Жанр: Любовные романы
Повелитель душ
...т Хэррис...
Молчание.
— Ты что, не слышишь меня? Кейт Хэррис!
Судья стоял в коридоре, несколько озадаченный. Он никогда не входил в
комнату своего сына, если дверь была закрыта, и сейчас, конечно, он не
собирался изменять этому правилу. Брейнер, находящийся в комнате Джона,
тихонько скулил, просовывая нос в щель под дверью.
Патрик не понимал, почему его сын так себя ведет. Кейт Хэррис, на его
взгляд, вполне подходила Джону. Так почему бы, в таком случае, не попытать с
ней счастья? Не мог же он, в конце концов, всю оставшуюся жизнь прожить в
одиночестве?
Но разве можно было хоть в чем-нибудь убедить своего сына? Дети такие
упрямые. Даже Мэв рассказывала, что ее сыновья — Мэтью, Марк, Люк и Джон не
слушаются ее.
Патрик медленно спустился вниз по лестнице, опираясь на перила, и прошел в
прихожую.
— Мне очень жаль, мисс Хэррисс, — сказал он, вежливо
улыбнувшись, — но, кажется, Джона нет или он так крепко спит, что даже
не проснулся от стука.
— Что ж, очень жаль, — разочарованно произнесла Кейт. — В
таком случае, вы не могли бы передать ему, что я заходила?
В этот момент сверху раздался приветливый лай Брейнера, услышавшего знакомый
голос.
— О, это Брейнер? — спросила Кейт.
— Он самый.
— Передайте ему привет — от меня и моей собачки Бонни. Мэгги, Тедди и
Мэв — тоже привет. И передайте, пожалуйста, эту записку Мэгги...
— Хорошо, — пообещал судья, пожав руку Кейт, затем взял у нее
записку и положил ее на столик в прихожей, где Мэгги непременно должна была
ее увидеть. — Где Джон может вас найти, если что?
— В
Восточном ветре
, — ответила Кейт. — Как и в прошлый
раз.
Она сбежала по ступенькам вниз и села в свою, очевидно, взятую напрокат
машину. Патрик продолжал стоять в дверях, глядя Кейт вслед. Выехав с
подъездной дорожки, она помахала судье рукой, и он помахал ей в ответ.
За свою жизнь Патрик научился распознавать в человеческих лицах даже самые
трудноуловимые и тщательно скрываемые признаки горя, отчаяния, тоски. Но,
глядя на Кейт Хэррис, он видел в ее лице лишь безграничную надежду, которую
излучали ее необыкновенные серо-голубые глаза.
Надежда заслонила в ней все остальные чувства.
И она приехала сюда, чтобы увидеть Джона.
— Черт тебя побери, — сказал судья, подняв глаза к потолку. —
Надо же было тебе завалиться спать, когда к тебе приехала такая красотка!
Судья вполне понимал людей, которые любят поспать. Мэв, например, даже днем
спала как сурок. И сам он был не прочь вздремнуть часок после обеда. Но у
его сына никогда не было подобной привычки.
Джон ни минуты не мог провести без дела. Он все время крутился как белка в
колесе: встречался с клиентами, изучал материалы дела, беседовал со
свидетелями, разрабатывал стратегию защиты, ездил куда-нибудь с детьми.
Патрик прекрасно знал, что его сын слишком неугомонный, и то, что он сейчас,
среди бела дня, спал как убитый, было крайне неправдоподобно. С этим нужно
было разобраться.
Не может быть — она приехала!
Джон услышал ее голос, и сердце у него обмерло от радости. Однако в
следующую же секунду он подумал, что ее появление не сулило ему ничего
хорошего.
Когда отец поднялся наверх и стал стучать в дверь его комнаты, Джон не
отозвался, притворившись спящим. Он словно заранее предчувствовал ее
появление. Задремав незадолго до этого, он видел Кейт во сне — она глядела
ему прямо в душу своими удивительными глазами.
— К тебе Кейт Хэррис! — кричал из-за двери отец.
Но Джон не мог заставить себя даже пошевелиться.
Да и что, в конце концов, он мог сделать для нее, чем помочь? Одно дело —
сны, и совсем другое — реальная жизнь.
Глава 20
Судья опять поднялся по ступенькам и постучал в комнату своего сына —
сначала тихо, потом громче и настойчивей Джон не отзывался, и Патрик,
наконец не выдержав, повернул ручку двери и вошел.
