Жанр: Любовные романы
Возвращение в Чарлстон
...ка по имени Марджори спросила, не хочет ли
Гарден поиграть с ней в камешки, Гарден была вне себя от радости. Вскоре у
нее появилось еще несколько приятельниц — факт, который она старательно
скрывала от Маргарет и Занзи. Эти дружбы стоили ей дорого — она платила
страшными муками совести за свое предательство по отношению к матери, —
но делали ее школьную жизнь счастливее.
Она в этом очень нуждалась. Дома Гарден видела немного радости. К ноябрю
даже вымученное веселье по выходным осталось в прошлом. Маргарет угнетали
мысли о деньгах, и ей было не до игр.
Два месяца назад они выручили за мебель огромную, как тогда показалось
Маргарет, сумму. И она почти не делала покупок. В конце концов, она в
трауре, ей три года предстоит носить только черное. Но, разумеется, ей
понадобились чулки и новый корсет, да и ботинки у нее совсем сносились. Но
это не означало
делать покупки
. Покупками у Маргарет назывались нарядные
платья, шляпы и прелестные мелочи вроде муфточек и кружевных носовых
платков.
А сколько всего было нужно детям! Они так быстро росли и так небрежно носили
вещи. На чулках Пегги появились штопки. А заштопать чулочки Гарден было уже
нельзя. Занзи поставила на коленках заплатки.
Маргарет была в отчаянье. Канцоньери, хозяин углового магазина, устроил
публичную сцену: он орал на Занзи сквозь запертую калитку, требовал, чтобы к
нему вышла Маргарет, и грозил обратиться в полицию, если ему не уплатят.
Занзи всегда считала, что желание Маргарет — это закон. Но теперь даже Занзи
начала ворчливо жаловаться на то, к чему привел переезд в город. Мистер
Тремейн каждую неделю присылал из Барони продукты и каждый месяц — дрова. По
мнению Занзи, цыплята всегда были слишком тощие, ветчина чересчур жирная, а
дрова сырые.
Надо перебираться назад в Барони
, — каждый день
повторяла она.
Но именно этого Маргарет дала себе клятву не делать.
Надо жить
экономнее, — решила она. — Не тратить денег на проезд. Стюарт и
Пегги вполне могут добираться до школы пешком. Занзи может сама стричь
Стюарта. Этот парикмахер — просто грабитель. Брать с маленького мальчика
пятнадцать центов за стрижку! Нужно расходовать меньше сахара. И муки... И
молока. Мы можем обходиться продуктами только из Барони. Нам не придется
покупать ничего, кроме соли... и керосина для ламп... и мыла... и... и...
Маргарет опустила голову и закрыла лицо руками. Как много всего надо и как
дорого все стоит!
Все равно, — решила она, — даже если придется сидеть при лучине,
мне это безразлично. Я не вернусь в усадьбу. Никогда
.
Стюарт и Пегги громко жаловались на внезапно обрушившийся на них режим
экономии. Гарден пыталась вернуть из прошлого ту мать, которую впервые
увидела в городе: любящую и счастливую. Она раскрашивала в школе картинки и
приносила их домой, матери; она спрашивала:
Мамочка, хочешь, я тебе спою?
;
она вставала первой и бесшумно прокрадывалась в спальню Маргарет, чтобы
положить на ковер у ее постели газету.
Маргарет оставалась хмурой, холодной, неприступной. Она решила не тратить ни
денег, ни чувств. Вскоре к ней вернулась привычка убегать от
действительности в мир своих дневных грез. Мостиком в этот мир для нее
служила газета. Маргарет впивалась глазами в рекламу и светскую хронику,
мысленно видела себя в тех самых платьях и на тех самых раутах. Вот когда
Стюарт кончит школу и пойдет на службу... Вот когда они переедут и поселятся
по другую сторону Брод-стрит...
Даже Занзи была вынуждена признать, что зимой в городе лучше. Ни в главном
доме, ни в лесном ни одну зиму не было так тепло, как под низкими потолками
их
квартиры
. Но когда в середине мая начались духота и жара, жить в
подвале стало тяжело. К началу июня на кирпичных стенах, словно капли пота,
проступила влага, ковры напоминали мокрую губку. И что хуже всего, снова
появился смрад. В нем угадывались гнилостные испарения прокисшего вина,
прогорклого масла, старой стряпни. Воздух в подвале стал спертым, зловонным,
почти непереносимым. И виной тому были не только скверные, но понятного
происхождения запахи. Помимо них ноздри щекотало что-то другое, какой-то
всепроникающий, гнетущий, тошнотворный, сладковатый душок. Запах нищеты. И
Маргарет сдалась.
