Жанр: Любовные романы
Тихая гавань
...рашнего дня прихватишь, —
помрачнела Куинн. — А как же твоя картина?
— Нью-Йорк очень уж далеко! — Элли схватила Дану за локоть.
— Ну все, хватит! Слушайте меня внимательно, — не выдержала
Дана. — Мне надо ехать, и это факт. Я буду очень осторожна. Я в своей
жизни повидала много городов, в том числе и Нью-Йорк. А еще я обязательно
привезу вам подарки.
— Подарками нас не купишь, — сказала Куинн. — Нам на них плевать.
— Куинн, ну ты что! Все-таки подарки, — шепнула сестре Элли.
— Идите сюда, я вас обниму, — сказала Дана и прижала к себе обеих
племянниц.
Ее сердце разрывалось от любви к ним. Но ей нужно было денек передохнуть.
Сходить на ленч со взрослыми людьми, побродить, как прежде, по галереям. И
встретиться с Сэмом. В семь часов вечера в Линкольн-центре.
— Что это? — спросила Куинн, имея в виду ключ, висевший у Даны на шее.
— Это мамин? У нее был такой же, — сказала Элли.
— А ты знаешь, от чего он? — спросила Дана.
— Кажется, от ее дневника, — ответила Элли. — Она попробовала
открыть им дневник Куинн, но он не подошел. Тогда она его взломала.
— Элли, заткнись!
— Что тогда произошло? — спросила изумленно Дана.
Куинн густо покраснела и замотала головой.
— Мама прочитала ее дневник, — объяснила Элли. — Она говорила, что
волнуется за Куинн. Что не хотела, но пришлось — для блага Куинн. А
Куинн жутко разозлилась.
Куинн трясло. Она стояла мрачная, с пунцовыми щеками. Дана ласково взяла ее
за руки.
— Я тебя не осуждаю, — сказала она. — Твоя мама не должна была так
поступать.
— Даже ради моего блага?
Дана грустно вздохнула и вспомнила события тридцатилетней давности.
— Куинн, должна тебе признаться: в нашей семье всегда находились любители
почитать чужие дневники. Когда нам с Лили было приблизительно столько же,
сколько тебе сейчас, наша мама прочитала наши дневники. У меня было
ощущение, словно она прочитала мою душу.
— И у меня, — кивнула Куинн.
— Наверное, Лили дала тогда волю материнским инстинктам и забыла, каково
это — быть маленькой девочкой. Не сердись на нее. Это говорит только о
том, что она очень тебя любила и не смогла сдержаться.
— Жаль, что она мне этого не сказала.
— И мне тоже... — вздохнула Дана.
Она доехала до Пенсильванского вокзала, а потом на подземке до Гринич-
Виллидж. Она побродила по городским улочкам, заглянула в кафе выпить
эспрессо, поглазела на витрины и на прохожих. Отчего почувствовала себя
совершенно другим человеком — одинокой свободной художницей в большом
городе.
Она перешла Хьюстон-стрит и оказалась в Сохо. Путь ее лежал в Галерею
Деграфф. В витрине были выставлены два ее морских пейзажа, а на стекле белой
краской было выведено:
Дана Андерхилл, Нью-Йорк
.
Дана открыла дверь, и Виктория Деграфф, ее подруга и галеристка, одетая в
широченный тибетский балахон, кинулась к ней навстречу. Она трижды —
как принято в Бельгии — поцеловала Дану, а потом уже по-американски
обняла.
— Ох, драгоценная моя, как же я по тебе соскучилась!
— И я по тебе, — ответила Дана.
— И вот ты здесь! И ты, и твои работы! Ну, что скажешь?
— Это же все старое, — сказала Дана, оглядевшись. — Я это писала
пять лет назад.
— Знаю. И слава богу, что ты столько наработала.
Вики взяла Дану под руку и повела показывать галерею. Дана встречалась со
своими картинами, как со старыми знакомыми: вот это написано на Корсике,
это — в Позитано, две картины с острова Уайт, а остальное из Онфлёра.
Она заметила, что Вики выставила одну совсем старую работу, сделанную еще в
Мартиных Виноградниках.
— Откуда у тебя это? Кажется, раньше ее здесь не было.
— Умер один из первых твоих коллекционеров, — сказала Вики. — Его
жена выставила все собрание на продажу, и я купила тебя. Ты — ценное
приобретение, радость моя. Ну, пошли. Нас ждет ленч со Стерлингом Форсайтом
из
Арт таймс
. Скажу тебе по секрету: он в тебя просто влюблен.
