Жанр: Любовные романы
Возвращение в Чарлстон
...етом Гарден отчаянно старалась остановить время. А оно только и
делало, что издевалось над всеми ее попытками. Ее старые платья по-прежнему
висели в шкафу, но все они были ей узки и коротки. Она не только выросла, у
нее начала меняться фигура. Это ее сердило. Она пробовала выдергивать волосы
у себя на лобке, но это было слишком больно. И она старалась не смотреть ни
на них, ни на свои груди и не замечать тех странных ощущений, которые
возникали, когда она одевалась и ткань скользила по соскам.
Она изо всех сил цеплялась за детство. А оно ускользало у нее между пальцев.
Вечера в поселке проходили как обычно. Люди сидели на ступеньках, на
крылечках, разговаривали, пели, смеялись, глядя на дурачества детей; потом,
когда небо темнело и на землю опускалась прохлада, пение становилось громче,
к нему присоединялись мерные хлопки в ладоши или постукивание палочками по
ступеньке или деревянной миске; удары становились все сильнее и чаще, пение
— все громче, радостнее и зажигательнее и наконец переходило в танец. Сперва
вскакивал кто-то один, потом танцевали двое, потом уже пять, потом девять;
сидящие и танцующие, восклицая, смеясь и хлопая в ладоши, выплескивали свои
эмоции, претворяя их в необузданный, завораживающий ритм; они отбивали его
на земле ступнями, всецело повинуясь ему, вскидывали руки и ноги. Гарден
тоже танцевала и пела, как в те годы, когда была изгнанным из дома ребенком
и когда каждое воскресенье означало для нее пикник и настоящий праздник.
Но теперь с ней происходило что-то новое, непонятное. Пение и хлопки,
казалось, проникали ей в кровь, помимо воли овладевали развинченными
движениями ее рук и ног, ритмичным вихлянием плеч и бедер. Танцы опьяняли
ее, но после них она испытывала беспокойство, вместо того чтобы, как прежде,
засыпать от блаженной усталости.
Реба смотрела на нее, и Ребе было грустно, как бывает всегда, когда что-то
кончается. Ее девочка, та уродливая синяя малышка, из горла которой она когда-
то отсасывала смерть, больше не была ребенком и сама не знала, что душа ее
уже утратила невинность.
Стюарт выключил фары, и дорога утонула в темноте. Но это не имело значения:
он помнил ее наизусть, всеми пятью чувствами. Он угадывал ее рельеф по
вибрации сиденья и по движениям руля в руках, по его поворотам, когда в меру
накачанные пневматические шины пружинили, приспосабливаясь к перепадам
уровня под колесами, к знакомым, как собственная ладонь, выбоинам и ямам.
Стюарт чувствовал качание ветвей у себя над головой, он знал, что проезжает
через дубовую рощу как раз перед плавным поворотом дороги. Запахло водой, и
он притормозил, чтобы въехать на мост. За мостом его ожидали три мили
прямого, как стрела, пути. Он закрыл глаза, чтобы лучше ощутить темноту, и
разогнал
призрака
до предельной скорости.
Опьяняющее возбуждение быстро прошло. Так бывало всегда. Но ради этих
мгновений Стюарт жил. В подобные поездки он всегда отправлялся ночью — либо
когда луны вовсе не было, либо когда из-за плотной завесы облаков не
выглядывала ни одна звезда. Это были излишние предосторожности, но Стюарт на
них настаивал. Ему было необходимо ощутить опасность, противопоставить ей
все свое мастерство и умение.
Он свернул на дорогу к Барони и снизил скорость. Главным сейчас было
двигаться бесшумно. Поселок спал, но Стюарт опасался разбудить собак.
Роллс-
ройс
оправдывал свое название. Он двигался почти беззвучно, плыл, как
призрак.
Стюарт ехал к одному из самых красивых мест на плантации — к Кипарисовой
топи. Кипарисы выглядели как пришельцы из другого мира. Они росли прямо в
пруду, их мощные, с корявыми утолщениями внизу серые стволы возносили
основания крон высоко над неподвижной водой. Кипарисы были как образы
деревьев, искаженные сновидением. Или ночным кошмаром. Они двоились, как в
зеркале, отражаясь в пруду, и это делало их еще более нереальными. А воду
они окрасили в такой глубокий черный цвет, что, казалось, в нее превратилась
сама ночь. Ни волны, ни малейшей ряби не было на поверхности пруда. Она была
абсолютно неподвижной и гладкой, если не лил дождь.