Джон лежал на спине, закрыв пол-лица подушкой, и притворялся спящим. В
детстве он часто выделывал подобные фокусы, чтобы обмануть отца. Вечером его
невозможно было уложить спать. То ему хотелось во что бы то ни стало
дочитать книгу или, по крайней мере, главу. То просидеть до полуночи перед
окном, чтобы увидеть метеорный дождь, или до трех, когда, по прогнозу,
ожидался ураган. Или, вообще, не спать всю ночь, карауля Санта-Клауса,
который, как говорили родители, должен был забраться в дом через трубу и
принести подарки.
— Я же знаю, что ты не спишь — меня не обманешь, — сказал судья.
Джон ничего не ответил. Он был опытным притворщиком и знал, что, начав
притворяться, нужно идти до конца, не сдаваясь при первых же попытках
разоблачения. Это касалось не только сна. На протяжении довольно длительного
периода, особенно в последний год жизни Терезы — Джон упорно делал вид, что
все
прекрасно
,
отлично
,
замечательно
Судья во многом винил самого себя
за то, что его сын предпочитал притворяться, не считая возможным поделиться
своими переживаниями с отцом.
— Эй, адвокат, а что вы на это скажете? — спросил Патрик,
пощекотав торчащую из-под одеяла голую ступню сына.
Джон перевернулся, прижимая подушку к лицу, но судья успел заметить вокруг
его глаз следы слез.
— Оставь меня, папа, пожалуйста, — прошептал Джон.
— А она ужасно хорошенькая, — проигнорировав его слова, сказал
Патрик.
Джон ничего не ответил, и судья, нетерпеливо выдохнув, продолжал:
— Я говорю о Кейт Хэррис. Наверное, тебе следовало бы увидеться с ней и
узнать, зачем она приезжала.
— Я и так знаю, зачем она приезжала, — уныло произнес Джон. —
Она хочет, чтобы я помог ей узнать о ее пропавшей сестре. Но я не могу ей
помочь.
— Ну, наверное, ты и не должен брать это на себя. Поисками пропавшей
девушки должна заниматься полиция. Но почему бы тебе просто не завязать
дружеские отношения с этой женщиной? По-моему, сама она вполне на это
настроена.
— Ее интересует прежде всего судьба ее сестры, — ответил
Джон. — Но из-за своей работы я ничем не могу ей помочь. И между нами
невозможны никакие отношения.
— Из-за твоей работы у тебя со всем городом не ладятся
отношения, — усмехнулся судья, — но это не значит, что ты не
имеешь права на личную жизнь...
— Хватит, папа, — сказал Джон, опять уткнувшись лицом в подушку.
Судья посмотрел на него долгим, внимательным взглядом и тяжело вздохнул. Он
прекрасно знал, что происходит с его сыном.
— Ты просто исчерпал свои душевные силы. У тебя кризис. Нервное
истощение.
Джон ничего не ответил, как будто даже не слышал слова отца, и Патрик
продолжил:
— Я все это знаю по себе. Большинство адвокатов через это проходят —
мало кому удается этого избежать. Такая уж у нас работа, сынок. Мы работаем
там, где решаются вопросы жизни и смерти.
Джон опять ничего не ответил, но судья чувствовал, что он внимательно
слушает: из-под приподнявшейся подушки было видно его правое ухо.
— Прежде чем стать судьей, я ведь тоже был адвокатом и защищал
преступников. Среди моих клиентов мало было действительно невиновных
людей... Однажды я взялся за дело, подобное твоему нынешнему — наверное, ты
его помнишь. Я защищал Джека Карей — человека, похитившего и убившего
девочку. Ты увидел судебные фотографии и не мог потом спать целую неделю.
— Да, я помню, — заметил Джон в подушку.
— Твоя мать очень сердилась на меня за то, что я взялся защищать такого
человека. Весь город ненавидел меня тогда, как тебя сейчас. Не знаю, помнишь
ли ты голос своей матери...
— Помню, — отозвался Джон.
Лейла была довольно старомодна по своим убеждениям. Несмотря на свой ум и
талант, она не стала даже думать о карьере и предпочла стать просто женой и
матерью. Однако, когда она говорила, в ее голосе слышались нотки Луи
Брандейса, обращающегося к суду.
