарет Трэдд? Ни мистер
Энсон, ни мистер Генри на эти вопросы не отвечали.
— Мама, правда, что мы богатые? — спросила Гарден. — Девочки
в школе сказали мне, что мы очень богатые.
— Гарден, говорить о деньгах — это вульгарно.
— Но мне бы хотелось знать!
— Ну, пожалуй, да. Но ты никогда и ни с кем, слышишь, ни-ко-гда и ни с
кем об этом не разговаривай. По-настоящему богатыми нас не назовешь, но мы
действительно выручили много денег за Барони.
— И что ты с ними будешь делать, мама? Может быть, ты летом поедешь в
горы? Мама Уэнтворт Рэгг всегда ездит, а про них все говорят, что они
богатые.
— На самом деле, Гарден, мы с тобой обе летом поедем в горы. Я начинаю
вкладывать деньги, полученные за Барони.
— Не понимаю.
— Я хочу обеспечить тебе все условия, Гарден Трэдд. А ты станешь
гордостью своей мамы. — Глаза у Маргарет увлажнились. — Кроме
тебя, у меня никого не осталось.
Гарден опустилась на колени рядом со стулом Маргарет и крепко обняла мать:
— Я постараюсь, мама, я постараюсь. Я очень постараюсь, чтобы ты была
счастлива.
Поверх плеча матери Гарден смотрела на ее письменный стол, вернее, на
украшавшие его фотографии, уже в рамках. Стюарт улыбался, стоя возле
роллс-
ройса
; Пегги на свадьбе улыбалась, глядя на Боба. Свадьбу сыграли очень
скромную и второпях. Трэдды были в трауре, а Боба срочно посылали в Европу,
в инженерные войска. Пегги отплыла к берегам Европы еще до того, как ее
фотографии были готовы.
У Маргарет теперь осталась только Гарден, у Гарден — только мать.
Узнав, что они с матерью поедут в горы, Гарден стала, сгорая от нетерпения,
считать дни до отъезда. До сих пор она путешествовала только из Чарлстона в
Барони и обратно.
И вот рано утром двадцать второго июня к дому Трэддов подъехал извозчик,
чтобы отвезти мать, дочь и Занзи на вокзал. Гарден от волнения не могла
усидеть на месте и все время ерзала. Она впервые ехала на извозчике. И
никогда не была на вокзале.
Огромный паровоз напоминал ей дракона, он изрыгал громадные клубы дыма, и
они столбом устремлялись вверх, прямо в небо, оставляя внизу, далеко под
собой, высокий навес над перроном. Возле гигантских колес тоже стелился то
ли дым, то ли пар, и Гарден, замирая от сладкого ужаса, пробежала сквозь это
низкое облако. Она знала, что дракон ручной. А на самом-то деле он и
драконом не был. Но жажда приключений и блаженный страх перед неизвестностью
заставляли девочку смотреть на все другими глазами, переносили ее из жизни в
книгу сказок.
Молодой человек с карандашом и блокнотом метался взад-вперед по платформе,
пытаясь со всеми поговорить, у каждого спрашивая, как его зовут. Ежегодный
традиционный выезд
настоящих чарлстонцев
в горы всегда занимал немалое
место в светской хронике. Поезд назывался
Каролинский, особого назначения
,
и летом его отбытие из Чарлстона каждый день освещали газеты. Маргарет Трэдд
украдкой усмехнулась из-под густой черной вуали.
В двух вагонах из пяти всегда ехали чарлстонцы. Разумеется, они не занимали
все места, но вагоны были всецело в их распоряжении.
Еще один вагон предназначался для других белых пассажиров, некоторые из них
тоже могли быть чарлстонцами, но не настоящими, то есть не принадлежащими к
избранному кругу чарлстонской знати. Четвертый и пятый вагоны были для
негров. В одном из них обыкновенно ехали чернокожие няни, кормилицы и — под
их бдительным присмотром — дети.
Полчаса на платформе царил полный сумбур: в поезд сажали детей, заносили
игрушки, передавали в окна высокие корзины с плетеными крышками,
предназначенные специально для провизии. Наконец проводник крикнул:
Займите
свои места!
