Жанр: Любовные романы
Цена любви
...bsp;Поднимайся, Элизабет, поднимайся!
Мерседес склонилась надо мной и начала трясти, пытаясь прекратить смех.
Но я никак не могла остановиться, со мной происходило что-то другое,
ужасное...
— Остановись, Элизабет! Встань! — Мерседес шлепнула меня по
лицу. — Перестань! Поднимись!
Голова уже раскалывалась от смеха... но я не могла остановиться... Комната
опустела, Мерседес растирала мне лицо и руки льдом. Холодная вода стекала
мне прямо в рот; я видела капли, блестевшие на руке, и продолжала смеяться.
Через открытую дверь в нашу комнату заходили какие-то люди, мелькали их
лица, мне приказывали лечь, толкали...
Тс-с
... в ведерке блестел лед...
смех не прекращался...
Тс-с
.
Двенадцатилетняя девочка смеется... она лежит в ванне под ярким светом...
вокруг сверкает лед... на нее смотрят... медсестры, доктора в белых
халатах... она пытается выбраться, но ее заталкивают назад...
Тс-с, Куколка
Бетти
... ее толкают в лед... Сейчас она утонет... Она смеется, смеется...
Девочка становится мною.
... Я, нагая, лежу на больничной кровати... Пытаюсь выбраться, но сбоку
находятся прутья... мои руки и ноги привязаны... кожаные ремни врезаются в
тело... надо мной склонились люди в белых одеждах...
Тс-с, тс-с,
Элизабет
... они не позволяют мне встать... лица исчезают, в комнате
становится темно... я одна в железной колыбели... больше не пытаюсь
выбраться оттуда... я скоро умру... я смеюсь без остановки...
Смех утих, в темноту гостиничного номера проникал свет сквозь узкую щель из-
под двери... Мерседес лежала возле меня в кровати.
— Теперь тебе хорошо? — спросила Мерседес. — Теперь тебе
хорошо?
В голосе звучал страх.
— Не знаю, что произошло, — ответила я. — Показалось, что я в
больнице. Ужасно. Мне никогда прежде не приходилось там бывать. На кровати и
окнах прутья... Я...
— Пожалуйста, Элизабет, это только сон. Не волнуйся, per favor. Ты
слишком много выпила, вот и все.
Она пыталась успокоить меня, но, видимо, и сама разволновалась.
— Сейчас, должно быть, уже шесть. Если мы опоздаем, Родольфо меня
убьет. Надо собраться и оплатить счет. Я выступаю сегодня вечером в
Лас
Куэвас
. Ven chica, пожалуйста, возьми себя в руки. Просто тебе приснился
плохой сон.
— Ужасный сон. Не поддается никакому объяснению.
— Может, расскажешь?
Доброта вперемежку с тревогой пробивалась в ее голосе.
— Нет, я и так причинила тебе слишком много хлопот. Хочется забыть его.
Кошмар какой-то.
Мерседес вздохнула с явным облегчением. Встала с кровати и раздвинула шторы,
в комнату проник мягкий утренний свет. Пытаясь подняться, я вдруг ощутила
свой вес; Мерседес рекомендовала мне еще полежать. Но я отказалась и,
стараясь не отставать от нее, принялась укладывать чемодан.
— С тобой все в порядке? — постоянно спрашивала она.
— Да, все нормально, — отвечала я; казалось, что голос звучит
приглушенно, слишком тихо. Но говорить громче страшно. Вдруг смех начнется
снова?
Пока она собиралась, я наскребла достаточно, чтобы расплатиться за номер. Мы
с Мерседес на красном автомобиле доехали до вокзала, где ей в закрытом кафе
удалось раздобыть чашку кофе. Я наслаждалась кофе; за два часа ожидания
опоздавшего поезда на свежем воздухе моя голова прояснилась. Наконец состав
прибыл.
— Скорей, скорей, mas rapido! — торопила меня Мерседес, словно
надеясь таким образом наверстать время и прибыть в Барселону в соответствии
с расписанием.
Я взяла свой чемодан. Мне уже лучше, она права, этот сон — не вещий. Я
выпила слишком много вина, ела непривычно острую пищу. Теперь все уже
позади. Сегодня в Барселоне меня ждут важные дела. Я никогда не была в
больнице.
ГЛАВА 13
Когда мы сходили с поезда, маленький чемодан показался мне слишком тяжелым,
я еле передвигала ноги. Мерседес, напротив, была полна энергии и стремглав
бросилась к автомобилю, который доставит ее в
Лас Куэвас
. Она обняла меня
на прощание. Я попыталась ответить тем же, но силы почему-то покинули меня.
— Меня тревожит твое состояние, — сказала испанка, — но
времени уже нет, Родольфо сойдет с ума. Созвонимся позже и поговорим.
Я поймала такси, вернулась в отель и договорилась о встрече с Жозе, Свеном и
Пасо. Пришлось заставить себя не думать о происшедшем в поезде и
мобилизовать всю свою энергию, но сил хватило лишь на короткую встречу в
Кафе Де ла Опера
. За чашкой кофе, который ничуть не взбодрил меня, они
поведали, что Джордж провел в Париже пресс-конференцию и публично опроверг
слухи о своем финансовом крахе.