— Пэтти, — сказала она мне... — судья покашлял и пояснил: —
Она была единственным человеком, которому я позволял называть меня
Пэтти
.
— Я знаю, — произнес Джон, окончательно убрав подушку с лица и
посмотрев на отца.
— Так вот, она сказала мне:
Пэтти, я не хочу, чтобы ты защищал этого
Джека Карей. Ты должен отказаться от этого дела
. Вот что она мне сказала.
— Да, — сознался Джон, — я сам это слышал.
— Она просила меня отказаться от этого дела... — ради нее, ради
нашей семьи, ради всего самого дорогого, что у меня было. Она взывала к
моему католическому воспитанию и чувству справедливости. И, в конце концов,
знаешь, что она мне сказала?
Пэтти, неужели ты не понимаешь, что, защищая
убийцу, ты помогаешь ему избежать справедливого возмездия?
Произнося эти слова, судья увидел, как Джон в отчаянии закрыл глаза, словно
почувствовав головокружение и тошноту.
— Тедди говорит то же самое, — отметил он, не открывая глаз.
— А ты сам как считаешь? — спросил Патрик.
— Я говорю себе, что защищаю конституционные права людей, что Грег
Меррилл имеет право на адвоката и справедливый суд...
— И?..
— А потом я вижу белую руку Аманды Мартин, торчащую из волнолома... Она
застыла в таком положении, как будто в последние минуты бедная девушка
отчаянно пыталась ухватиться за спасательный трос.
Судья слушал молча, не перебивая.
— А потом я вспоминаю Кейт Хэррис... — эту женщину, которая
приезжала сегодня.
— И что?
— Ведь это ради нее я нарушил адвокатскую этику.
— Я сразу об этом догадался.
Джон удивленно посмотрел на отца:
— Каким образом?
— Она так очаровательна, — мягко произнес судья. — Ради нее я
бы тоже нарушил адвокатскую этику.
— Все это ведь очень серьезно, папа, — сказал Джон. — За это
меня могли бы лишить адвокатской лицензии. Но беда в том, что...
— ...что ты готов сделать это опять, — продолжил за сына Патрик.
— Откуда ты знаешь?
Судья вздохнул. Окно спальни Джона выходило в сад, где стояла высеченная
Лейлой статуя богини Правосудия — такая, какой ее всегда изображали — с
завязанными глазами и весами в высоко поднятой руке. Мэв имела обыкновение
насыпать в чаши весов крошки для птиц — и воробьи с кардиналами, прилетавшие
поклевать их, часто устраивали на статуе шумную возню.
— Ты ведь не каменный, — глядя на статую, сказал Патрик. — У
тебя есть сердце.
— Я думаю, мне придется отказаться от дела Меррилла.
— Как — отказаться? Думаешь, кто-то сможет сделать эту работу лучше,
чем ты?
— Не знаю, но я не хочу ее делать, — ответил Джон.
— Так ты серьезно раздумываешь об этом? — спросил судья,
ошеломленный столь решительным заявлением сына.
— Да. На сегодня у меня назначена встреча с доктором Беквитом. Мы
планировали встретиться с Мерриллом, обсудить последние заключения психиатра
и разработать на их основе стратегию защиты. Но я чувствую, что не могу
этого сделать.
— Потому что ты в это не веришь?
— Потому что меня тошнит от всего этого. Потому что я больше не хочу
жить в голове Грега Меррилла.
Патрик сел на кровать у ног сына. Грязно-золотистый Брейнер, улегшись на
полу, положил голову судье на колени.
— Мне все это знакомо, Джон, — сказал он. — Я сам через это
прошел. Это такое опустошение, такое отчаяние, от которого никуда не
убежишь, нигде не спрячешься... Верно?
— Да, — согласился Джон. — У меня не идут из головы
преступления Меррилла. Я знаю, что двигало им — все эти фантазии, толкающие
его на убийства... Я знаю, что Фил Беквит считает его очень ценным для науки
пациентом... Но сейчас мне хочется только одного: отстраниться навсегда от
этого дела.
— Забраться под одеяло и спрятать голову под подушку...
— Да, забыться и ни о чем не думать.