, оглушительно взревел паровой гудок, зазвонили колокола,
раздались прощальные выкрики и
Каролинский, особого назначения
с
двадцатиминутным опозданием загрохотал по рельсам. Он ехал в Северную
Каролину через весь штат, и опытные путешественники знали, что по дороге он
будет делать остановки в каждом захудалом городишке и в каждой деревне и
всюду задержится на лишних пять или десять минут. За это поезд называли
Каролинский ползучий
, но произносили его название с нежностью. Отдых
начинался, когда люди оказывались на станции, и долгое путешествие в вагоне,
где на все ложился слой гари, было неотъемлемой составной частью этого
отдыха.
Ехать было утомительно и скучновато, но Гарден так не считала. Когда поезд
оказывался на железнодорожном мосту и вагон качало из стороны в сторону над
водой на невидимых рельсах, у нее начинало отчаянно колотиться сердце. Она
махала рукой детям возле хижин, мужчинам, чьи фургоны двигались по пыльным
дорогам параллельно рельсам, людям на станциях, где длинный, как Мен-стрит,
поезд с громким шипением останавливался. Названия городов были для нее такой
же экзотикой, как названия на школьном глобусе. Она внимательно читала
рекламу на гаражах и сараях и завороженно следила за волнистой линией
серебряных телеграфных проводов и за мельканием телеграфных столбов, которые
под стук колес проносились мимо окон.
Пожилая дама, в царственном одиночестве сидевшая в середине вагона, первой
открыла свою корзинку для завтраков. Для остальных пассажиров это послужило
сигналом. Вдоль всего вагона молодые люди стали снимать корзинки и подавать
их сидящим дамам, и вскоре на всех свободных местах, а также на коленях у
многих появились белые квадратные, ярд на ярд, салфетки.
Но Гарден от волнения не могла есть. Уже начинались холмы. А Гарден прежде
никогда не покидала низменной части штата. Никогда не видела холмов. И
смотрела на них как зачарованная. Потом, через несколько часов, поезд описал
длинную дугу и вдалеке появились горы. У Гарден перехватило дыхание. Холмы,
конечно, были замечательные, но к встрече с горами ее никак не подготовили.
И никто не сказал ей, что горы такие высокие.
Поезд дошел до Гендерсонвиля, штат Северная Каролина, и на маленьком вокзале
спустил пары, или, как показалось Гарден, с облегчением выдохнул. Посыпанное
гравием пространство вокруг станции было заполнено экипажами, автомобилями,
пролетками и блестящими зелеными омнибусами; они стояли ровно в ряд, их
открытые задние двери были обращены к платформе. На каждом омнибусе, над
дверью, было выведено название отеля.
— Куда мы поедем, мама?
— В отель
Лодж
, Гарден, во Флет-Рок. Флет-Рок называли не иначе, как
маленьким горным Чарлстоном. Гарден бросилась было к выходу, но Маргарет
вцепилась ей в руку:
— Сперва ты скажешь
всего хорошего
и
желаю вам хорошо отдохнуть
всем, кто был в вагоне.
— Но я не всех тут знаю.
— Это не важно. Скоро узнаешь. — Маргарет подтолкнула Гарден к
кучке людей, а сама завертела головой, высматривая Занзи.
Все лето во Флет-Рок Гарден не переставала удивляться и радоваться. Отель
Лодж
был длинный и низкий, сложенный из неструганых бревен, но внутри
помещения были отделаны гладкими сосновыми панелями. Здание окружала широкая
крытая галерея, на ней стояли гнутые столы и стулья. В отеле устраивали
экскурсии, пикники, по субботам вечером танцы, причем для новичков на танцах
полагались инструкторы, а также поездки верхом по крутым горным тропинкам на
скучающих, надежных, твердо ступающих по земле пони и пешие прогулки с гидом
по заросшим лаврами склонам к водопадам или огороженным смотровым площадкам.