Куинн почувствовала себя в доме хозяйкой. Бабушка — не тетя Дана. Она
тихо уселась у окошка и, каждую минуту о чем-то вздыхая, смотрела на пляж и
на отдыхающих. Куинн поднялась в спальню родителей, легла на кровать. Она
снова нюхала их подушки и рассматривала ночные столики. И снова играла с
русалкой в стеклянном шаре.
— Ты, русалка, мне скажи, как девчонке жизнь прожить? — спросила она.
И получила ответ.
Куинн придумала: надо сделать в гараже окно, чтобы у тети Даны был там
северный свет. Она помчалась вниз. Теперь-то уж тетя Дана останется здесь,
будет жить спокойно и писать свои картины, и никакая Франция ей не
понадобится.
Она с трудом открыла тяжелую дверь в гараж и проскользнула внутрь. На стене
были развешаны папины инструменты. Взобравшись на стремянку, она достала
пилу, определила, где север, и взялась за работу.
Стоя на стремянке, она внимательно исследовала стену. Она была старая, в
щели между досками проникал свет. Куинн просунула пилу в зазор и принялась
водить ею вперед-назад.
Тетя-Дана, тетя-Дана — словно пела пила. А если тетя Дана решила не
возвращаться? Мама всегда говорила, что у тети Даны душа бродяги, что ничто
не может удержать ее на месте.
— Останься здесь, — твердила Куинн, продолжая пилить.
Визг пилы казался ей оглушительным, но кто услышит? Бабушка давно глуховата,
а если появится Элли, Куинн ее припугнет: пригрозит, что уничтожит Кимбу. А
вот Сэм — он пусть слышит. И, вспомнив о Сэме, Куинн стала пилить еще
быстрее. Сэм ругаться не будет. Что-то подсказывало ей, что Сэм не меньше ее
хочет, чтобы тетя Дана осталась здесь.
Она пилила из всех сил и думала о своей тете — художнице, которой нужен
северный свет.
Дане ленч очень понравился — приятно поесть в ресторане с крахмальными
салфетками. Итальянская еда была потрясающе вкусна, но лучше всего было то,
что ей не надо было ни о чем думать. Ни о Куинн, сидящей на камне, ни о том,
чтобы вовремя отвести Элли на урок плавания, ни о том, что приготовить на
ужин.
Как же замечательно просто сидеть, наслаждаться едой, слушать комплименты
Вики и Стерлинга Форсайта, разговаривать о своих работах и думать о
предстоящей встрече с Сэмом. Они сидели снаружи, на выкрашенной в синий и
белый цвет узкой веранде. Тихонько жужжал диктофон Стерлинга, напоминавший о
том, что это еще и интервью.
— Подводный мир, — сказал Стерлинг.
Это был огромный мужчина с темными вьющимися волосами и блестящими глазами.
Такая у него была манера — произносить отдельные слова и ждать, что
собеседник сам заговорит на эту тему.
Дана накрутила на вилку спагетти.
— Морские глубины, — сделал он еще одну попытку. — Вы жили в
разных уголках света, от Америки до Японии, так ведь? И что вам понравилось
больше всего?
— Новая Англия, — ответила она.
— Но здесь вы не жили больше десяти лет. Почему же не возвращались в место,
которое, как вы утверждаете, любите больше всего?
Дана молча ела. Сколько раз она задавала себе тот же самый вопрос. Может,
она уехала именно потому, что так здесь все любила? А любовь — это ведь
непрекращающаяся сердечная боль. Куда как проще жить в местах, к которым не
так привязана. Но она сказала совсем другое:
— Я хотела посмотреть мир. Думала, что это поможет мне писать лучше.
— Осмелюсь сказать, что так оно и вышло, — сказал Форсайт. — И вот
еще одна тема. Синий цвет. Ваш коронный. Сколько оттенков синего вы
использовали в своих работах?
— Сто четыре тысячи шестьсот один.
— Вы это серьезно?
— Абсолютно.
Вики не могла решить — то ли рассмеяться, то ли рассердиться. Дана ей
улыбнулась. Она терпеть не могла давать интервью. И что она может сказать
такого уж важного? Она всего-навсего нашла способ зарабатывать на жизнь так,
чтобы использовать данный Богом талант. Но этого говорить было нельзя. Надо
было играть в игру.