— Именно поэтому в нашей профессии столько алкоголиков. После стольких
стрессов в суде лучшее лекарство — пропустить рюмочку односолодового
скотча... А ведь и в самом деле, — хитро подмигнул сыну Патрик. —
Что скажешь?
— Вообще-то ведь еще середина дня, — пробормотал Джон, но в то же
время приподнялся на локте и спустил ноги с кровати.
— Ну и что. Выпить по рюмочке — лучше, чем валяться в кровати, —
добавил судья. — Спать будешь, когда выйдешь на пенсию.
Они спустились вниз, в кабинет Патрика. Брейнер последовал за ними и
выглянул по пути в выходящее на улицу окно, словно желая убедиться, не было
ли там Кейт. Заметив, что Джон тоже бросил взгляд за окно, судья с трудом
сдержал улыбку.
Когда они пришли в кабинет, Патрик достал из серванта красного дерева два
тяжелых бокала и графин из уотерфордского хрусталя. Вынув пробку, он закрыл
глаза и с видом знатока поднес горлышко к носу, чтобы оценить аромат виски.
— Это нужно пить без льда, — сказал судья, наливая.
— Что это?
— Талискер двадцатилетней выдержки.
Патрик передал бокал Джону, и они чокнулись.
— За адвокатов! — воскликнул судья.
Отец и сын осушили бокалы, и Патрик налил еще.
— Только осторожнее, Джонни, — сказал он, затыкая графин
пробкой. — Если не остерегаться, то так запросто можно стать
алкоголиком. Многие хорошие адвокаты попадаются в этот капкан.
— Я знаю, — ответил Джон, потягивая виски маленькими
глотками. — В детстве, когда я приходил к тебе в суд, мне довелось
повидать немало пьяниц-адвокатов... Многие из них были ирландцами — Брэди
или О'Нейл, например... И тогда они казались мне отвратительными — красные
распухшие лица, налившиеся кровью глаза и этот ужасный запах спиртного,
который всегда их сопровождал...
Судья кивнул.
— Но теперь я их понимаю.
— В самом деле?
— Да, потому что это, к сожалению, издержки нашей профессии, —
произнес Джон, снова отпив виски. — У каждого из них был свой Грег
Меррилл, которого нужно было защищать в суде, несмотря ни на что...
Судья опять молча кивнул.
— Их чувствительные души не выдерживали этого испытания. Помнишь, что
мама говорила об Ирландии? Она называла ее
юдолью слез
. Адвокаты-ирландцы
— это поэты, запертые в клетку суда... Мама говорила так о тебе, —
сказал Джон, взглянув своему отцу в глаза.
Патрик кивнул, вспоминая. В горле у него встал комок, и он, не в силах
ничего добавить, вновь отхлебнул виски из своего бокала. В его ушах до сих
пор ясно звучал красивый, звучный голос Лейлы, идущий из самой глубины ее
души, от самого сердца.
— Возможно, сейчас она сказала бы то же самое и обо мне, —
задумчиво произнес Джон.
— Несомненно.
— И еще она сказала бы, что я помогаю убийце избежать справедливого
возмездия.
— Но ведь это не так, Джон. Ему ничего не удастся избежать. Меррилл
сейчас в камере смертников. И самое большее, чего ты можешь добиться для
него на следующем слушании — это пожизненное заключение без права досрочного
освобождения. Это все, на что он может надеяться. Так что, к чему бы его ни
приговорили, мы навсегда будем избавлены от него.
— Меррилл и из тюрьмы продолжает напоминать о себе. Кто-то, подражая
ему, убил Аманду Мартин.
— Я знаю.
— А Вилла Хэррис так и не нашлась...
— Это я тоже знаю. И я знаю еще кое-что...
— Что?
— Что не стоит романтизировать страсть поэтически-возвышенных
ирландских адвокатов к выпивке. Эти люди пьют потому, что хотят этого —
тяготы этого жестокого мира служат для них лишь удобным предлогом. Но ты не
представляешь, сколько горя они этим приносят в свои собственные семьи.
— А ты представляешь?
— Да, представляю, — серьезно кивнул судья.
— Тогда, — сказал Джон, поставив бокал с недопитым виски на стол и
подойдя к окну, — что мне делать, папа?
— Работать, Джонни. Работать и выполнять свой долг. Никогда не
отступать от своих принципов и в то же время в каждом человеке видеть,
прежде всего, человека.