И вокруг царили неподвижность и тишина — сверхъестественная, гнетущая, почти
осязаемая. Кипарисовая топь поражала своей красотой. Или повергала в ужас.
Негры из Барони и близко к ней не подходили, уверенные, что здесь находится
логово то ли злого духа, то ли чудовищно огромного древнего аллигатора. У
Тремейнов непонятно черная вода и растущие прямо из нее, без земли, деревья
своей неестественностью тоже вызывали страх. Даже браконьеры обходили
Кипарисовую топь стороной, они говорили, что там нет дичи.
Короче, топь была идеальным местом, чтобы спрятать что-то от глаз людских
подальше. И Сэм Раггс держал там свое контрабандное виски.
Это место не внушало ему страха. По его мнению, там было по-своему даже
красиво. И в воскресенье, в тот час, когда все обитатели плантации уходили в
церковь, он мог спокойно подъехать к черному пруду и выгрузить там свой
товар.
У дороги на Барони было ответвление, ведущее к топи; оно заросло
кустарником, но привести его в порядок так, чтобы это не очень бросалось в
глаза, оказалось несложно. Десяти работникам хватило на это трех дней — трех
воскресений. На опушке леса дорогу для маскировки перекрыли кучей валежника.
Сдвинуть ее в случае надобности, а потом вернуть на старое место не
составляло труда.
Из всех Сэмовых хитростей тайник возле Кипарисовой топи доставлял ему
наибольшее удовольствие. Идея была прекрасна своей простотой. Едва ли
остался в живых кто-нибудь из тех, кто помнил, как в старые времена из
кипарисового дерева и из ветвей кипариса делали дранку, корзины, даже лодки;
в ту пору над топью целыми днями раздавался стук топоров и запряженные
быками телеги то подъезжали, то отъезжали по прекрасной дороге, выложенной
из бревен, которые были покрыты слоем крепко утрамбованной земли. Иногда Сэм
думал, что ему хотелось бы увидеть Эшли Барони в те времена, когда это была
самая богатая плантация на реке.
Но, напоминал он себе, для него, Сэма, куда лучше, чтобы дела обстояли так,
как сейчас. Кипарисовая топь была просто золотой жилой. И он был застрахован
от неприятностей. Разумеется, благодаря Стюарту Трэдду. Это его земля. Он
может держать здесь все, что ему вздумается. Опасно было только увозить и
привозить товар примерно раз в месяц. Благодаря взяткам товар попадал в
Саммервиль, благодаря изобретательности и осторожности — в Барони. Стюарт
брал на себя основной риск: доставку спиртного в город, к покупателям. Но
кто станет задаваться вопросом, почему молодой владелец плантации, да еще
носящий фамилию Трэдд, ездит, когда ему вздумается, по заросшей дороге. Земля-
то его.
Стюарт заполнил ящики под сиденьями и поехал обратно. Зажег потайной фонарь
и передвинул на место маскировочную кучу валежника. Улыбнулся, задул фонарь.
Теперь можно было двигаться дальше.
Он смежил веки, чтобы глаза привыкли к темноте, чтобы все чувства
обострились. Ветер шевелил ему волосы.
Черт побери, — подумал
он, — облака может разогнать, а месяц сейчас должен светить вовсю
.
Он мчал по дороге, обгоняя ветер. Нужно было миновать поселок, пока темно.
Если проснутся собаки, ничего, он успеет проскочить, исчезнуть из вида до
того, как раскроется первый ставень.
Он думал, что все получилось, как надо. Месяц выглянул лишь на мгновение,
потом его снова съели облака, а собаки лишь несколько раз слабо тявкнули во
сне.
Но одно окно в поселке оставили открытым, чтобы легче дышалось груди,
которая уже с трудом вбирала в себя лишь маленькие глотки воздуха. Старая
Пэнси сухими пальцами ухватилась за свои синие бусины и пробормотала, скорее
простонала:
— Плоский глаз...
29
Сара разбудила Ребу и Гарден до рассвета.
— Мамаша Пэнси. Она умирает. Она хочет увидеть Гарден — проститься.
