Жанр: Любовные романы
Цена любви
...аула
сдвинулась к краю, чуть в сторону, она не смела прикоснуться к нему. На лице
ее была лишь тень той улыбки, которую обязан изобразить ребенок перед
камерой.
Застенчивый ребенок
— так сказал бы посторонний, переходя к
следующей пачке фотографий.
А где Паула?
— подумал бы он. Паула
присутствовала на снимках очень редко. Когда ей исполнилось десять, отец
старался, чтобы она не попадалась на глаза.
Паула была старшей сестрой. Мою младшую сестру звали Дейзи. У Паулы был какой-
то дефект руки и еще она прихрамывала. Мать, похоже, ненавидела ее. Я не мог
понять, почему. Она часто гонялась за ней с палкой, пока Паула не пряталась
под кровать, волоча свою ногу, впрочем, это не мешало ей быть проворной. Она
умела вовремя спрятаться. Мы с Дейзи обычно испуганно наблюдали за
происходящим у дверей, изо всех сил стараясь не совершить какой-нибудь
проступок, выполнить все приказы родителей без лишних вопросов. Мы боялись,
что с нами поступят точно так же.
Мой отец бил Паулу за вранье. И почему она постоянно лгала? Однажды я тоже
солгал, потому что Паулу бы снова побили, если бы узнали, что она украла
деньги из маминого кошелька. Поэтому я соврал — сказал, что это я. Паула
повела меня в кино на фильм с Эбботом, Костелло и Тарзаном и купила конфет
на эти деньги. Мы посмотрели ролик дважды, и Паула во второй раз смеялась
даже больше, чем в первый. Дома отец уже ждал с ремнем.
Начал бить Паулу, хлестать куда ни попадя. Я думал, он убьет ее. Закричал,
попытался выскочить из дома, чтобы позвать кого-нибудь на помощь. Но отец
поймал меня и тоже избил. Я лежал на маленькой кровати у стены, пытаясь
вжаться в стену, чтобы спастись от ремня, но стена, твердая и холодная,
отталкивала меня назад, и я сдался. Боль прошла быстро. Чувство унижения и
память о его предательстве оставались всегда.
И однажды я увидел. Сквозь кружевные шторы и стеклянную дверь, ведущую из
гостиной в спальню родителей. Мать ушла играть в бридж. А я вернулся с
бейсбольной тренировки и, проходя мимо стеклянной двери, услышал в спальне
какой-то странный чавкающий звук. Я осмелился посмотреть через нижнюю
застекленную рамку.
Маленький мальчик оцепенел, не веря своим глазам. Паула стояла на коленях
перед отцом. Он держал ее голову обеими руками. Я в шоке понял, что его член
находится у нее во рту. Паула давилась, кашляла, но он крепко сжимал ее
голову и вталкивал член в горло. Ее голова была откинута назад, казалось,
шея вот-вот переломится. Она напоминала хрупкую птицу со сломанными
крыльями, которая все еще пытается взлететь. Она судорожно вздрагивала.
Отец кончил и оставил Паулу; она задыхалась, ее выворачивало наизнанку. Я
забился в угол за голубым креслом, услышал, как за стеной в ванной зашумел
душ.
Затем из комнаты, прихрамывая, вышла Паула; разглаживая платье на коленях,
она вытирала одновременно руки и лицо. Она осмотрелась, прислушалась и
побежала, не заметив меня. Я не мог признаться ей, что все знаю.
Можно ли срывать занавес с такого? А мать? Это ее убьет. Кто скажет? Что
произошло бы с нашей семьей? Отец мой был банкиром. Он потерял бы работу.
Что произошло бы с нами? Он щедро давал деньги на благотворительные нужды,
поддерживал церковь, входил в спортивный совет школы. Кто бы мне поверил?
Может, я ошибся?
Я больше не видел Паулу в тот день, она не спустилась к обеду. Мать отнесла
ей поднос.
В воскресенье мы отправились в церковь. Родители надели свои лучшие костюмы.
Я с сестрами тихо сидел на скамье. Нам не разрешали ни с кем разговаривать в
церкви — можно было только говорить
здравствуйте
,
мэм
,
сэр
,
пожалуйста
или
спасибо
.
Паула стала убегать из дома, но ее всегда находили и привозили назад. Отец
избивал ее, а мать не заступалась. Она ненавидела Паулу, но была очень нежна
со мной и Дейзи. Думаю, мать знала правду, потому что отправила Дейзи в
школу с пансионом. Отец протестовал, но она настояла.