— Откуда ты это взял? — спросил Джон, размышляя над словами отца.
— Из бесед в
Обществе анонимных алкоголиков
, — ответил Патрик.
— А откуда ты знаешь, что говорят на беседах в
Обществе анонимных
алкоголиков
? — усмехнулся Джон.
Судья немного смутился.
— Потому что я там был. Одно время, когда я работал адвокатом, я стал
слишком увлекаться выпивкой. И твоя мать заставила меня сходить на несколько
бесед в
Общество анонимных алкоголиков
.
— Я ничего об этом не знал.
— Мне удалось быстро преодолеть это. Я понял, что не имею права мучить
своих близких, идя на поводу у собственных слабостей...
Джон вздохнул и посмотрел на часы, вероятно, размышляя, успеет ли он вовремя
приехать в Уинтерхэм на встречу с Мерриллом и доктором Беквитом. Он
задумчиво запустил пальцы в шерсть ластившегося к нему Брейнера и принялся
рассеянно выбирать из нее колючки.
— Нашего грязнулю пора помыть, — нахмурившись, сказал Джон и опять
погрузился в молчание, вспомнив про Кейт Хэррис.
Судья посмотрел на сына и, откашлявшись, твердо спросил:
— Ну, так что ты решил, Джон?
Поселившись в гостиницу
Восточный ветер
и устроившись в номере, Кейт
решила отправиться на прогулку вместе с Бонни. Собачка пришла в восторг от
этой идеи. Увидев, что хозяйка взяла поводок, она спрыгнула со стула, где
сидела все это время, терпеливо глядя в окно, и залилась тонким радостным
лаем.
Кейт надела свое темно-зеленое шерстяное пальто и кремовый берет, и сбежала
вниз по ступенькам вслед за рвавшейся вперед Бонни. Скоро был День
благодарения, и гостиницу наполнял запах пирогов, которые пекла хозяйка.
— Надеюсь, вы останетесь пообедать с нами в четверг, чтобы отметить
праздник? — с улыбкой спросила Фелисити, встретившая ее внизу в
вестибюле.
— Спасибо за приглашение, — поблагодарила Кейт, — но я не
уверена, что смогу Я еще не знаю, какие у меня будут планы...
Не то чтобы она совсем не знала своих планов. В глубине ее души теплилась
надежда, что она будет приглашена на праздник в дом О'Рурков. Кейт даже
немного покраснела сейчас при мысли об этом.
— Ну, что ж, если надумаете — добро пожаловать.
— Это будет праздничный обед для посетителей вашей гостиницы?
— Нет, — ответила Фелисити. — Будет только семья... Мы с
Баркли, Калеб, мой деверь Хант... — если мне удастся оторвать их от
работы, конечно.
— Да, они работают целыми днями, — заметила Кейт, с трудом
удерживая поводок рвущейся на улицу Бонни. Снаружи донесся приглушенный стук
молотка. — Калеб все еще занимается ремонтом сарая?
— Что? — не поняла Фелисити.
— Я имею в виду этот звук... — сказала Кейт и замолчала, чтобы
Фелисити услышала стук молотка.
Стук доносился издалека, но все равно был явственно слышен и не прекращался
ни на минуту. Возможно, Фелисити настолько уже привыкла к этому звуку, что
перестала его замечать.
— В прошлый раз, когда я у вас останавливалась... помните? —
продолжала Кейт. — Калеб тогда ремонтировал сарай.
— А, ну да, — засмеялась Фелисити. — Это бесконечный проект.
Мы ремонтируем все хозяйственные постройки и планируем к следующему лету
добавить к дому еще несколько комнат для гостей... Ладно, не буду вас больше
задерживать, ваша собачка уже вся истомилась. Пойду, посмотрю, как там мои
пироги.
— Еще раз спасибо за приглашение, — сказала Кейт, но Фелисити уже
мчалась на кухню.
Когда Кейт открыла входную дверь, порыв холодного морского ветра ударил ей
прямо в лицо. Бонни торопливо засеменила впереди, и Кейт пошла следом, едва
поспевая за ней. Они миновали темную сосновую аллею и перешли через ручей,
протекающий по яблочному саду.