— Любовь, — произнес Стерлинг и положил руку на скатерть. —
Давайте поговорим о любви. Весь художественный мир с интересом следил за
тем, как вы шефствовали над Джонатаном Холлом. Впрочем, лично я всегда
считал, что он вам уступает. Он авантюрист.
— Вовсе он не авантюрист, — сказала Вики. — На редкость
талантливый художник. И первой это разглядела Дана.
— Вики, я тебя обожаю! — расхохотался Стерлинг. — Но интервью я
беру не у тебя. Дана, позвольте пригласить вас сегодня на ужин. Уверяю вас,
общество мужчины моего возраста вовсе не так уж утомительно.
— Благодарю вас, — ответила Дана, с трудом сдерживая ярость, — но,
к сожалению, я не могу. Сегодня вечером я встречаюсь с одним своим другом.
— Не с Джонатаном Холлом?
Дана молча покачала головой.
— Лично меня это весьма радует. Хотя из этого можно было бы сделать
замечательный финал статьи — вы двое снова вместе.
— Никогда.
— Никогда не говори
никогда
, — заметила Вики.
— Никогда, — твердо повторила Дана.
— Никогда не кончится история Даны, — рассмеялась Вики. — Не
пытайся загнать ее в угол. Тогда она просто переселится на другой континент.
Окошко получилось хоть куда. Куинн и сама изумилась. Она пропилила двадцать
пять сантиметров в высоту, двадцать пять в ширину. Папа бы ею гордился.
Работа заняла весь день, и теперь мышцы на правой руке натруженно болели, но
в недостатке решимости ее никто бы не мог обвинить. Это было лучшее окно, не
окно, а мечта любого художника.
Куинн только принялась собирать отпиленные доски, как поблизости раздались
голоса. На дороге стояли бабушка и старуха Аннабелла и о чем-то
разговаривали.
— Бог ты мой... — в ужасе выдохнула бабушка.
— Марта, я же тебе говорила, что слышала звук пилы, — сказала
Аннабелла.
— Куинн, что ты натворила!
— Это окно для тети Даны.
— Надо было сначала у меня спросить, — сказала бабушка. А если ты
задела опорную балку? И тогда картина твоей любимой тети вообще погибла
бы — ее бы завалило.
— И люди могли пострадать, — добавила Аннабелла.
— Опорную балку я не трогала, — огрызнулась Куинн.
Уж этому-то ее папа научил, об опорных балках ей все известно.
— А ну выходи, пока гараж не рухнул, — велела бабушка.
— Позвони Полу Николсу, — посоветовала Аннабелла. — Он укрепит
стену, и все будет в порядке.
— Чтобы ему заплатить, придется еще неделю торговать хот-догами, —
рассмеялась бабушка.
Летним вечером у фонтана было весело и многолюдно. Под ручку прогуливались
парочки. Дул легкий ветерок, и прохлада освежила Дану. В соседних домах уже
зажигали свет, на небе загорались первые звезды.
Сэма она увидела издалека. И сердце забилось быстрее. Какой же он видный и
красивый. И ведь большую часть отпуска провозился с ней и с девочками.
— Ты не забыла... — сказал он, подойдя к ней.
— А ты думал, забуду? — улыбнулась она.
Они в некотором смущении стояли друг перед другом, и тут Дана вспомнила
троекратный поцелуй Вики и проделала то же самое: чмокнула Сэма в одну щеку,
в другую. На третьем поцелуе он перехватил инициативу и поцеловал ее в губы.
— Ты потрясающе выглядишь, — шепнул он ей на ухо.
— Спасибо. Ты тоже.
— Мне так хотелось встретиться с тобой там, где нет песка под ногами.
— Ты выбрал подходящее место, — рассмеялась Дана, оглядываясь по
сторонам. Шум фонтана напоминал ей про Лондон и Рим. — Здесь кажется,
будто ты в Европе, на каком-нибудь знаменитом музыкальном фестивале.
— Да, кстати... — Он достал из кармана пиджака два билета. — Мы
идем на концерт. Будем слушать Моцарта.
— Мой любимый композитор.
— Знаю. Ты часто ставишь его в Хаббардз-Пойнте.
— Сэм...
Дану искренне растрогала его заботливость, но Сэм не стал дожидаться нового
потока благодарностей. Он взял ее за руку и повел через площадь, мимо
огромных концертных залов к небольшому амфитеатру.