— Мы едем в Барони, — объявила она и разразилась истерическими
рыданиями.
22
Жизнь в Барони, разумеется, шла не так, как прежде. Трэдды поселились в
главном доме, где почти не осталось мебели, и только Занзи помогала им по
хозяйству. Огромные комнаты стали особенно гулкими, несколько десятилетий
ими никто не занимался, и это бросалось в глаза. Обитые шелком стены
выцвели, ткань на них расползалась от сырости, равно как и парчовые шторы.
От дома веяло той же заброшенностью, какая царила на всей Шарлотт-стрит.
Зато ночью с огромной, заросшей сорняками лужайки тянуло прохладой, свежий
воздух заполнял высокие комнаты и задерживался в них до вечера, потому что
на день внутренние жалюзи закрывали.
Были у жизни в Барони и другие приятные стороны.
Так, Маргарет нашла на чердаке целые залежи сокровищ: там хранился гардероб
мисс Джулии Эшли. Мисс Джулия всегда покупала все самое лучшее и последние
тридцать лет своей жизни ходила только в черном. Некоторым платьям было по
сорок лет, и они остались ненадеванными. И на все юбки ушло огромное
количество ткани. Мисс Джулия была консервативна в одежде: она носила только
кринолины.
— Занзи, оставь паутину в покое, — прокричала Маргарет,
перегнувшись через перила. — Все лето ты будешь шить.
А Пегги все лето читала. Библиотека в Барони была большая и хорошо
подобранная. В семействе Эшли образованностью отличались и мужчины, и
женщины, а мисс Джулия — особенно.
В дополнение к классике и полным собраниям всех крупных романистов,
эссеистов, драматургов и поэтов один шкаф был целиком заполнен книгами в
зеленых кожаных переплетах с монограммой Джулии Эшли. Книги эти были
написаны женщинами-бунтарками и сторонницами женской независимости. А мисс
Джулия своим остроконечным почерком делала на полях заметки еще более
бунтарского свойства. Пегги начала самостоятельно изучать французский. Поля
французских книг мисс Джулия исписывала особенно густо — и на языке
оригинала.
Пока Пегги пыталась совладать с французским, Стюарт учился жевать табак. Сэм
Раггс предложил ему работу у себя в магазине, его крыльцо служило подобием
клуба для небогатых окрестных фермеров, и они приняли Стюарта в свою
компанию. Заработанные деньги мальчик должен был отдавать матери, но это его
ничуть не огорчало. Он согласился бы работать и бесплатно, лишь бы проводить
долгие сумерки в обществе взрослых, слушая охотничьи рассказы и грубые
шуточки. Они помогали ему почувствовать себя мужчиной.
А Гарден возвратилась в свой подлинный дом, к людям, которые ее по-
настоящему любили. Она вновь обрела поселок.
В сентябре семейство переехало на Шарлотт-стрит и окунулось в городскую
жизнь. Следующие три года Трэдды проводили зиму в городе, а лето в имении.
Им стало немного легче сводить концы с концами. После школы Стюарт работал у
Сэма, помогал продавать
форды
. Мальчик демонстрировал езду на них
потенциальным покупателям.
— Да что вы, мистер, — похохатывал Сэм, — с этой машиной
трудностей не бывает, видите, даже ребенок справляется.
Стюарт рос медленно и очень из-за этого переживал, утешало его только одно:
Сэм говорил, что такая внешность делает его лучшим торговым агентом.
— И кроме того, парень, ты самый лучший механик, — всегда добавлял
Сэм. — Голову даю на отсечение, ты можешь сделать из любого автомобиля
все, что тебе вздумается.
Самыми счастливыми в жизни Стюарта были те часы, когда он, в комбинезоне, с
жевательным табаком за щекой и гаечным ключом в руках, показывал что-то куда
более взрослым автомеханикам и со знанием дела рассуждал о кожухах с водяным
охлаждением, съемных цилиндровых головках и планетарной передаче.
Его заработок давал возможность всей семье в воскресенье съездить на
экскурсию или сходить в мороженицу, а также покупать такие немаловажные
вещи, как туалетная вода и ленты. А иногда и позволить себе нечто большее.