Гарден отыскала дареное ожерелье, торопливо надела. При встрече с девочкой
Пэнси всегда смотрела, на месте ли ее подарок. Этим летом старуха часто
посылала за Гарден. Иногда к ее приходу Пэнси успевала совершенно
погрузиться в далекое прошлое. В такие дни, услышав голос Гарден — а девочка
теперь говорила, как белые, — Пэнси принимала ее за мисс Джулию Эшли и
начинала толковать о давно умерших людях или о хозяйственных делах на
плантации, и тут ее уже никто не мог понять — так сильно изменилась жизнь со
времен ее молодости. И Гарден повторяла
да-да-да
в ответ на все, что
говорила Пэнси, пока та не закрывала свои древние, морщинистые веки,
погружаясь в сон.
Но порой Пэнси бывала вполне в здравом уме и по-прежнему командовала
окружающими. В такие дни она обычно рассказывала свою любимую историю о том,
как
этих янки прогнали с плантации
, или просила Гарден спеть одну из своих
любимых песен, а сама дирижировала пальцем, чтобы задать темп. Однажды
Гарден обожгла руку о плиту, и девочке было велено бегом бежать к Пэнси. И
Пэнси ей
сделала
. Держа руку девочки у своего лица, она стала что-то
нашептывать, приблизив губы к длинному красному пятну. Гарден низко
наклонила голову, но не смогла расслышать, что говорит старуха. Пэнси на
глазах теряла силы, ее бормотание становилось все тише, но она не умолкала,
губы ее продолжали напряженно шевелиться, пока сначала боль, а потом и след
ожога полностью не исчезли.
Эта древняя, худая, как мумия, старуха, полузатерянная в своей гигантской
постели, обладала для Гарден огромной притягательной силой. Она любила
слушать старую Пэнси, охотно для нее пела. Убежать от старухи ей хотелось,
только когда Пэнси, крепко держа ее за руку, начинала произносить пугающие
слова о проклятье, которое лежит на Барони, и упрашивала Гарден поскорее
покинуть плантацию. А Гарден не знала, что говорить и что делать. Ей
оставалось только дожидаться, когда Пэнси, обессилев от всплеска эмоций,
впадет в беспамятство.
Хижина Пэнси была ярко освещена. К ней пришли все жители поселка. Люди по
очереди входили и кланялись сначала своей старой правительнице, потом ее
правнучке, Пэнси-младшей, которую вызвали к больной из дома возле церкви.
Муж Пэнси-младшей, проповедник Эшли, стоял в углу, и по щекам у него
катились слезы, так тяжело ему было навсегда прощаться со своей старинной
противницей.
Гарден и Реба тоже поклонились в свой черед. Старая Пэнси прошептала что-то
Пэнси-младшей.
— Она говорит, не надо уходить, — перевела та. — Она хочет,
чтобы мисс Джулия с ней осталась.
Реба усадила девочку на стул возле огромного стола. Сама тоже села рядом и
стала поглаживать по руке Гарден, которая почти не помнила себя от горя.
Раскачиваясь и размеренно, успокаивающими движениями прикасаясь к запястью
девочки, Реба запела:
Ждет меня отдых от всех трудов...
И люди за окном подхватили рефрен:
...после смерти
.
Реба вела, а они вторили.
— Она отходит, — сказала Сара, — уже утро. Лампа в хижине
больше не казалась ярким пятном.
Небо в окне светилось бледным золотом новорожденного дня. В лучах низкого
солнца четким силуэтом вырисовывалась фигурка сидевшей у окна Гарден, сияли
ее разноцветные, рыже-золотые, растрепанные волосы.
Пэнси охватила дрожь, она дернулась и резко села в постели. Ее похожая на
птичью лапу рука сжала плечо Пэнси-младшей. Прежний мощный торжествующий
смех наполнил комнату. Пэнси указала на Гарден.
— Благодарю тебя, Господи, — звонким голосом произнесла
она. — Свеча с реки Иордан.
Гарден пела для мамаши Пэнси в последний раз. В белом, как все плакальщики,
она стояла над могилой, пока яму не засыпали. Лицо у девочки было в пятнах и
опухло от слез. Гарден трясло, но ее низкий, с богатыми модуляциями голос ни
разу не дрогнул. Неверными руками она держала букет полевых цветов, один за
другим роняя их на гроб, и пела любимый гимн старой женщины.
Маргарет и Пегги добрались до дома почти одновременно. Здесь, за закрытыми
ставнями царила прохлада, после изнурительной уличной жары дом напоминал
оазис в пустыне.
Гуммиарабик
— так называли чарлстонцы свою влажную
августовскую погоду.
Пегги швырнула шляпу на стул и промокнула лицо и шею смятым носовым платком.
— У меня прекрасные новости! — еще не отдышавшись, воскликнула
она.