Но нам с Жозе публичного опровержения было недостаточно; мы оба уже теряли
деньги в кинобизнесе из-за неудачных контрактов. Решив потратить несколько
дней на разработку такого варианта фильма, который можно снять без помощи
Джорджа, мы хотели подготовиться к внезапному возвращению Джорджа в
Барселону. Я соглашалась с планами Жозе, но из-за нервного истощения не
разделяла его оптимизма.
В последующие дни Мерседес пыталась поднять мое настроение с помощью
вечеринок. Она знала всё и вся и приглашала меня буквально на каждое
мероприятие. Но пистолет с духами для Марии не шел у меня из головы.
Перламутровая ручка постоянно сверкала перед глазами; все вокруг напоминало
лишь о ней — залитое солнечными лучами лобовое стекло автомобиля, дверная
ручка. Хотелось остаться одной и подумать, но я боялась возможных открытий.
Поэтому встречалась с Жозе, Свеном и Пасо, сваливая на них всю работу, затем
следовала за Мерседес в
Лас Куэвас
и напивалась там до закрытия. Мерседес
наблюдала за мной со сцены, и ей очень не нравилось это.
Наконец девушка решила, что меня гнетут проблемы, связанные с фильмом; я не
разубеждала ее.
— Если ты снова начнешь танцевать, Элизабет, то разгонишь кровь,
напряжение ослабнет и решение придет само собой.
Она желала мне добра, предлагала свое лекарство.
— Пойдем сегодня со мной в студию фламенко, Элизабет, — пригласила
она как-то ранним утром по телефону. — Я найду тебе обувь, кастаньеты,
платье. Порепетируешь с труппой. На сей раз тебе не стоит оказываться.
— Танцы не помогут найти деньги для фильма, — резонно заметила
я, — впрочем, это меня развлечет. Если я еще в состоянии танцевать.
Очень мило с твоей стороны, но столько лет без танца!
— Вот увидишь, — настаивала танцовщица, — насколько улучшится
самочувствие. Кровь потечет быстрее. Сегодня урок проводит мой старый
преподаватель из Мадрида. Я вас познакомлю, представлю тебя. Рафаэль —
великий мастер. Потрясающий! Если застесняешься, то просто посмотришь из
зала. Он не станет возражать. Он такой славный. А не понравится — уйдешь.
Она долго еще уговаривала пойти вместе с ней и купить танцевальный костюм.
Меня охватило волнение.
Студия уже заполнилась танцорами. Тепло поприветствовав меня, они начали
наперебойуговаривать надеть юбку для фламенко и позаниматься вместе. Здесь,
в студии с танцорами, мне вдруг стало так хорошо, что усталость как рукой
сняло. Совершая торжественный обряд инициации, на меня надели яркую юбку с
оборками поверх черного трико, накинули на плечи платок. По их настоянию я
сделала несколько простых движений, потом начала импровизировать. Танцоры
расселись на полу и начали хлопать в ладоши, радуясь моим попыткам. В этой
дружеской, оживленной атмосфере я полностью утратила застенчивость и
увлеклась танцем. Кружилась, притоптывала, размахивала юбкой. С криками:
Оле!
— меня наконец выпустили из круга.
У самой двери я столкнулась с Рафаэлем. И словно споткнулась о холодное
выражение его лица.
— Это друг, — кивнула Мерседес.
— Рафаэль, Рафаэль, — стали перешептываться танцоры и послушно
заняли места перед огромными зеркалами. Рафаэль не обратил на меня внимания.
Остальные встали в исходную позицию. Ничто не нарушало тишины.
Мне ничего не оставалось кроме как, чувствуя себя посторонней, отправиться к
станку в небольшой репетиционной нише, примыкавшей к главному залу. Здравый
смысл побуждал уйти, но до боли знакомая атмосфера репетиций вынуждала
остаться. Ничего страшного, побуду здесь еще немного. Избегая посторнних
взглядов, я сняла юбку и принялась работать у станка под аккомпанемент
кастаньет.
Деми-плие, два, три, четыре. Гранд-плие, шесть, семь, восемь. Я тянула ноги,
осваивая заново балетное упражнение первых занятий новичка; оно же помогает
опытной балерине разогреть мышцы перед выступлением. Язык балета одинаков
везде: тандю, плие, тандю, плие. Хорошая балерина всегда ощущает неразрывную
связь с этими движениями, что проделываются тысячи раз, прежде чем
достигается совершенство.
Когда я дошла до пятой позиции, в студии появились гитаристы. Мерседес была
права — мне доставляли огромную радость даже такие занятия. Не хочу
останавливаться. Я закончила ронд-де-жамб и сделала порт-де-бра... к
станку... назад... к станку... назад. На пол упали первые капли пота. Тело
раскрепощалось.