Не очень часто, но достаточно регулярно. Стюарт торжественно сопровождал
своих дам в Академию музыки на спектакли с такими прославленными актрисами,
как Минни Мадерн Фиск или Эвелин Несбит, или в Театр принцесс, где помещался
кинематограф. Но четверть жалованья он оставлял себе и каждую среду ходил на
варьете в театр
Виктория
вместе с Джимми Фишером, главным автомехаником у
Сэма Раггса. Маргарет считала, что он остается по вечерам в школе, в учебном
клубе. Отметки у Стюарта были ужасающие.
За это ему устраивали кошмарные сцены. Маргарет покидала свой вымышленный
мир и бранилась, как фурия. Все в их жизни зависело от Стюарта. Он обязан
закончить школу. Он должен получить приличную работу. Она ругательски ругала
его, стыдила и визжала, что он копия своего отца: ни на что не годный,
безответственный лентяй. А потом начинала сваливать все его грехи на дурную
компанию и, главное, на Сэма Раггса, на эту белую шваль. Маргарет даже
грозилась, что заставит Стюарта уйти с работы и учиться как следует.
У мальчика хватало ума не принимать ее угрозы всерьез. Семья очень нуждалась
в тех девяти долларах двадцати пяти центах, которые он приносил каждые две
недели, и при виде этих денег Маргарет всегда радовалась.
Но Стюарту было больно слышать, что он очень похож на отца. Он помнил, какой
была Маргарет при жизни Стюарта-старшего: она была унылой, одинокой,
заброшенной, тот ее просто третировал. Когда-то мальчик дал клятву, что
вырастет и будет о ней заботиться, и он по-прежнему считал это своим долгом.
Но школу он ненавидел и ничего не мог понять на уроках, хотя старался изо
всех сил. Он давал матери обещания исправиться, смутно надеялся на чудо и
проводил все больше времени с Джимми Фишером, изобретая лживые предлоги для
отлучек из дома.
— Да не мучайся ты, — втолковывал ему Джимми. — Твоя беда
только в том, что тебя бабы заездили. Мать, две сестры да еще эта огромная
черная ведьма. Дома у тебя просто возможности нет быть мужчиной. А чуть-чуть
приврать не велика беда. Женщины еще не до того довести могут.
Когда Маргарет вступала в очередную схватку со Стюартом, Пегги непременно
пыталась вмешаться. Она просто расцветала от громких и страстных споров. В
старших классах она превратилась в высокую, неуклюжую девушку. Она была
крупнее брата и большинства своих соучениц. Красивыми у нее по праву могли
считаться только руки и ноги. Ее лицо помимо оспин было усыпано воспаленными
ярко-красными подростковыми прыщами, а волосы казались воплощением
полыхавшего у нее в душе огня. Огненно-рыжие, как у всех Трэддов, и жесткие,
как проволока, они закручивались в тугие, непокорные завитки. Пегги по
тогдашней моде убирала их назад и завязывала большим бантом низко на
затылке. Они не лежали, а топорщились и при всем своем обилии были
некрасивы.
К любым общественным событиям Пегги относилась со страстью. По примеру
Ганди, который был тогда в центре внимания, она пыталась голодать. В школе
она ходила по коридорам с плакатиком женщин к выборам, и ее отправили в
кабинет директора. Ее идеалом была Эмелина Пэнкхерст с дочерью. Свои
контрольные и домашние работы она подписывала
суфражистка Пегги Трэдд
.
Любая власть и любые авторитеты приводили ее в ярость, но в школе она перед
ними смирялась. Да, она жаждала борьбы, но еще больше жаждала знаний.
Дома роль власти играла Маргарет, и Маргарет раздражала Пегги больше всего.
Обратить на себя ее внимание было почти невозможно, это удавалось одному
Стюарту. А если Маргарет иногда и замечала существование старшей дочери, то
воспринимала все ее поступки совершенно неправильно. Например, когда Пегги
голодала, Маргарет решила, что дочь села на диету, и одобрила
ее желание
наконец-то заняться своей фигурой
. А в суфражистки, по презрительному
отзыву Маргарет, шли те, кому не удалось выйти замуж, и, уж конечно, не
леди.
Поэтому роль аудитории для Пегги могла играть только Гарден. В их общей
комнате, в часы, когда обеим уже полагалось спать, Пегги выплескивала на
сестру все накопившееся в душе негодование и бессильную ярость.