А Маргарет уже успела усесться с ногами на диван и теперь обмахивалась
пальмовым веером, сильно пахнущим одеколоном.
— У меня тоже. Сядь, Пегги, и успокойся.
Но Пегги была слишком взволнована, чтобы сидеть. Она лихорадочно мерила
шагами маленькую гостиную, ее порывистые движения всерьез угрожали хрупкому,
в стиле шератон столику в центре комнаты.
— Я только что из Чарлстонского колледжа, — заявила она. —
Этим летом туда набирают женщин, и меня охотно примут.
Маргарет высоко подняла голову, помахала веером перед потной шеей.
— Пегги, не болтай глупостей. Ты кончишь учебу в этом году, и у тебя
будет дебют. Я только что от Эдит Энсон. Она не хотела, но мне удалось ее
уговорить, твой праздник назначен на очень удобный день. И я договорилась о
зале, это будет в Саут-Каролина-холл. Мы устроим для тебя прием перед балом
девиц Монтегю. Это лучший вечер сезона.
— Мама, ты меня никогда не слушаешь. Мне совершенно не нужен этот
дурацкий старомодный дебют. И кроме того, ты же тысячу раз говорила, что у
нас нет денег. А в колледже я смогу получить стипендию.
Маргарет отмахнулась от слов дочери веером.
Пегги подбоченилась и приготовилась к схватке. Но скандал не успел
разразиться — вошел Стюарт. Он тоже принес новость, но она, в отличие от
двух предыдущих, не сулила никому ничего хорошего.
— В городе испанка. В больницу Роупера сегодня попало чуть не сорок
человек. И мистер Уолкер тоже там. Он просто рухнул на пол сегодня в банке.
Так что Пегги пришлось выдержать сражение с матерью еще через несколько дней
и уже по другому поводу. Маргарет намеревалась бежать от чумы — так называли
испанку в Чарлстоне. Пегги наотрез отказалась ехать с матерью в Барони.
Красный Крест приглашал добровольцев любого возраста помочь в уходе за
жертвами эпидемии.
— Мама, я же здорова, как буйвол. Мой долг находиться там, где я могу
быть полезной.
Переубедить ее оказалось невозможно.
Стюарт не мог уехать из города. Банк продолжал работать по обычному
расписанию. Как и большинство мужчин, Стюарт по дороге на работу и обратно
защищал лицо марлевой маской и далеко обходил всех, кто кашлял или
передвигался нетвердой походкой. Но прибегать к подобным маневрам
приходилось редко. На улицах почти никого не было.
Маргарет, отправившись в Барони, тоже надела в дорогу марлевую маску. Сидя в
машине, она прижимала к носу пахнущий апельсином ароматический шарик. Люди
готовы были хвататься за что угодно, прибегали к любым средствам, чтобы как-
то защититься от эпидемии, которая все набирала силу.
У поворота на Барони Стюарту и Маргарет бросилась в глаза пестрая и на
редкость нелепая фигура. Это Гарден несла из поселка в главный дом
выстиранное для нее Сарой постельное белье и одежду. Все это лежало в
огромной корзине, которую Гарден уверенно держала на голове и с
удовольствием шаркала босыми ногами по дорожной пыли. Именно так негритянки
всегда переносят тяжести, и Гарден научилась сохранять равновесие с грузом
на голове, еще когда ей было лет восемь, но ее домашние видели это впервые.
Маргарет вскрикнула сдавленным от ужаса голосом.
— Ты только посмотри на нее! — почти завизжала она, обращаясь к
Стюарту. — Какой позор! Останови машину, заставь ее сесть к нам.
Стюарт посигналил. Гарден обернулась, ухитрившись даже не покачнуть корзину,
и, широко улыбаясь, помахала им рукой. Маргарет застонала. Гарден выросла,
прежняя одежда ей не годилась, поэтому она щеголяла в новом самодельном
наряде. На ней был балахон длиной до середины икры, сшитый из цветастых
мешков, в которых перевозили муку. В толстые косы Гарден вместо ленточек
были вплетены шнурки для ботинок. На ее босых ногах колючки куманики
оставили множество царапин разной длины, и царапины эти были на разных
стадиях заживления.
— Гарден? Что с тобой случилось? — спросила Маргарет.
— А что, очень заметно? С июня я выросла на четыре дюйма.
Стюарт больше не мог удержаться от смеха. Поэтому он сделал вид, что
закашлялся, и Маргарет в ужасе отпрянула от сына. Она снова накинула
марлевую маску и прижала к носу ароматический шарик. Гарден с ошарашенным
видом смотрела то на мать, то на брата.