Они сидели под звездами и слушали
Маленькую ночную серенаду
. Музыка
радостная, но Дана улавливала в ней нотки грусти. Мелодия почему-то навеяла
ей мысли о Куинн и Элли, и, взглянув на Сэма, Дана догадалась, что он тоже
думает о них.
Она посмотрела в его зеленые, цвета первой весенней травы, глаза и подумала
о том, как давно его знает. Она привязалась к мальчишке, с которым
познакомилась в Ньюпорте, и чувство это переросло в любовь к мужчине,
которым он стал, к мужчине, который умеет угадать любое ее желание.
Концерт закончился, и они, держась за руки, пошли к фонтану. Она не знала,
куда они идут, и ей было все равно. Они говорили о музыке и брели куда-то на
восток.
Она рассказала о своей мастерской в Нормандии: старинный дом, амбар во
дворе, огромное окно, выходящее на север.
— Ты скучаешь по Франции?
— Все лето скучала.
— А теперь?
— Теперь... теперь не знаю... — тихо сказала Дана.
Сэм только молча кивнул. Они прошли еще немного, и он поймал такси. Шоферу
он назвал адрес на Бликер-стрит.
Они приехали в джаз-клуб.
— Моцарт был для тебя, — сказал Сэм, — а теперь послушай мою
любимую музыку.
В клубе было темно, как в пещере, и только на столиках горели свечи под
синими стеклянными колпаками. Дана с Сэмом сели в уголке. Играло трио —
пианино, контрабас и труба.
Моцарт был летом, а эта музыка напоминала о зиме. Теплые, тягучие мелодии
растопили душу Даны.
— Никогда не забуду, как впервые услышал живой джаз, — сказал
Сэм. — Брат мне столько лет про это рассказывал.
— И наконец взял с собой?
— Нет, я пошел сам. Десять лет назад, в Мартиных Виноградниках.
Дана молчала, но сердце ее взволнованно забилось.
— Я знал, что ты на острове. Я никогда не упускал тебя из виду.
— Мы же были знакомы только одно лето. И тебе тогда было восемь лет.
— Ты даже не представляешь, как тоскливо мне жилось. И твои занятия были
самым прекрасным событием моей жизни. Они так много для меня значили. А
потом лето кончилось, и снова я не был нужен никому. Я так ждал следующего
лета.
— А я в Ньюпорт не вернулась, — сказала Дана.
— Не вернулась. Я пошел в яхт-клуб, но меня оттуда прогнали. Новый
инструктор даже не захотел со мной разговаривать.
У Даны сжалось сердце. Она молча смотрела на трепетное пламя свечи.
— Но я нашел себе занятие. Пошел на лето работать в артель, которая
занималась ловлей омаров. Так и проработал там до окончания школы.
К соседнему столику подошла официантка взять заказ. Кто-то громко
рассмеялся, и Сэм подождал, пока все стихнет.
— Мне исполнилось девятнадцать — примерно столько было тебе, когда мы
познакомились. Но вспомнил о тебе, только когда поступил в университет, и
мне так захотелось узнать, как ты живешь, чем занимаешься. Я позвонил в твою
школу искусств — сказал, что хотел бы приобрести твою картину. И мне
сообщили, что твоя галеристка — Виктория Деграфф из Нью-Йорка.
— Она так ею и осталась.
— Она была очень мила и доброжелательна. И я спросил, где ты сейчас
работаешь.
— А она сказала, что в Виноградниках, — шепнула Дана.
— Да. Она рассказала, что ты там поселилась. Я не знал этого острова, но мне
рассказал о нем Джо. Правда, он был против того, чтобы я тебя разыскивал. Не
хотел, чтобы мне причиняли боль.
— А разве я причинила тебе боль?
— Нет, что ты!
— И что было потом?
— Я отправился за тобой. Гей-Хед — место маленькое. В те времена там
стояло всего несколько домиков. Я отправился к маяку.
Дана отлично помнила красное кирпичное здание на холме.
— А потом нашел твой дом. Я сразу догадался, что это он, потому что ты
натянула тент, под которым рисовала. Это был кусок холста, привязанный к
трем деревьям, а под ним — мольберт с картиной. Твой морской
пейзаж — первый, который я увидел.
— Так почему же ты со мной не повидался?
