Жанр: Любовные романы
Тихая гавань
...ло резать торт и говорить тосты.
Глава 2
Хаббардз-Пойнт за сорок один год — а именно столько лет исполнилось
Дане — нисколько не изменился. Здесь любил отдыхать народ поскромнее,
те, кого смущали шик и роскошь пляжей, находившихся восточнее. Крохотные
дворики, домики, стоящие почти вплотную. Строили их простые полицейские,
пожарные, учителя — деды и прадеды нынешних владельцев.
В Пойнте изысканный стиль был ни к чему — его заменяли красота природы
и дружелюбная атмосфера. Здесь все друг друга знали. Проходя или проезжая
мимо, непременно здоровались, всегда охотно присматривали за соседскими
детьми.
В восточной части Пойнта дома стояли на граните и кварце — каменные
уступы спускались вниз к прибрежным бухтам. А дома, обращенные на запад,
выходили к пляжу, окаймлявшему пролив.
Из дома Андерхиллов, построенного в самой высокой части Пойнта, открывался
вид и на пляж, и на скалы. Коттедж, крытый посеревшей от времени дранкой,
прятался за могучими дубами и виргинским можжевельником и был бы совсем
неприметным, если бы не чудесный сад, который разбила Лили.
— Одни сорняки остались, — грустно вздохнула Элли.
— Да не так уж все страшно, — сказала Дана, отхлебнув кофе.
Было воскресное утро, и они сидели на каменных ступенях в тени сассафраса.
— Ну что ты! Эти вьющиеся розы все заполонили. Мамины грядки с травами
вообще не поймешь где. Она посадила лаванду, розмарин, шалфей, тимьян. Вообще-
то они многолетние, а я ни кустика не вижу.
Дана поставила чашку и принялась разгребать прошлогоднюю листву. Высвободила
кустик шалфея с сочными зелеными листьями, увидела серебристые треугольные
листочки тимьяна. Каждый сантиметр земли напоминал ей о Лили. Именно здесь
она острее всего тосковала по сестре.
— Она не хочет со мной общаться? — спросила Дана вдруг.
Элли кивнула.
— Это из-за того, что я целый год не приезжала?
— Это не главное.
— Так почему же она со мной не разговаривает?
— Потому что ты хочешь увезти нас во Францию.
Куинн бежала по узенькой каменистой тропинке к пляжу — так бегали
быстроногие индейцы-пекоты, пришедшие на эту землю десятки веков назад.
Куинн знала об индейцах немало. Начать с того, что ее полное имя —
Акуинна, а это на языке вампаноа значит
высокое место
,
возвышенность
.
Родители назвали ее так, потому что они повстречались и полюбили друг друга
именно в горах. Куинн решила, что, когда вырастет, станет антропологом.
Будет заниматься индейцами: пекотами, могиканами, вампаноа.
И во Францию ей ехать совершенно ни к чему.
Она пробежала мимо парусных суденышек, вытащенных на берег около дамбы, мимо
камней, где ловили крабов, к лесной тропе, вившейся среди высоких деревьев.
Куинн огляделась по сторонам и остановилась. Убедившись, что кругом нет ни
души, она нырнула в чащу и добралась до склонившегося почти до земли дуба.
Просунула руку под обвисшие ветви, дотянулась до дупла и вытащила оттуда
обернутый в целлофан сверток. Засунув свое сокровище за пояс, она побежала
обратно на песчаный пляж.
На пляже было пусто. Сюда они обычно ходили с мамой — искали
отшлифованные морем стекляшки и плоские камешки, которыми так здорово было
пускать
блинчики
. Прижимая к груди драгоценный сверток, она пристроилась
за здоровенным серо-розовым валуном, на котором искорками поблескивали
вкрапления слюды.
С бьющимся от волнения сердцем она открыла пакет, достала оттуда тетрадь в
синей обложке и фломастер. Взгляд ее остановился на записи, сделанной еще в
октябре.
Бабушка такая же, как мама. Сначала несла всякую чушь типа
мне ты можешь
доверять
, а потом сделала то же, что и мама: прочла мой дневник. В этой
семье что, так принято? Она прочитала про то, как я скучаю по маме с папой,
про то, как жалею, что не оказалась в море вместе с ними. Я поняла, что что-
то здесь не так, когда она снова заговорила про психолога. Считаю дни:
скорей бы уж приехала тетя Дана, а бабушка отправилась бы в свою квартиру.