Жизнь в доме стала невыносимой. Мать с отцом находились на работе, и Паула
приглашала парней. Некрасивая, хромая девочка с дефектом руки, но парни все
равно приходили; они курили, пили, смеялись. Паула уводила некоторых в свою
комнату. Потом они снова курили и трогали ее грудь.
Она не знала о моем присутствии, думала, что я играю в мяч, но я боялся, что
парни задушат или убьют ее, поэтому прятался на кухне, пока они не уходили.
Потом входил, делая вид, что вернулся с улицы; мы с Паулой открывали книги
на столе в кухне, вроде бы делая уроки.
Я уставилась на Стивена — символ американского мужчины из маленького городка
в Колорадо. На шее его вздулись синие вены.
— Я был соучастником уничтожения Паулы, Элизабет. Вероятно, я мог бы
как-то помочь ей. Но как? Нельзя было выдавать ее, выдавать отца. Что было
бы тогда со мной?
В последний раз Паула убежала из дому в шестнадцать лет, мне шел
четырнадцатый год. Отец вечером отправился на поиски в придорожные бары. Он
застал ее пьющей с водителем грузовика и попытался увести домой. Она
забралась в грузовик, отец запрыгнул на подножку, и водитель столкнул его на
дорогу. При падении отец выбил себе зубы. Я точно знаю, потому что позже он
качал меня на руках и всхлипывал. Отец никогда не обнимал меня прежде, но в
тот вечер очень расстроился.
Паула, моя детка, Паула
, — приговаривал
он, уткнувшись лицом мне в плечо. Я страдал, изумлялся, не мог поверить, что
он способен на такие чувства, но так оно и было.
Паула позвонила мне на следующий день и попросила о ней не беспокоиться.
Пока мать висела на телефоне, отец выбежал из дома, чтобы установить, откуда
она звонит. Я перехватил трубку.
Беги, Паула, беги. Они хотят определить,
где ты
, — прошептал я, рискуя жизнью. Паула повесила трубку, но мать
ничего отцу не сказала. Видимо, она все знала.
Паула исчезла с лица земли, растворилась. Полиция искала ее не один год, но
безуспешно.
Сэр, — сказали они отцу, — такое случается. Эти
трудные дети чертовски умны. К сожалению, обычно мы отыскиваем их в случае
смерти или преступления. И оказывается, что находились они где-то недалеко
от дома
.
Нам с Дейзи запретили упоминать Паулу, и нас почему-то никто никогда о ней
не спрашивал. Люди шептались, завидев нас, но при нашем приближении
замолкали. Мы, как всегда, по воскресеньям ходили в церковь. Дейзи училась в
школе с пансионом, а я начал ежедневно пропадать на своей горе. Мне
казалось, что Паула со мной, что мы беседуем с ней. Я верил, что однажды
увижу ее.
Недавно Паула наконец объявилась. Я плакал от счастья, узнав, что она жива и
звонит из колорадской лечебницы для наркоманов. Представляешь, Элизабет,
самое поразительное то, что Паула только сейчас еле-еле вспоминает, как
насиловал ее отец. После побега она подавила все воспоминания. Прежде всего
в ее памяти всплыли избиения. Все остальное возвращается к ней отрывочно, в
виде снов и картинок. Из пятнадцати женщин ее группы только одна все
вспомнила. Врач Паулы объяснил, что защитные механизмы человеческого
сознания весьма сильны и с невыносимой травмой можно справиться, лишь стерев
все полностью из памяти.
Паула разыскала меня, чтобы убедиться, что ее преследуют не фантазии,
порожденные лечением. Возрождая события в памяти, сестра поняла, что я
всегда это знал.
— Что случилось с Дейзи? — с трудом выдавила я.
Стивен зарыдал. Из горла его лились жалобные, дрожащие звуки.
— Это моя главная вина. Когда Паула рассказала Дейзи, младшая сестра
сказала:
Я думала, что такое происходило только со мной
.
Стивен умоляюще посмотрел на меня.
— Если бы ты видела Дейзи! Милая крошка с ангельским личиком. Она была
такой тихой, не причиняла никому беспокойства, не доставляла хлопот...
Переживания, связанные с Дейзи, захватили его.
Мне было невероятно больно при виде страданий Стивена. Это терзало меня куда
сильнее, чем собственная боль. Я подошла и обняла его.
Он тоже прижался ко мне.
— Ты не единственная жертва, Элизабет. Просто ты не знаешь. Так
случается и в респектабельных семьях, подобных нашим, а не только в гетто.
Ты была жертвой, а не сообщницей. Разве может ребенок поведать о таком? Я
люблю тебя, Элизабет, очень тебя люблю.