— Да знаешь ли ты, что в Индии люди выпрашивают корку хлеба, а
англичане спокойно проходят мимо и оставляют их умирать с голода? А миссис
Пэнкхерст назначили принудительное питание, ей просто запихнули в горло какую-
то гадкую резиновую трубку и влили туда кашицу. Мне худо делается, стоит мне
об этом подумать.
Ты скажешь, ну, это же англичане. И ты думаешь, что этим будет сказано все?
Нет, ты не права.
Гарден, которая не проронила ни звука и вообще не понимала, о чем речь, изо
всех сил затрясла головой — она соглашалась, что не сказанные ею слова были
ошибочными.
— Не права, — с нажимом в голосе повторила Пегги, — потому
что и здесь, в этой стране, положение такое же ужасающее. Когда суфражистки
проводили манифестацию в Вашингтоне, против них бросили кавалерию. Их
сбивали с ног, и они падали под копыта лошадей. И знаешь, кто послал
кавалерию? Политики, вот кто. Им безразлично, что справедливо, а что нет. А
ты знаешь, Гарден, что по всей Европе люди убивают друг друга? Боши штыками
вспарывают животы детям, и кого это здесь волнует? Ни-ко-го!
Это нас не
касается
, — говорят политики.
Ну, если их не касается даже убийство мирных жителей, что же тогда этих
господ касается? Кому-то должно быть дело до того, что справедливо, а что
нет. Но всем все безразлично. Даже учителям в школе. Пусть Европа сама о
себе заботится — вот что они говорят. Им куда важнее, чем занимается Ирен
Касл и какие туфли она носит. Их шокирует, что Ирен Касл остригла волосы, но
им некогда думать о том, что ежедневно умирают миллионы и миллионы людей.
Это их не шокирует. Клянусь тебе, Гарден, когда я обо всем этом думаю, мне
так противно, что хочется плюнуть.
Гарден от всей души сочувствовала сестре.
— Мне тоже хочется, — подхватила она и, открыв ближайшее к своей
постели окно, изо всех сил плюнула во двор.
Пегги была так изумлена, что перестала ораторствовать.
— Ничего себе! Гарден, я и не знала, что ты так умеешь. По-моему, ты
доплюнула до соседнего дома.
Гарден торжествующе ухмыльнулась:
— Я плююсь лучше всех. Меня учил Джон, это старший сын Ребы, сперва он
был чемпионом поселка, но потом я его переплюнула. Хочешь, я тебя научу?
Если бы Маргарет увидела, как ее дочери старательно плюются в окно, она бы,
наверное, упала в обморок. А те газетные новости, о которых так презрительно
отзывалась Пегги, казались Маргарет очень важными и, главное, очень
тревожными. На улицах Вашингтона — демонстрация женщин, а такая
очаровательная особа, как миссис Касл, делает себе стрижку.
Это были приметы времени, они свидетельствовали, что в мире происходят
пугающие перемены. Самой знаменитой звездой кинематографа стала Теда Бара —
женщина несомненно безнравственная. Маргарет изо всех сил кивала, читая
передовицу в газете
Новости и курьер
. В ней было написано все, о чем с
такой тревогой думала Маргарет.
В тартарары вместе с танго
— называлась
статья. Мир забывает о вечных ценностях, нравственности и приличиях. Мода и
бесстыдство становятся синонимами.
Мать с детства внушала Маргарет простые и возвышенные принципы жизненной
философии.
Ты леди, Маргарет, и этого у тебя никто не отнимет. Мы можем
лишиться каких-то вещей, но наше воспитание и наши традиции всегда при нас.
И пока ты живешь в соответствии с ними и поступаешь, как тебе положено, то
есть как подобает леди по рождению и воспитанию, тебе всегда будут воздавать
должное, тебя будут уважать
.
Миссис Гарден вкладывала в слова
традиция
,
воспитание
и
леди
очень
многое. Для нее они подразумевали смелость, бескорыстие, готовность к
самопожертвованию, то есть подлинный благородный принцип
noblesse oblige
.
Маргарет, слишком юная, чтобы осознать свое невежество, думала, что понимает
заветы миссис Гарден. Но для себя она толковала их так: она, Маргарет, по
рождению выше других, и если она будет выглядеть и вести себя женственно, то
люди будут обходиться с ней как с принцессой крови.