Эпидемия инфлюэнцы закончилась в ноябре — так же неожиданно, как началась.
Она унесла жизни полумиллиона американцев. Но семьи Трэдд она не коснулась.
Маргарет настолько боялась инфекции, что на главный дом, который и так
отделяли от внешнего мира бессчетные мили возделанных и невозделанных
земель, был наложен карантин. Никому не разрешалось входить в здание. Ребе и
Гарден было запрещено выходить. В дом не доставляли ничего, кроме консервов
из магазинчика, принадлежавшего Сэму Раггсу; их сваливали во дворе, возле
кухонной двери, и, прежде чем внести в дом, долго кипятили.
Гарден Трэдд эти три месяца, проведенные в изоляции, показались самыми
долгими за всю ее жизнь. И они же изменили ее жизнь окончательно и
бесповоротно.
Главный дом был очень велик, но где бы Гарден ни оказывалась и во что бы ни
играла, она неизменно мешала матери. В пустых комнатах, где не осталось
ковров, эхо многократно усиливало каждый звук. Единственным убежищем для
девочки был чердак. Заставленный сундуками, шкафами и коробками, он поглощал
шум ее игр и звуки ее песен. Как для Пегги и Стюарта много лет назад, чердак
служил для Гарден неиссякаемым источником развлечений, играл для нее роль
волшебной страны
как будто
.
Однажды днем ей посчастливилось найти ящик с книгами, до которого не успели
добраться Пегги и Стюарт. Это оказалось собрание проповедей. Гарден вытащила
книги и построила из них что-то вроде трона. Последние две, с самого дна
ящика, она оставила, чтобы сделать из них скамеечку для ног. Но когда до
этого дошел черед, одна из книг упала и раскрылась. Это оказалась не книга,
а сделанная в виде книги в тяжелом переплете шкатулка-тайник.
Внутри, завернутый в кусок расшитого шелка, лежал блестящий медный ключик,
сплошь покрытый гравировкой — узором из полумесяцев и звезд. К чему он
подходит, что им удастся открыть?
— Куда запропастился этот ребенок? — сварливым голосом сетовала
Маргарет, обращаясь к Ребе. — Достаточно с меня того, что приходится
есть эту кошмарную пищу. С какой стати я должна есть ее холодной? — Она
швырнула салфетку на стол. — Поставь мою тарелку в камин, чтобы она не
остыла. Я пойду поищу Гарден, а когда задам ей как следует, вернусь ужинать.
Тарелку Гарден не трогай, она будет есть холодное. И к тому же стоя.
Маргарет понадобилось десять минут, чтобы обойти все комнаты, сердито
окликая дочь.
Когда Маргарет, стуча туфельками, поднялась на чердак и распахнула дверь,
она уже не просто злилась — она была вне себя от ярости.
Ее взору предстало создание из другого века. В слабом предзакатном свете,
струившемся из маленьких пыльных окон чердака, Маргарет показалось, что она
видит привидение. Но оно заговорило голосом ее дочери.
— Не сердись, мама. Я просто играла в то, что я — дама с этого
портрета. — И Гарден указала на миниатюру в инкрустированной
перламутром рамке.
Маргарет заговорила очень медленно, с расстановкой, старательно выбирая
слова.
— Я не сержусь. Стой спокойно, очень спокойно. Не двигайся. — Она,
не веря своим глазам, смотрела на Гарден.
Голову девочки украшал высокий седой парик, на макушке тугие белые завитки
были схвачены заколкой в виде яркой, сине-серебряной стеклярусной бабочки.
Лицо Гарден было набелено до меловой бледности. На щеки и губы она толстым
слоем наложила румяна, глаза обвела широкой голубой линией, на круглый,
мягких очертаний подбородок наклеила бархатную мушку в форме полумесяца.
Другую мушку — звезду — она прикрепила себе на грудь, тоже поверх толстого
слоя белил. Гарден была в платье цвета летнего неба, с глубоким декольте и
рукавами по локоть, и то и другое по краю было щедро отделано пышными
оборками из серебристых кружев. Юбка с узором из серебряных бабочек падала
красивыми глубокими складками. Из-под нее виднелись серебряные кружева
нижней юбки. Гарден была ошеломляюще прекрасна. В ее высокой шее и ничем не
стянутой молодой груди угадывались хрупкость и беззащитность, от которых
сжималось сердце, но Гарден высоко вскинула голову, чтобы удержать парик, и
ее горделивая посадка и прямая линия молодой спины были женственными,
царственными и бессмертными, как тайны праматери Евы.