— Я видел тебя. — Сэм на мгновение отвел взгляд, но потом снова
посмотрел на нее. — На пляже. У скал Закс.
Дана едва сдержала смех.
— На нудистском пляже?
— Ты, обнаженная, резвилась в волнах. Ничего прекраснее я в жизни не видел.
Музыканты снова заиграли, и все притихли. Дана не сводила глаз с Сэма.
— Пойдем отсюда, — предложил он. — Не будем мешать им своими
разговорами.
На улице он обнял ее за плечи, и Дана прижалась к нему. Они брели по Гринич-
Виллидж, повсюду встречались милые кафе, но им не хотелось никуда заходить.
Когда они дошли до Шестой авеню, Дана решилась отвести его к себе в отель.
Они с Сэмом вошли в крохотный лифт. Наверху Сэм взял у нее ключ и отпер
дверь номера.
Он обнял ее, и они долго стояли, не произнося ни слова. Дана щекой
чувствовала тепло его кожи. Она запрокинула голову, и он поцеловал ее в
губы. Поцелуй был страстным и требовательным, и Дана отвечала тем же.
Услышав тихий стон, Дана с удивлением поняла, что издала его она сама.
Сердце ее колотилось так быстро, что Дане казалось: еще мгновение, и она
потеряет сознание.
Сэм осыпал поцелуями ее шею.
Их взгляды встретились, и Дана окончательно потеряла голову. Вся тоска,
мучившая ее целый год, рвалась наружу. Она крепко обняла Сэма, прижалась к
нему. А он смотрел на нее, и любовь, которой был напоен его взгляд,
согревала и успокаивала ее. Ей хотелось закрыть глаза, хотелось сохранить
это ощущение навсегда, но она не могла отвести глаз от Сэма.
— Забудь все, что было раньше, — сказал он. — Мы начинаем жизнь
заново.
— Не могу.
— Забудь о тех, кто тебя обидел. Забудь о боли. Я никогда не оставлю тебя.
Никогда.
— Сэм... — Она будто качалась на теплых и ласковых волнах. Дана закрыла
глаза. — Что это, Сэм?
— Любовь, — ответил он.
— Я люблю тебя, Сэм.
— Я люблю тебя, Дана.
Высоко в небе сияли звезды. Текли реки, ехали куда-то машины, а чуть
подальше шумели, зовя их назад, океанские волны.
Но для Даны с Сэмом в этот миг весь остальной мир не существовал.
Глава 12
Проснулись они в объятиях друг друга. Дана еще не успела открыть глаза, как
сердце ее забилось быстрее. Сэм лежал рядом. И им обоим было хорошо и
спокойно. Сэм поцеловал ее, погладил по голове, и они занялись
любовью — нежно и неспешно. Потом она снова задремала, а Сэм спустился
вниз — за кофе и газетой.
Утро стояло жаркое и тихое, но небо на востоке было красноватым. Сэм
вспомнил старинную присказку:
Утром небо красное — моряку жизнь
опасная
. Когда Дана проснулась, он подал ей завтрак в постель.
— Какая погода? — спросила она.
— Хотел бы я сказать: да какая разница, — ответил он, — но, увы,
похоже, будет гроза.
— Ой, а я лодку оставила на берегу, — забеспокоилась Дана.
— Может, там погода пока постоит. Грозы идут с запада, — сказал Сэм и
поцеловал ее в шею. — Да и домой ты поедешь со мной. Я тебя вмиг домчу.
Мы успеем убрать лодку.
Дана взяла его за руку. Рядом с ним было так спокойно. И во многом потому,
что он отлично понимал, как связана она с домом, с Хаббардз-Пойнтом. Сэм был
по натуре человеком семейным, только вот без семьи, а Дана — одинокая
тетушка с целым семейством на руках. Она закрыла глаза и притянула его к
себе, мечтая лишь о том, чтобы это утро не кончалось никогда.
Для Сэма началась новая жизнь. Жизнь, о которой он прежде и мечтать не мог.
Он держал в объятиях Дану. Он провел с ней всю ночь и утро. И она вовсе не
стремилась расставаться с ним.
Что изменилось? Он и сам толком не понимал. В начале лета она была к нему
равнодушна. Но шли недели, и их отношения мало-помалу начали меняться. Они
вместе занимались девочками, вместе расследовали обстоятельства гибели Лили
и Майка.