Тетя Дана — классная, с ней все четко. Не понимаю, зачем она уехала так
далеко.
Куинн перевернула страницу. Вот запись, сделанная несколько месяцев назад.
Тетя Дана странная. И ведет себя странно. Все обещает приехать, а не едет.
Говорит, что готовится к выставке, что ей надо дописать еще пару картин.
Совершенно этого не понимаю.
Мы должны жить с ней, а не с бабушкой.
Куинн облизнула кончик фломастера и открыла чистую страницу. Слова полились
сами собой.
Ненавижу этот мир! Ненавижу бабушку, Элли, тетю Дану и маму! Одна поучает,
другая ноет, третьей на все плевать, а мама вообще умерла. Бабушка все
пристает ко мне, чтобы я вела себя хорошо. Элли — плакса, вечно
волнуется, что да как будет. Тетя Дана решила увезти нас с Элли к себе во
Францию, а мама прочла мой дневник, ужаснулась тому, какой я стала, а потом
умерла. Угораздило же меня родиться в такой семейке! Во Францию не поеду ни
за что. Пусть что хотят, то и делают.
Куинн написала это, и на душе стало полегче. Ярко светило солнце, на
горизонте покачивались крохотные суденышки. Белые паруса, голубое небо.
Куинн сунула руку в карман, вытащила подарок и, как всегда, положила его под
валун со стороны моря.
Пора было прятать дневник и возвращаться домой.
Обе девочки как сквозь землю провалились. Дана решила сходить в гараж —
он стоял у подножия холма, рядом с дорогой. С трудом открыв тяжелую дверь,
она шагнула внутрь. В гараже пахло затхлостью и плесенью, по стенам вился
плющ, пробившийся сквозь бетонный пол.
На ржавом прицепе лежала старая парусная шлюпка, краска на ней совсем
облупилась. Места она занимала много, поэтому в нее сваливали что попало:
грабли, лопаты, корзину для ловли крабов, удочки.
Дана с Лили на этой лодке учились ходить под парусом. Дана провела рукой по
деревянному корпусу, вспомнила, как они с Лили приставали к отцу, уговаривая
его отдать шлюпку им. Отец сказал, что они должны сами заработать деньги и
выкупить у него лодку. Ладонь Даны коснулась кормы, и она, тяжело вздохнув,
заставила себя взглянуть на транец, где было написано —
Русалка
.
Пальцы ощупали буквы. Они с Лили долго и старательно вырезали трафарет, а
потом Лили закрасила прорези белой краской. Они нарисовали полногрудую
русалку с двумя хвостами, потому что им порой казалось, будто тело у них
одно на двоих.
— Вот ты где, — сказала мать Даны, стоявшая, опершись на палку, у
двери. — Я хотела поговорить с тобой, пока девчонки не вернулись. Ты
когда собираешься уезжать?
— Мам, я же тебе говорила, в четверг.
— Мое мнение тебе известно.
— Да. Ты хочешь, чтобы я переехала сюда, а ты бы вернулась к себе в
городскую квартиру. Но я так поступить не могу. В Онфлёре у меня мастерская.
У меня сейчас два заказа в работе. Девочкам во Франции наверняка понравится.
И язык они выучат мгновенно.
— Детка моя, это же твой родной дом.
— Знаю, — ответила Дана, краем глаза взглянув на шлюпку. — Мама, а
почему она стоит в гараже? Почему девочки ею не пользуются?
— Они больше не хотят ходить в море.
— Грустно смотреть, как она здесь гниет. А Лили на ней часто ходила?
— Раньше — да. Учила на ней девочек. Но в прошлом году уже ею не
пользовалась. Майк купил новую, большую, и Лили часто ходила в море с ним.
Да и дома работы прибавилось, ей приходилось всем заниматься.
— Работы прибавилось...
— Когда я сломала ногу, — сказала Марта Андерхилл, внимательно
вглядываясь в лицо Даны. — И дом, и сад — одной трудно справиться.
Вот тогда я и решила оставить дом Лили, Майку и девочкам. Правда, немного
беспокоилась, не обидишься ли ты.
— С какой стати, — сказала Дана, но вдруг поняла, что в глубине души
она все же обиделась.
— Я знаю, как ты любишь девочек, — с чувством произнесла Марта. —
Им столько пришлось пережить. Дана, боже мой, что ты задумала? Забрать их из
родного дома, именно сейчас... Как тебе такое в голову пришло? Ты же училась
живописи здесь, в Хаббардз-Пойнте. Не понимаю, почему ты не можешь писать
дома.