С побережья был хорошо виден временно пустующий дом О'Рурков и маяк, ярко
белеющий на фоне свинцового ноябрьского неба. Набегающие волны разбивались о
скалистый берег. Кейт хотела глубоко вдохнуть, но почувствовала, что ее
грудь сдавлена, словно тисками. Ее преследовали слова брата и Эндрю о том,
что Вилла убежала из-за нее — из страха, что сестра никогда ее не простит.
Кинув взгляд вдоль берега, Кейт увидела несколько выступающих вперед
волноломов и содрогнулась, вспомнив о последней убитой девушке. Она
прочитала о ней несколько статей в местных газетах. Аманда Мартин любила
море и в летние каникулы всегда подрабатывала в лодочной мастерской своих
родителей.
Кейт горько опустила голову и побрела по берегу следом за Бонни, вспоминая о
том, что любила Вилла и как они вместе с ней проводили лето...
Прогуливаясь, они с Бонни приблизились к маяку, и Кейт увидела преграждающую
дорогу цепь, а за ней — две тропинки, одна из которых вела направо, а другая
— налево. Кейт остановилась в нерешительности, сомневаясь, стоит ли идти
дальше. Бонни же, не раздумывая, побежала вперед, собирая на свою шерсть
сухие травинки и водоросли, принесенные ветром с берега. Подозвав собаку,
Кейт потрепала ее за спину, приговаривая:
Храбрая крошка Бонни, хорошая
девочка
.
Бонни лизнула ее в лицо, и Кейт заметила, что шерсть собаки была перепачкана
какой-то белой пылью — чем-то вроде штукатурки или мела. Оглядевшись, Кейт
обнаружила, что этим веществом было усыпано все вокруг — особенно правая
тропинка. Вероятно, это был материал, который Дженкинсы использовали для
ремонта маяка.
Кейт тщательно отряхнула шерсть Бонни, пристегнула поводок к ошейнику и
зашагала прочь от маяка, потянув собаку за собой. Вдохнув холодный воздух
полной грудью, она вдруг ясно осознала одно: она приехала сюда для того,
чтобы провести День благодарения рядом со своей сестрой. Где бы Вилла теперь
ни была, Кейт ощущала ее присутствие именно здесь, в Сильвер Бэй, и она не
хотела оставлять свою сестру в одиночестве.
Кейт знала, что Тедди бы понял ее. И Мэгги тоже.
Ей захотелось, чтобы и у Джона был брат или сестра и чтобы он знал, что
значит быть рожденным одними родителями и вырасти вместе, разделяя все
радости и невзгоды.
Вспомнив, что произошло сегодня, Кейт снова забеспокоилась: что-то было не
так. Когда она приехала, Джон явно был дома, но почему-то не захотел выйти к
ней. Возможно, он решил больше вообще не встречаться. Он позвонил ей в
Вашингтон, чтобы сообщить об убитой девушке, но потом, вероятно,
спохватился, что зашел слишком далеко, и решил дать задний ход.
При мысли об этом Кейт стало еще холоднее, и порыв пронизывающего ледяного
ветра заставил ее содрогнуться. Опустив глаза, чтобы они не слезились от
ветра, она ускорила шаг и сильнее закуталась в свое шерстяное пальто. Вдруг
Бонни залаяла. Кейт испуганно подняла глаза, но, увидев, в чем было дело, с
облегчением вздохнула и улыбнулась. Бонни вырвалась и вприпрыжку понеслась
через поле, и улыбка на лице Кейт становилась все шире и шире.
По дороге в гостиницу
Восточный ветер
Джон позвонил доктору Беквиту и
предупредил, что опоздает на встречу в Уинтерхэме. Потом он свернул на
дорогу, ведущую к маяку, и увидел издалека две двигающиеся вдоль берега
знакомые фигуры — высокую женскую и низенькую собачью. Несомненно, это были
Кейт и Бонни.
Припарковав машину у дороги, Джон выпустил Брейнера, и тот, вне себя от
восторга, помчался навстречу своей любимице. Джон с удивлением почувствовал,
что в его сердце при виде Кейт вспыхнула такая же безудержная радость. Они
шли навстречу друг к другу по высокой траве, и губы Джона невольно застыли в
широкой улыбке. Когда они, наконец, остановились друг напротив друга, он
увидел, что щеки Кейт горели от ветра, глаза радостно сверкали, а на лице
сияла такая же счастливая улыбка, как у него самого.
— Привет, &mdas
...Закладка в соц.сетях