— Откуда ты взяла эти вещи, Гарден? Выведенная из неподвижности
вопросом матери, Гарден подняла книгу в заплесневевшем кожаном переплете.
— Ох, мама, так интересно получилось! Это не книга, а тайник-шкатулка,
я нашла в ней ключ и долго искала, к какому сундуку он подходит. — Она
наклонилась, чтобы указать на крышку сундука, и платье соскользнуло у нее с
плеч. Она торопливо придержала его, прижимая корсаж к телу. — Оно мне
маловато. Я не смогла застегнуть крючки. — Она повернулась к Маргарет
спиной, на которой не сходилась застежка. — Наверное, эта леди была
совсем крошечная.
— Не огорчайся, — ответила Маргарет. — Тут нужно только
правильно подобрать корсет. — Она говорила странным, каким-то
отрешенным голосом. Она все еще не могла прийти в себя. Гарден — красавица.
А она, Маргарет, и никаких признаков этого не замечала. Как она могла быть
такой слепой? И не просто красавица. Красавица из красавиц. Это дар свыше,
при такой красоте для Гарден не будет ничего невозможного.
— О Господи, уже темнеет! Я, наверное, опоздала к ужину. Мама, извини
меня. Мне было здесь так интересно.
— Все в порядке, Гарден. Снимай парик и платье. Только осторожнее. Они,
наверное, очень древние. А потом спускайся. Я скажу, чтобы Реба подогрела
твою тарелку.
— Мама, а можно я возьму портрет этой дамы с собой?
— Конечно. Возьми его в столовую. Я хочу рассмотреть ее при ярком
свете.
Стюарт приехал за ними в середине ноября.
— Эпидемия кончилась, — сказал он. — Можете возвращаться
домой.
Его очень удивило, что Маргарет, столько времени отрезанная от города, была
в прекрасном настроении. И его просто поразило то, сколько внимания она
уделяла Гарден. Она стала преданной и ласковой матерью, она шутила, смотрела
на дочь с интересом и с восхищением. Гарден была на седьмом небе от счастья.
Она не спускала с матери глаз, в которых светились любовь и восторженная
благодарность.
Стюарт был рад вывезти своих дам из Барони. Ему следовало возвращаться к своему подпольному бизнесу.
— Реба, Реба, мне тебя будет так не хватать! — Гарден отчаянно
цеплялась за Ребу и все не могла ее отпустить.
Реба тоже обнимала ее крепко и долго.
— Милочка, мамаша Пэнси тебе синие бусы оставила, они у тебя?
— Да, конечно. И веревочка с амулетом тоже. А что?
— Ничего. Просто береги их как следует, и все. А за другими твоими
вещами я присмотрю.
Старая Пэнси выбрала себе душеприказчиком не кого иного, как проповедника
Эшли. Мебель, доставшаяся Пэнси от мисс Джулии Эшли, должна была по ее
завещанию перейти к Гарден, и всемогущее ожерелье из синих бусин — тоже.
— Стюарт не хочет ждать, пока я схожу в поселок и со всеми попрощаюсь.
Передашь им всем от меня привет?
— Конечно, милочка.
— Реба, я тебя очень люблю.
— Я знаю. И Реба любит свою девочку.
Гарден, сидя в машине, махала рукой, пока Реба не исчезла из вида. И снова
махала, когда они проезжали мимо поселка. А в это время в главном доме Реба
всхлипывала, давая Колумбии грудь:
— Ушла от меня моя белая девочка, моя малышка! Она выросла и от меня
ушла.
Колумбия принялась с жадностью сосать, и Реба, мерно покачивая ее, тихонько
запела; слезы у Ребы на глазах высохли.
Маргарет забросала Стюарта вопросами о том, что случилось в городе в ее
отсутствие. Кто умер, кто и за кого вышел замуж, привели ли в порядок
мостовую на Трэдд-стрит?
— Мама, ты что же, не получала своей газеты? Я думал, ты без нее и дня
не можешь прожить.
Маргарет негодующе вскинула подбородок:
— Не болтай глупостей, Стюарт. Как я могла пойти на такой риск? А вдруг
бы газета была заразной?
— Боже правый, мама! Так ты не знаешь ничего насчет войны? Война
кончилась. Перемир
...Закладка в соц.сетях