— Думаешь, все дело в живописи? — спросила Дана, почувствовав, как
кровь отливает от лица.
— В живописи и в Джонатане.
— Джонатан тут ни при чем, — сказала Дана через силу. — С ним все
кончено.
— Значит, остается живопись.
Марта оставила новость о разрыве с Джонатаном без комментариев. Она
приблизительно этого и ожидала. Все романы Даны были недолгими, и
родственники уже устали надеяться, что она наконец на ком-нибудь остановит
свой выбор. Они понимали, что для Даны самое главное в жизни —
творчество.
— Можно и здесь построить мастерскую или переоборудовать гараж. Можно
прорубить окно в крыше.
У Даны перехватило дыхание. Неужели мама не заметила, что даже в галерее
Дана не могла заставить себя взглянуть на собственные картины? Они ее только
раздражали. Все думали, что это ее последние работы, а на самом деле она
достала из кладовки то, что было, так как нового ничего не написала. После
смерти Лили Дана не могла заставить себя подойти к мольберту.
— Не в помещении дело, — сказала она.
— Значит, в твоей натурщице. Честно признаться, я так и не поняла, зачем она
тебе. Мне Лили рассказывала, что ты наняла какую-то азиатскую девушку...
— Моник... — машинально сказала Дана. — Она вьетнамка.
У Даны плохо получались фигуры. И, решив писать русалок, она попросила
девушку ей попозировать. Моник, изящная и миниатюрная, была идеальной
моделью.
— С натурщицей был просто эксперимент. Из него ничего не вышло.
Мать ее реакция огорчила. Она надеялась, что разговоры о мастерской, об окне
в крыше заинтересуют Дану.
— Бедная ты моя, — устало вздохнула она.
— Тетя Дана! — крикнула, сбегая с холма, Элли. — Тебя к телефону
какой-то Сэм Тревор.
— Кто это? — спросила Марта.
— Один старинный знакомый, — сказала Дана.
И, опустив голову, чтобы не видеть грустных глаз матери, вышла из гаража.
Дана долго не брала трубку, и Сэм решил, что она уже не подойдет. Он стоял в
кухне дома на Файерфлай-Хилл, а Огаста Ренвик сидела в кресле-качалке на
веранде, оттуда разговора не слышно. Когда Джо женился на Каролине, Ренвики
сказали Сэму, что он может считать этот дом своим и приезжать, когда
пожелает. Он чувствовал себя немного виноватым — работы в Йеле было по
горло, и часто наведываться в Блэк-Холл не получалось, но Сэм решил —
раз уж Дана приехала — навестить заодно и тещу брата.
— Чему я обязана удовольствием тебя лицезреть? — спросила Огаста и,
взяв под руку, повела его в дом.
Несмотря на возраст — сколько ей, под восемьдесят или побольше, Сэм
точно не знал, — Огаста оставалась настоящей красавицей. Седые,
распущенные по плечам волосы придавали ей загадочный и чарующий вид.
Взглянешь на нее, и сразу понятно, почему великий художник Хью Ренвик
влюбился в нее до беспамятства.
— Сюда меня привело желание повидаться с вами, Огаста, — ответил Сэм.
— Ах, дитя мое, — рассмеялась она серебристым смехом, — слышать
это мне чрезвычайно приятно, но мы оба знаем, что это — чистое вранье.
— Прошу прощения? — покраснел Сэм.
— Ты разве забыл, что я тоже была в галерее? И видела цветы, которые ты
преподнес Дане Андерхилл. Иди позвони ей. Телефон сам знаешь где.
И он пошел. Трубку сняла девочка — скорее всего, младшая племянница
Даны — и побежала звать тетю.
— Алло! — наконец ответила Дана.
Сердце Сэма бешено заколотилось.
— Привет, Дана! — сказал он. — Это Сэм.
— Сэм, привет! Как твои дела?
— Я оказался здесь неподалеку и решил тебе позвонить. Хотел узнать, как ты.
— Ну... — начала она и запнулась — словно вопрос оказался слишком
сложным.
— Я хотел спросить, — продолжал Сэм, — не согласишься ли ты перед
отъездом во Францию со мной поужинать.
— Поужинать? — изумилась она так, будто услышала это слово впервые.
— Я сейчас как раз в Блэк-Холле. Скорее всего, здесь и переночую. Я мог бы
за тобой заехать.