Я выбралась из объятий Стивена и села на деревянный стул. Стивен плакал, он
знал обо мне все, но все равно любил меня. Я сидела опухшая от слез и жары,
а он все равно любил меня. Мои волосы слиплись от пота и дорожной пыли, но
он любил меня. Я вела себя, как сумасшедшая, действительно была ею, и он
любил меня. Я болела, лежала в забытьи, а он заботился обо мне. Я рассказала
отвратительные вещи, поведала ему, кто я такая, как предала себя, а он
остался со мной.
Стивен почувствовал, что я наблюдаю за ним, выпрямился, закрыл глаза. Я
знала душераздирающую правду его жизни, которую он тщательно скрывал, и я
любила его. Я знала, что образ, который он демонстрирует миру, помогает ему
скрывать свою вину, и любила его. Он плакал, как слабый ребенок, и я любила
его. Он был подавлен скорбью, и я знала, что пройдут годы, прежде чем он
простит себя.
Скажи, что любишь его, — подсказывал мне внутренний голос. —
Скажи, — голос прозвучал настойчивей. — Ты любишь его. Почему не
говоришь ему это? Все кончилось... теперь можно сказать... Вспомни
любовь...
Внутренний голос звучал иначе. Прежде это всегда был голос Бетти.
Теперь это был мой собственный голос.
— Я люблю тебя, Стивен. — Я снова приблизилась к нему.
— Элизабет, — произнес он, — впервые увидев тебя в аэропорту,
я понял, что мы должны познакомиться, поэтому сел рядом и заговорил. Позже в
кафе, в наш первый день в Барселоне, мне захотелось узнать тебя получше, но
ты уже была не одна. Встретив тебя с камерой за работой над фильмом об
олимпиаде, я решил, что нам суждено быть вместе. В Коста-Брава я помимо
своей воли влюбился в тебя. Сегодня я твердо уверен, что буду любить тебя
вечно. Таясь, ты выстраиваешь вокруг себя ограду, которая быстро
превращается в бетонную стену. Заставляешь себя жить в одиночестве. Теряешь
надежду вырваться на свободу. Всегда остаешься с собой один на один, играешь
роль, о которой никто не догадывается. Сегодня, услышав твою тайну, я понял,
какая ты мужественная женщина.
— До сегодняшнего утра мне всегда казалось, что мое прошлое — болезнь,
от которой нет лекарства. Я слишком ослабла. Ты вселил в меня мужество
излечиться раз и навсегда.
— Элизабет, до сего дня я тоже был слабым. Представляешь, из нашей
слабости рождается невероятно сильная и честная любовь.
Мы посмотрели друг на друга. Никогда еще двое любящих не признавались друг
другу в своих чувствах с такими опухшими от слез лицами, с неподдельной
искренностью во влажных, покрасневших глазах.
— Да, Стивен, я очень люблю тебя, — повторила я.
Мы обнялись и заплакали.
ГЛАВА 24
Париж, сентябрь 1994года Думаю, потребуется многовремени, чтобы залечить наши травмы. О, я больше не
обвиняю себя, теперь я действительно верю в то, что была жертвой. Невозможно
ничего изменить, повернув время вспять. Я не тот человек, который жалуется,
плачет, ищет сочувствия. И верю в полное исцеление, потому что знаю о
поразительной жизнестойкости многих невинных жертв войны, голода и болезней.
Хотя не всем так везет.
Но как справиться с укоренившейся привычкой защищаться, бежатьот настоящей
любви, уготованной самой судьбой? В сорок лет я наконец поняла природу
любви, поняла, что любой человек от рождения имеет на нее право. Но какая же
честность и бесстрашие необходимы, чтобы она пришла к вам
.Прежде я не
впускала любовь в свою душу, исейчас приходится бороться с собой, чтобы
принять ее, несмотря на то, что мне удалось испытать неистовую радость
настоящей любви. Обрести любовь трудно не только мне и Стивену, но и любому
человеку, который должен что-то скрывать. Мои прежние романы — Луис, Ив —
были всего лишь проявлением эгоизма или болезненной потребности близости с
человеком, который назовет меня совершенством. Вот удел замкнутых душ — им
постоянно требуется одобрение.
Прошло больше года с того времени, как мы со Стивеном создали в Париже базу
для нашей работы и любви. Да, мы живем в городе влюбленных, европейском
центре искусств, и должна признать, наши шансы велики. Так и должно быть,
ведь мы выстрадали это.