Днем солнце сильно припекало, но по вечерам прислуга клала под каждое
постельное покрывало грелку с горячей водой и выдавала каждому отдыхающему
по два одеяла, так как, невзирая на холодные ночи, все спали с открытыми
окнами. Смолистый воздух тонизировал по утрам и усыплял вечером. Каждый день
Гарден поднималась на рассвете, вместе с первыми птицами, и чувствовала себя
бодрее, чем когда-либо в жизни.
В
Лодже
отдыхали еще три девочки примерно того же возраста, что и Гарден.
Когда не было совместных походов, они ездили по ровной дороге от Флет-Рок до
Гендерсонвиля и обратно на велосипедах, которые выдавали в отеле, или
возились у ледяного ручья, протекавшего через территорию. Когда же
разражалась очередная гроза, они сидели на галерее и смотрели, как огненные
зигзаги молний ударяют в густые леса на соседних горах и на горах под ними.
Гарден часто думала, что горы — это и есть рай на земле.
Но за все удовольствия приходилось платить. Маргарет начала приводить Гарден
в порядок в первый же вечер после приезда. Их сундуки отвезли в отель
заранее, и, когда они вошли, вещи уже стояли в комнате. Занзи отправилась в
крыло для прислуги, договорилась, что сможет воспользоваться утюгом в
прачечной, и вернулась, чтобы помочь Маргарет распаковать багаж. Гарден
охала и ахала при виде своих новых платьев. Ликования у нее поубавилось,
когда Маргарет показала ей шляпу с широченными полями, которую Гарден
предстояло, не снимая, носить на улице, а также стопки белых нитяных чулок и
перчаток.
— Гарден, мы начинаем избавляться от твоих ужасных веснушек. С этого
дня тебе на кожу не должен упасть ни один луч солнца.
Каждый день она проводила час с примочками из пахтанья на лице, а руки в это
время тоже держала в миске с пахтаньем. На ночь Занзи натирала ее с головы
до ног пастой из лимонного сока с солью, а потом, в ванне, снова сильно
терла белым мылом. Через неделю Маргарет начала работать над
кошмарными
волосами
Гарден. Они всегда доставляли сплошные неприятности. Сперва их
было слишком мало, потом стало слишком много. Перед тем как Гарден пошла в
первый класс, Занзи постригла ее под горшок и этим только испортила дело.
Потом Занзи начала подстригать только часть волос: она приподнимала верхний
слой и пыталась проредить то, что было под ним. Но волосы у Гарден были не
только чересчур густыми, они еще и невероятно быстро росли. Через несколько
недель упрямая новая поросль у нее на голове начинала пробиваться через
верхний слой волос и топорщиться ежиком. И Занзи сдалась. В двенадцать лет
косы у Гарден доходили до пояса, и каждая была толщиной с ее руку.
Маргарет взяла с собой миниатюру, которую Гарден обнаружила на чердаке.
Маргарет подолгу пристально ее разглядывала. Косметика и туалеты
восемнадцатого века особой ценности не представляли, но портрет был нужен
Маргарет, чтобы разгадать тайну той немыслимой красоты, какую обрела Гарден
в старинной одежде. Маргарет решила, что причиной разительной перемены в
дочери был прежде всего парик. Высокая прическа из светлых волос — вот что
следовало создать из золотисто-рыжей, мармеладной, разноцветной копны.
Каждые три-четыре дня Маргарет ставила на волосы дочери новый эксперимент.
От лимонного сока золотистые пряди посветлели и стали блестеть, как
драгоценный металл, но рыжие стали еще ярче и поэтому заметнее.
От помад, продававшихся в Гендерсонвиле, потускнели и рыжие, и золотистые
пряди и голова у Гарден выглядела просто грязной.
Мытье волос с последующими тугими повязками на время, пока они высохнут, не
дало вообще никаких результатов, разве что Гарден стала мучиться от головных
болей.
— Нам бы только избавиться от рыжих, а с золотистыми у нас не будет
трудностей, — то и дело повторяла Маргарет. — Нет, Гарден, у тебя
все-таки худшие волосы в мире.