Она молчала. Он не хотел ее торопить. Ей сейчас, должно быть, очень нелегко.
— Ой, Сэм, — выдохнула она, и в ее голосе ему послышались странные
нотки. Грусть? Боль? — Очень мило, что ты меня приглашаешь, но у меня
столько дел... Ведь мы улетаем уже в четверг.
— Я надеялся увидеть тебя до отъезда. Хотел попрощаться.
Она снова помолчала — обдумывала ответ.
— Вы так много для меня значите, — сказал он хриплым от волнения
голосом. — И ты, и Лили. Ты не думай, я очень хорошо понимаю, каково
тебе сейчас.
— Этого никто понять не может, — тихо сказала она и повесила трубку.
Огаста Ренвик услышала, как звякнул телефон, и прикусила губу. Пальцы сами
собой потянулись к шее, к нитке черного жемчуга, и стали перебирать бусины
одну за другой. Сэм вышел на веранду.
— Что она сказала? — спросила Огаста.
— Сказала, что сегодня поужинать со мной не может. Наверное, у нее уже есть
планы на вечер, — усмехнулся Сэм.
— Слишком уж вы добродушны, юноша, — покачала головой Огаста. —
Вечно вы всех оправдываете.
— А как мне надо было себя вести? Заявить, что я все равно приеду?
— Хью именно так бы и поступил, — сказала она. — И твой брат Джо
тоже.
Сэму было нечего возразить. Он опустился в соседнее кресло, и они с Огастой
так и сидели, молча покачиваясь. Ей очень хотелось, чтобы он не упустил свой
шанс.
— Тебе она нравится? — спросила Огаста.
— Да, — просто ответил он. — Я никогда о ней не забывал.
Огаста заметила, что он смотрит на восток, в сторону Хаббардз-Пойнта.
— Сэм, пошел бы ты прогулялся.
— Вы имеете в виду Хаббардз-Пойнт?
Огаста кивнула:
— Поговоришь ты с ней сегодня вечером или нет, значения не имеет. Оставь
свои следы на песке, быть может, это к чему-нибудь да приведет.
В открытые окна гостиной дул прибрежный бриз, лучи заходящего солнца бросали
на воды пролива серебристые и красно-бурые отблески. Дана сидела в кресле с
альбомом на коленях и смотрела на берег.
Какие-то люди отправились на вечернее купание. Мороженщик пристроился на
парковке в ожидании тех, кто решит прогуляться после ужина. Несколько
рыбачьих лодок собирали улов. Дана вспомнила, как они с Лили занялись ловлей
омаров. Одолжили у отца плоскодонку, купили лицензию на пятнадцать корзин и
стали заправскими рыбачками.
И перед ее мысленным взором предстала Лили: вот она стоит, держит в каждой
руке по омару и, заливисто хохоча, говорит, что омары — посланники от
русалок.
Дана заметила, что кто-то идет по тропинке от Литл-Бич, но кто это, она
издали разобрать не могла. Взяв бинокль, Дана настроила окуляры. Синие
джинсы, футболка — одет он был попроще, чем вчера в галерее. Руки
загорелые, мускулистые.
Сэм Тревор вырос в настоящего красавца мужчину. В лучах заходящего солнца
его волосы отливали золотом — как трава, что растет на болотах. О чем
он, интересно, думает? Неужели пришел пешком от самого Файерфлая?
Он остановился и посмотрел прямо на ее дом. Дана отпрянула от окна, но
увидела, как Сэм наклонился, подобрал с земли палку и стал рисовать на
песке. Начинался отлив, и песок на пляже был плотным и ровным.
Присмотревшись повнимательнее, Дана поняла, что Сэм вовсе не рисует. Он
написал только одну букву
Д
.
А затем пустился в обратный путь. Дана глядела на его широкую спину, и у нее
даже мелькнула мысль: если она побежит быстро, сумеет ли его догнать? А если
догонит, что скажет ему?
У Марты Андерхилл, уроженки Коннектикута и настоящей янки, вкусы были
довольно простые. Ездила она на
форде
. Любимой едой были похлебка из
крабов и картофель фри. Она прожила в браке с Джимом Андерхиллом,
единственной любовью всей ее жизни, тридцать два года, пока он не скончался
от инсульта. Они с Джимом любили друг друга с детства. Поженились, когда им
было по двадцать два, и решили, что с детьми тянуть не будут. Но Марта никак
не могла забеременеть.