Три месяца назад я отказалась от своей нью-йоркской киностудии. Париж
идеально подходит для моей работы, обеспечивает идеальную творческую
атмосферу, он удален от Нью-Йорка и Голливуда, хотя здесь тоже водятся
весьма опасные акулы. Однако жизненного пространства хватает. В начале года
я начала собирать новый материал во Франции, в Живерни... новые краски,
новые ощущения. Париж ежедневно вдохновляет меня совершенно необычным
образом. Вы скажете, что дело тут в потрясающих мостах, произведениях
искусства и архитектуре, но я знаю — причина в том, что Париж позволяет
работать спокойно; сейчас для моего полного исцеления это самое главное.
Стивен по-прежнему сохраняет свою лос-анджелесскую квартиру для дочери,
которая учится в швейцарской школе и часто навещает своих друзей. Он
отказался от своей денежной, но весьма рутинной работы на телевидении ради
ненадежной фотожурналистики. Теперь он не только зарабатывает гораздо
меньше, но и с удовольствием рискует жизнью в самых опасных местах. И нет на
свете человека счастливее.
Мой парижский день начинается в восемь; наша трехкомнатная квартира
находится в доме без лифта на Рю Дофин на Левом Берегу. Спальня так мала,
что кровать занимает большую ее часть; неяркие желтые и серые полосы обоев
уходят вверх к наклонному потолку. Я открываю окна на маленький балкон, где
хватает места лишь для горшков с геранью, и снова ложусь в постель, чтобы
услышать начало дня. Автомобильные сигналы, голоса, шаги пешеходов.
Прекрасно!
Стивен с семи часов работает в другой комнате, чуть просторнее. Он
появляется у двери, потом наклоняется, чтобы сорвать с меня одеяло.
Дорогая, ты собираешься сегодня пить кофе?
Находит мои джинсы и майку где-
то на полу возле кровати и одевает меня. Мы прикасаемся друг к другу,
изучаем, как в первый раз... Позанимаемся любовью чуть позже... Секс — это
одно из наших великих чудес, но мы не из тех, кто способен оценить его
должным образом до утреннего кофе.
Внизу, в кафе
Буччи
, застываем у светлой металлической стойки; Стивен
быстро наливает два
эспрессо
, я осторожно беру в руки дымящуюся чашку кофе
с молоком. Наша следующая остановка — в нескольких кварталах от кафе, на
открытом рынке на Рю де Сен, где мы покупаем ветчину и булочки. Потом мы
сидим на берегу Сены — это наш любимый зал для совещаний за завтраком — и
обсуждаем детали нынешних и будущих проектов. В этот ранний час прохожие
редко появляются возле Сены, нам никто не мешает. Мы сидим напротив Лувра
или другого любимого здания, которое кажется массивным старым замком,
плывущим по Сене. Думаем о том, как нам повезло.
Сегодня решим, следует ли Стивену сделать фотоочерк об одной африканской
стране. Он возбужден, никто не делал этого прежде. Я пытаюсь отговорить его,
напоминаю об опасностях и болезнях. Он же прямо-таки рвется туда. Я
протестую, ссылаюсь на то, что сейчас самое плохое время года.
Я
отправлюсь, пока не похолодало
, — решает он.
Нет, тебе придется
отложить поездку
. Он обещает — или угрожает, точно не знаю, — провести
зиму здесь и научить меня кататься на лыжах. До Французских Альп можно
добраться на электричке.
Закончив обсуждение, мы поднимаемся.
— Пора на работу. В половине десятого надо быть в монтажной, посмотреть
дневной материал.
— Можно с тобой? — спрашивает он.
Я беру его с собой в монтажную, хотя обычно не делаю этого. Он слишком
непритязателен, ему нравится каждый мой кадр. Стивен, конечно, говорит
правду, но я боюсь своей старой привычки любить человека, который хвалит
меня. Работа — органическая часть меня самой, и я не хочу любить ради слов
одобрения. Пусть моя любовь к Стивену будет совершенно свободной, лишенной
всяких оков. Стивен, правда, говорит, что мне его работы тоже слишком
нравятся. Думаю, он тоже боится.
После полудня мы возвращаемся в квартиру на Рю Дофин. Звоним куда-то, потом
дремлем, иногда занимаемся любовью или гуляем. Вечером звоним в Штаты, идем
в театр или остаемся дома.
Но в шесть вечера мы всегда отправляемся в кафе с другими парижанами.
Странное дело — в шесть часов в Париже всегда становится светлее. Точно
начинается новый день. Кафе заполняются людьми. Кажется, в Париже в шесть
вечера солнце восходит снова.
Закладка в соц.сетях