Применительно к самой Маргарет эта система работала неплохо. Романтические
традиции рыцарского отношения к женщине были на Юге очень сильны и
распространены повсеместно. Кроме мужа, никто и никогда не позволял себе в
присутствии Маргарет ни грубых поступков, ни грубых слов. Мужчины, даже те,
которых нельзя было назвать джентльменами, непроизвольно, не задумываясь,
уступали ей дорогу или останавливали автомобиль, чтобы она могла перейти
улицу. В магазинах ее обслуживали первой, а обычным женщинам, не леди,
приходилось ждать. Быть леди — в этом состояло и дело жизни Маргарет, и ее
способ борьбы за место под солнцем. Стремительные изменения, которые внес в
культуру двадцатый век, угрожали самим основам ее существования.
Каждое утро, провожая детей в школу, она ненадолго успокаивалась, начинала
чувствовать себя увереннее. Стюарт пропускал вперед девочек и, как его
учили, придерживал дверь. А ее дочери в своих глухих, тусклого цвета платьях
и с вымытыми до какой-то невероятной чистоты лицами выглядели, как и
подобает приличным, воспитанным девочкам из хорошей семьи. В сестрах не было
ничего современного, ничего вызывающего.
И каждое утро Маргарет мысленно поздравляла себя. Пусть на их долю выпали
тяжелые времена, позор жизни на Шарлотт-стрит и отлучение от людей своего
круга, она, Маргарет, сумела внушить своим детям, что такое подлинные
ценности. В обществе это сразу заметят и одобрят, как только они переедут и
поселятся по другую сторону от Брод-стрит. То, как она воспитала Стюарта,
будет говорить в ее пользу. И то, как дочерей, — тоже. Внешность у ее
девочек, конечно, не особенно привлекательная. По правде говоря, обе даже
уродливы. У Пегги оспины, и она такая огромная. А Гарден чересчур тощая, у
нее странноватые глаза и разноцветные волосы. Но обе станут настоящими леди,
и это самое главное.
Маргарет не имела ни малейшего представления о том, что в ее доме готовится
бунт.
— Просто передай это маме от меня. — Стюарт поспешно сунул в руку
старшей сестры смятый конверт. Он хотел поскорее исчезнуть, но Пегги
схватила его за манжету.
— Братик, что-то ты слишком торопишься. Мама меня, конечно, убьет, но
ради тебя я готова расстаться с жизнью, а ты даже не говоришь мне
спасибо
. — Пегги рассмеялась, но в глазах у нее стояли слезы.
— Да-да, конечно, спасибо тебе. Ты молодец, Пегги. — И юноша
сделал попытку вырваться.
— Стюарт! — Пегги выпустила манжету брата только затем, чтобы
крепко обвить руками его шею. При этом шляпа у девушки свалилась, покатилась
по мостовой, и, чтобы брат успел ее поймать, Пегги пришлось разжать
объятия. — Береги себя, слышишь! — крикнула она ему вслед.
— Да, конечно. До встречи!
Пегги не было видно, что Стюарт часто мигал. Спина у него была прямая, шаг
твердый. Дело происходило 7 апреля 1917 года. Днем раньше Соединенные Штаты
объявили войну Германии. Стюарт шел на призывной пункт, чтобы записаться
добровольцем.
Маргарет прочла записку сына и аккуратно ее сложила. Потом зашла в свою
комнату. Вышла она оттуда в перчатках и шляпе. Она закрыла за собой дверь,
ни слова не сказав Пегги.
Вскоре Маргарет решительным жестом распахнула дверь углового магазина и
направилась прямо к мистеру Канцоньери, стоявшему за прилавком. Итальянец
смотрел на нее круглыми от удивления глазами. Он впервые видел ее у себя в
торговом зале и был совершенно уверен, что прежде она никогда не выходила на
улицу в одиночестве. Но он не успел опомниться и найти слова для
приветствия; Маргарет заговорила сама.
— Насколько мне известно, у вас есть телефон, — сказала
она. — Мне хотелось бы им воспользоваться.
На следующий день двое армейских офицеров доставили Стюарта домой.
Губернатор штата Южная Каролина немедленно пошел навстречу пожеланиям
матери, носящей прославленную фамилию Трэдд.