Потом Джим ушел на войну. Он был штурманом бомбардировщика, и всю войну она
прожила, ожидая самого страшного. Когда он вернулся, они снова пытались
завести детей, но прошло полгода, и в Марте что-то изменилось. Ну, не
получается родить, зато они с Джимом есть друг у друга. Джим кровельщик, она
ведет дом, а в свободное время собирает на берегу камушки, ракушки,
обточенные морем деревяшки.
Иногда она что-то из них делала. Это было скорее хобби, и она смущалась
называть свое занятие искусством. Но Джим всячески ее поощрял, и, когда они
получили в наследство от семейства Марты дом в Хаббардз-Пойнте, она стала
продавать свои статуэтки на местных ярмарках. И к ее искреннему изумлению,
Марту стали называть художницей.
Вот тогда-то это и случилось. Прожив в браке пятнадцать лет,
тридцатисемилетние Марта и Джим Андерхилл зачали ребенка. Счастью Марты не
было предела. Скульптуру она забросила. Ей хотелось заниматься только Даной
и родить, если получится, еще одного ребенка. Ровно через два года и два
месяца после Даны на свет появилась Лили.
Марте исполнилось семьдесят восемь, и, глядя в зеркало, она не узнавала
себя. Морщины, оплывшее лицо, глаза запали — словно она пережила тяжкое
несчастье.
Да так оно и было. Даже теперь, год спустя, она не могла думать об этом. О том, что Лили больше нет.
Лили, ее обожаемой Лили больше нет! Урна с прахом ее и Майка стоит на
каминной полке. Квадратный латунный сосуд, скромный, безо всяких украшений.
Давно пора было решить, что делать с прахом — захоронить его или
развеять по ветру, но Куинн даже слышать об этом не желала.
А теперь Дана хочет ее отсюда забрать.
Что она будет делать с двумя маленькими девочками? Покажет им Францию,
свозит в Париж и в Рим. О таком можно только мечтать. Но разве Дана не
знает, что самые чудесные мечты порой уступают действительности. Коннектикут
ничем не хуже Европы.
И внучкам бабушка нужна ничуть не меньше, чем они ей.
— А Франция — она какая? — спросила Элли, собирая на берегу
ракушки.
— Как чудесная картина, — ответила Дана. — Куда ни
взглянешь — везде красота.
— Но здесь ведь тоже красиво!
— Конечно. А разве тебя не тянет посмотреть что-то новое?
— Тянет. А вот Куинн — нет.
— Не волнуйся, — ласково сказала Дана. — Мы о ней позаботимся.
— Я так хочу, чтобы у нее все было хорошо, — сказала Элли. — Чтобы
она наконец успокоилась.
— А где она сейчас?
— Наверное, на Литл-Бич. Она всегда туда ходит.
Дана кивнула. Она сама, когда хотелось спрятаться подальше от друзей и
родных, ходила именно туда. И Дана решила довериться своей интуиции.
Отправив Элли в дом, она пошла на поиски Куинн.
Куинн услышала ее шаги. Она сидела за валуном и писала в дневник, а когда
послышался хруст веток и шорох листвы, сразу догадалась, что это тетя Дана.
Между ними всегда, с самого рождения Куинн, существовала магическая связь.
Тетя Дана баловала ее, как могла. Привозила ей фантастические подарки:
французские платья, белые кожаные сапожки, игрушки, каких не было ни у кого.
И как только Дана переступала порог дома, первой в ее объятия мчалась Куинн.
— Куинн! — крикнула тетя. — Я знаю, что ты здесь.
Куинн вжалась в камень — ей хотелось слиться с песком, раствориться в
тени. И, сунув дневник под мышку, она бросилась копать под валуном ямку.
— Куинн...
Куинн, выйдя из-за камня, столкнулась лицом к лицу с тетей Даной.
— Я так и думала, что ты здесь, — сказала тетя невозмутимо. — Я
тоже часто сюда ходила.
— Сюда все ходят, — холодно сказала Куинн.
— Сейчас здесь больше ни души. Только мы.
— Всего на три дня.
— Куинн, мы же не навсегда уезжаем. Будем приезжать, когда ты захочешь.
— Каждый день, да? Я хочу бывать здесь каждый день.
— Это для всех нас трудно. Я никогда раньше не была матерью.
— И не стала ей.
Дана ошарашенно тряхнула головой:
— Не забывай, твои родители назначили меня вашим опекуном. Когда я узнала об
этом, я думала вернуться в Хаббардз-Пойнт. Хотела переехать сюда навсегда.