И вот сейчас она выпустила его руку только для того, чтобы одеться, после
чего тут же взяла ее снова.
— Я вчера заехал в корпорацию
Сан
, — сказал Сэм и достал из сумки
рекламные буклеты. — Человек, с которым я беседовал, знал о Майке.
Лично они знакомы не были, но о том, что произошло, он слышал.
— Он ничего такого не говорил?
— Да нет. Ничего плохого я от него не слышал.
Дана взяла брошюру, взглянула на фотографию: пожилые люди в бассейне
занимаются йогой. Выглядело это как-то фальшиво и искусственно и казалось
очень далеким от жизни Даны и ее семьи. Сэм забрал у нее брошюру.
— Дана...
— Он действительно не сказал ничего плохого?
— Действительно.
Она бросила взгляд на брошюру.
— Майк понимал, что рекламные материалы помогут ему выгодно продать
объект, — сказала она. — Но думаю, его это и самого немного
смущало.
— Потому что Лили была очень естественной, да?
— Наверное. Иногда мне кажется, что ей было лучше не знать всех
подробностей. — Дана с грустью взглянула на Сэма. — Не хочу больше
об этом думать. Хочу просто вернуться домой, к девочкам, и хочу, чтобы все у
нас было хорошо.
— Прекрасно тебя понимаю. Майк давно мертв, и, что бы он ни натворил, теперь это значения не имеет.
— Нет, — вздохнула Дана, — имеет. Это важно и мне, и Куинн.
— Значит, мы постараемся все выяснить.
— Бабушка! — крикнула на бегу Элли. — Ее нет в комнате! Ее нигде
нет!
— Александра, отдышись, успокойся. О чем это ты?
— Куинн не ночевала дома! На кровати под одеялом лежит куча ее одежды. Будто
это она там спит.
— Она дома не ночевала?
Элли замотала головой.
— Так, давай соображать, — сказала Марта, — куда она могла
подеваться.
— Литл-Бич! — воскликнули хором Элли и бабушка.
Марта быстро надела соломенную шляпку, сунула ноги в шлепанцы, и они с
внучкой отправились на поиски Куинн.
Куинн сидела на своем камне и смотрела вдаль. Погода стояла чудесная. Ярко
светило солнце, море было спокойное. Рядом с ней лежали дневник, рюкзак с
запасом провизии, жестяная коробка и подарок, который она приносила сюда
каждый день. Подарки она будет приносить и дальше, только уже не сюда.
Куинн твердо решила покинуть родной дом. Слишком уж больно было находиться
здесь. Теперь она понимала тетю Дану. В Хаббардз-Пойнте все наполнено
воспоминаниями. Куда бы Куинн ни взглянула, она думала о маме с папой. Были
хорошие воспоминания: вот они сажают цветы, собирают в корзинку продукты для
пикника, а были и плохие: как она стоит в коридоре на втором этаже, а за
дверью ругаются родители, как приходит бабушка и говорит, что мамы с папой
больше нет. И еще — жестяная коробка у тети Даны под кроватью.
Об этом мама и говорила — о взятке. Все остальное Куинн додумала сама.
Очень хочется, чтобы тетя Дана на нее не злилась. Куинн надо кое-что
исправить, а для этого понадобятся деньги.
Из ума не шли те страшные слова, которые родители наговорили друг другу в
последнюю ночь.
— А если кто-нибудь узнает? — прошептала Лили. — Ты и
раньше так делал? Ты нас погубил, ты уничтожил свою семью. Неужели мы всегда
жили на взятки? — Лили, ты прекрасно знаешь, что это не так. И не это тебя
беспокоит. — Этот райский уголок... Священное для нас место. — Лили, все равно его кто-нибудь начал бы застраивать. Владелец
умер. Наследники обратились ко мне, потому что знают, что к этой земле я
отнесусь с уважением. — Жимолостный холм... — Нам надо будет учить девочек. Надо оплачивать счета. Лили
тихонько плакала. Она молчала, и Майк заговорил снова: — Ты же знаешь, я взяток не беру. Джек Конвей боялся, что я не
найму его, — Майк горько усмехнулся, — если он меня не
задобрит. — Ничего смешного в этом нет! Джек уже лет двадцать ничего не
строил, — сказала Лили. — Что, если его дома рухнут? — Да ладно тебе, Лили. Джек просто хотел в этом участвовать. Он же
не будет начальником строительства....Закладка в соц.сетях