Стюарт был зол и унижен. Негодующая Маргарет демонстративно молчала, пока из
школы не пришла Пегги. Тогда мать усадила обоих детей на диван и,
прохаживаясь взад-вперед по комнате, произнесла обвинительную речь:
— Теперь я вижу, как я ошибалась на ваш счет и как неправильно с вами
поступала. Я доверяла вам, а вы за моей спиной сговаривались, как меня
обмануть. Теперь я буду осторожнее. Стюарт, завтра утром, когда вы с Пегги
отправитесь в школу, я выйду с вами. Ты проводишь меня в свою школу, я
намерена поговорить с директором. Не сомневаюсь, ты сообщил этому человеку,
Сэму Раггсу, что уезжаешь отсюда. Разумеется, о нем ты думаешь больше, чем о
матери. Он тебя не ждет, и тебе незачем сообщать ему, что ни на своей
автостоянке, ни в своем магазине он тебя больше не увидит. Но ты имей в
виду, что дело обстоит именно так.
Стюарт разразился отчаянными протестами. Маргарет расплакалась.
— Ты видишь, как он со мной поступает! — всхлипывала она.
Пегги молчала, просто не зная, что сказать.
— Стюарт, — нанесла свой коронный удар Маргарет, — ты хочешь
разбить мне сердце, ты мучаешь меня, совсем как твой отец.
— Ох, мамочка, не надо! Прости меня, я так виноват! — Стюарт
порывисто вскочил и крепко обнял мать.
— Они там целуются и рыдают, а меня отправили к себе в комнату, —
жаловалась Пегги младшей сестре. — А что я сделала? Только передала
записку. Это несправедливо, ей-Богу.
— Хочешь поплеваться? — спросила Гарден.
— Нет, я слишком зла.
Джулиан Картрайт одобрительно смотрел на даму, сидевшую напротив его
письменного стола. В своем лиловом платье и маленькой треугольной шляпке она
выглядела утонченной, скромной и очень хорошенькой. Ее руки в белых
перчатках были сложены на коленях, а на крошечных черных ботинках ярко
белели отвороты с пуговками сбоку. Пуговки, как с удовлетворением отметил
мистер Картрайт, едва виднелись из-под юбки. Новомодные платья с подолами
выше щиколоток вызывали у мистера Картрайта чувство, похожее на гражданскую
скорбь. Да, эта маленькая миссис Трэдд — очаровательная особа. Трудно
поверить, что у нее такой взрослый сын, и к тому же такой лоботряс.
— Благодарю за оказанную честь, — ответил на приветствие Маргарет
директор школы. — Буду счастлив, сударыня, сделать для вас все, что в
моих силах. — Такие слова неизменно слышали от мистера Картрайта матери
его учеников. Обычно эти дамы хотели, чтобы мистер Картрайт принял к
сведенью длинный перечень тех достоинств их сыновей, за которые мальчикам
следовало простить академическую неуспеваемость.
Но на уме у Маргарет было совсем другое.
— Я бы попросила вас подыскать работу для Стюарта, — сказала
она. — Разумеется, что-нибудь подходящее для джентльмена. Стюарт может
приступить к ней немедленно, он будет являться на службу прямо после
занятий. Когда же он закончит вашу школу, то, разумеется, немедленно
перейдет на полный рабочий день.
Мистер Картрайт не сразу нашелся с ответом. Было крайне маловероятно, что
Стюарт вообще получит диплом. В его, мистера Картрайта, учебном заведении
очень высокие требования. Стюарта давно бы попросили покинуть школу, если бы
не настойчивое заступничество его опекуна, мистера Логана Генри. Мистера
Генри и мистера Картрайта связывала старинная дружба.
Ну вот, наконец-то, — подумал директор. — Я оказал Логану услугу,
теперь его очередь
.
— Я немедленно начну наводить справки, миссис Трэдд, — любезным
тоном проговорил он. — И думаю, нам незачем дожидаться всех этих
выпускных церемоний. Они же во многих отношениях простая формальность, как
вы, наверное, знаете.
Маргарет поблагодарила его с очаровательной улыбкой.
— Могу я попросить вас еще об одной любезности? — добавила
она. — Мне на короткое время необходимо общество моего сына. Он должен
проводить меня домой. Вам не трудно будет вызвать его из класса? Одна я не
могу появляться на улицах, как вы понимаете.
Мистер Картрайт не понимал. Его жена обходилась без сопровождающих. Но за
Стюартом он кого-то послал.
Вечером директор рассказал жене о визите Маргарет.
— Трэ
...Закладка в соц.сетях