Думала, так будет лучше для всех.
— И что же произошло? — спросила Куинн дрожащим от волнения голосом.
Было время прилива. Еще несколько минут, и вода дойдет до того места, куда
она спрятала дневник.
— Мы с Лили так любили этот пляж, — сказала Дана, глядя по сторонам. В
глазах у нее стояли слезы. — Так любили... Я помню здесь каждое дерево,
каждый камень. И без нее мне невыносимо тяжело смотреть на это. Если я буду
жить здесь, где все напоминает о Лили, я сойду с ума.
Куинн слушала ее через силу. Да, она понимала, о чем говорила Дана, но для
нее самой все было ровно наоборот. Она боялась уезжать из Хаббардз-Пойнта,
боялась потерять дорогие воспоминания.
Куинн молча смотрела, как Дана взобралась на валун и раскинула руки
навстречу ветру. Она долго так стояла, и Куинн успела достать спрятанный
дневник и сунуть его за пояс.
Тетя стояла и смотрела на море, на пляж, на лесную тропу, и мысли ее были
далеко-далеко, в их с Лили детстве и юности, прошедших именно здесь.
А Куинн думала о своем: о том, что это место ее, ее и ее семьи. И другого
такого на земле нет.
— Я во Францию не поеду, — сказала Куинн твердо.
Сэм Тревор принял экзамены, послал электронные письма Джо и своим коллегам в
Новую Шотландию, чтобы уточнить летние планы. Но его не покидало чувство,
что нечто важное так и осталось несделанным. А голос Огасты словно
нашептывал на ухо советы.
Поэтому в четверг, в тот день, когда Дана с девочками должны были улетать во
Францию, Сэм отправился в Хаббардз-Пойнт. Автострада была забита, ехать
пришлось медленно, и он боялся, что опоздает попрощаться с Даной.
Ну и что с того? Он для нее всего лишь маленький мальчик из далекого
прошлого. Но он знал, что обязательно должен поговорить с Даной. Дана
сказала, ему не понять, каково ей, но он считал, что все понимает.
— Все готовы? — спросила Дана, взглянув на часы.
— А Кимба где? — испуганно спросила Элли.
— Не волнуйся, — ответила Марта, — мы его обязательно найдем.
— Какая ты еще малявка,— презрительно фыркнула Куинн. — Переживаешь из-
за какого-то куска плюша.
— Он не кусок плюша! — возмутилась Элли.
— Да неужели? Старый, облезлый...
— Заткнись! — завизжала Элли. — Не смей так говорить! Мне Кимбу
мама подарила. Без него я никуда не поеду.
— Конечно, ты без него не уедешь, — сказала Марта и взяла Элли за
руку. — Пойдем поищем как следует. Может, ты оставила его в кровати?
— Я там уже смотрела, — ответила Элли, идя за бабушкой по лестнице.
Дана и Куинн смотрели им вслед.
— Вот что ждет тебя во Франции, — сказала Куинн. — Элли впадает в
истерику по десять раз на дню.
— А я ничего особенного в ее поведении не нахожу.
— Это ты к чему?
— Я припоминаю куклу по имени Ариэль. Она была твоим Кимбой. Ты ее из рук не
выпускала, засыпала только с ней.
Куинн поджала губы.
—
Русалочка
был твоим любимым мультфильмом. Ты была готова смотреть его с
утра до ночи. Как-то раз мы с твоей мамой поехали в супермаркет и увидели ее
в витрине.
Куинн вздрогнула. Дана заметила это, но решила, что трогать девочку не надо.
Она на взводе, ей трудно это дается — прощание с детством, прощание с
родным домом. Дана затаив дыхание ждала, что будет дальше. Ах, если бы Лили
могла подсказать ей нужные слова.
Но слов не нашлось, и момент был упущен. Куинн, чуть не разрыдавшись,
кинулась прочь из комнаты. Дана пошла на кухню. Она ждала машину и думала о
том, почему именно сейчас решение уехать кажется ей совершенно неправильным.
Куинн упала ничком на кровать. Из коридора доносился плач сестры. Бабушка
пыталась ее утешить, обещала, что найдет Кимбу и пришлет во Францию.
— Я без него не уеду! — кричала Элли. — Ни за что!
У Куинн от ее плача разрывалось сердце. Она с трудом сдерживалась, чтобы не
побеж
...Закладка в соц.сетях