Маргарет пыталась выдергивать у дочери рыжие волосы. Гарден стоически
терпела. Она не хотела быть обладательницей худших в мире волос и тем более
не хотела огорчать маму жалобами на боль.
Ее героизм оказался напрасным. Рыжего было слишком много, рыжие пряди росли
чересчур компактно и были слишком густыми. Если бы их удалось выщипать, на
голове у Гарден осталось бы множество мелких проплешин.
Очередная поездка в Гендерсонвиль, на этот раз к парикмахеру, помогла
Маргарет частично решить проблему. Она купила две пары ножниц для
прореживания — это были специальные инструменты с находящими друг на друга
острыми зубчатыми лезвиями — и научилась ими пользоваться. И вот Маргарет и
Занзи приступили к работе. Теперь, после того как ее долго терли и скребли
на ночь, Гарден усаживалась под лампу. Маргарет и Занзи расчесывали ей
волосы, отделяли рыжие пряди, скручивали каждую в тугой шнурок и делали четыре-
пять надрезов сверху вниз этими специальными ножницами. Когда рыжий шнур
после такой операции раскручивали и расчесывали, на пол летели огненные
волоски разной длины. Маргарет и Занзи трудились над головой девочки каждый
вечер, пока у них не начинали ныть руки. К концу отдыха прогресс был налицо.
Косы у Гарден похудели примерно на треть, и светлые прядки в них явно
преобладали.
— Когда ты станешь постарше, Гарден, — говорила ей мать, — ты
сможешь носить высокую прическу. Это будет очаровательно. Мы будем по-
прежнему работать над твоей головой, чтобы совсем избавиться от этих
противных рыжих волос. Ты видела, как это делается. Так вот, я хочу, чтобы
ты это делала сама — хотя бы по полчаса в день. Тогда, во всяком случае, у
тебя не будет прибавляться рыжих волос.
Маргарет была довольна результатами своей деятельности, хотя и не
удовлетворена до конца. Гарден начала стыдиться своей внешности и
преисполнилась благодарности к матери, которая тратила столько сил, чтобы
она, Гарден, выглядела хоть мало-мальски сносно.
И еще она была очень благодарна матери за поездку. Несмотря на шляпу, чулки
и перчатки, несмотря на мучения с веснушками и на эксперименты с волосами,
ей было очень хорошо в горах. И впервые в жизни мать все свое внимание
уделяла ей, и только ей. Гарден скучала по Пегги, когда ее вспоминала, но
это было не так уж часто. А когда вспоминала Стюарта, то иногда плакала. Но
с ней была ее мать, и, когда Гарден удавалось доставить ей радость, это
заменяло девочке радость общения с сестрой и братом.
А Маргарет, несомненно, была счастлива. До этого она выглядела поникшей и
какой-то отстраненной, почти отсутствующей, как и должна выглядеть мать,
носящая траур по сыну. И она искренне скорбела о Стюарте. Но она была
однодумкой, и теперь все ее мысли сосредоточились на новом предмете — на
обтесывании Гарден. Теперь она днем и ночью грезила об одном — о будущем
успехе дочери. Она была всецело поглощена этими мыслями, и прошлое для нее
быстро отступало в тень. А время, свободное от работы над Гарден, вдруг
оказалось заполненным, причем самым приятным для Маргарет образом. Светские
дамы стали добиваться ее внимания.
Маргарет Трэдд была неумной женщиной, но простодушной она не была. Она
прекрасно понимала, что интерес к ней, внезапно проснувшийся у Каролины
Рэгг, был подогрет именно слухами о свалившемся на Маргарет богатстве.
Каролина захлебывалась воспоминаниями об их детской дружбе и сахарным
голосом соболезновала Маргарет
в ее трагической утрате
. Она была так же
фальшива, как ее смех. Но она была, и Маргарет это помнила, хозяйкой одного
из лучших домов в городе. Самый узкий, самый избранный круг открывался для
Маргарет.
Маргарет тепло откликнулась на внимание Каролины Рэгг. Обе матери стали
поощрять дружбу сво
...Закладка в соц.сетях