Где-то там, в большой студии, танцоры-мужчины отбивали каблуками ритм под
присмотром Рафаэля. Кого из них выберет Рафаэль для сольного выступления, о
котором мечтает каждый? В зеркалах ниши отражалась эта драма соревнования,
снова чувствовалось напряжение репетиций и просмотров. Подумать только — я
вновь нахожусь в репетиционной студии, присутствую на священной церемонии.
Мое тело вспоминало позиции из другой эпохи. Если бы мне удалось участвовать
в том, что происходило в соседнем зале! Но я была всего лишь точкой на
стене.
Оставаясь для всех невидимой, я осмелилась вернуться в мир танца, который
живет и будет вечно жить во мне. В следующем репетиционном зале стояла
абсолютная тишина. Закрыв за собой дверь, я положила ногу на станок и
заставила себя расслабиться. Потянув ногу во второй балетной позиции,
сдвинула ее вдоль станка. Деревянный пол студии был таким же грязным и
залитым потом, как и в студии мадам Вероша в
Карнеги-холл
. Вспомнились
высокие мутные окна студии, пианистка Люсия... Она играла субботним утром,
когда солнечные лучи падали на картины с изображением танцующих...
... Двое склоняются под аккомпанемент концерта для фортепьяно... медленно
приближаются к станку, затем удаляются... Высокая двадцатишестилетняя
женщина с блестящими светлыми волосами, стянутыми в тугой узел на затылке
над длинной гибкой шеей, с пробором посредине головы. Ноги балерины обтянуты
гладкими черными колготками; черное трико с глубоким вырезом держится на
тонких бретельках. Позади стоит маленькая восьмилетняя девочка в таком же
черном трико, розовые ленточки балетных тапочек скрещиваются под прямым
углом... Изящный, обтянутый шелком светильник окрашивает розовым обнаженные
руки обеих... Танцовщица меняет положение ног, девочка тотчас повторяет за
ней. Тонкая ручка тянется вверх, маленькие пальчики распрямляются, подражая
элегантным длинным пальцам впереди... Молодая женщина поворачивается... В
глазах девочки обожание. Мария и Бетти танцуют вдвоем в собственной балетной
студии, оборудованной в углу гостиной на Риверсайд-драйв. Примитивный станок
у стены... Мария протягивает руку, чтобы поддержать Бетти, которая поднимает
ногу... пока еще не дотягивается...
Я мысленно представляю эту пару, и спазм сжимает мое горло... Если бы можно
было каким-то образом вобрать их в себя... Слышится громкое звучание
скрипки... Если бы можно было заставить ее смолкнуть.
... Из тени появляется человек, прижимает к плечу скрипку... смычок плывет
над нею, наполняя воздух нежными нотами...
Танцуй для меня, маленькая
роза
, — бормочет он, и смычок движется быстрее. Мужчина обращается к
Марии, но Бетти не слышит слов, скрипичная музыка звучит слишком громко...
Мария выбегает из гостиной, Бетти выходит на середину комнаты, словно на
сцену, прыгает, вращается... человек раскрывает ей свои объятия...
Внезапно меня охватывает ярость, подташнивает. Мои обнаженные руки
сплетаются, воссоздавая ощущения того дня...
... Сырая, дождливая суббота, колючая обивка коричневого дивана. Усы щекочут
тело, сердце разрывается...
Мария, — кричит Бетти, — он делает
мне больно, Мария, не уходи... пожалуйста, не уходи
.
Я потрясенно повторяю слова Бетти:
Вернись, Мария. Пожалуйста, Мария. Он
делает мне больно. Не уходи
. Произношу шепотом, но по привычке подбегаю к
двери студии убедиться, что никто меня не слышал.
Затем возвращаюсь назад, плотно закрываю дверь и поворачиваюсь, чтобы
увидеть свое отражение в зеркалах.
Почему ты не вернулась, Мария? Почему не
остановила его? Как ты могла предать меня? — быстро выпалила я и начала
всхлипывать. — Почему ты ничего не сделала, Мария? Ты же знала, что это
происходило долго. Наверняка был выход... ты могла бы к кому-то
обратиться... Мама, я любила тебя больше всех на свете. Как ты могла
покинуть меня, когда я так нуждалась в тебе?
Только физическая боль способна облегчить другую. У дальней стены пустого
репетиционного зала взывал потрескавшийся деревянный станок, давно уже
бесполезный. Я положила ногу на этот шершавый станок с многочисленными
зазубринами. Потянула так, что она едва не переломилась. И не желала щадить
себя. Слезы брызнули из глаз, холодный пот катился по лицу, стекал на пол,
образуя маленькие лужицы. За широким окном солнечный луч отразился от
металлической крыши; солнечный
зайчик
напомнил мне о посверкивании
пистолета Марии.
Кому она могла сказать? Он обладал слишком большим влиянием. Никто бы ей не
поверил. Кроме русских танцоров, у нее не было друзей. Она сама навсегда
осталась напуганной маленькой девочкой. Разве не была я даже сейчас такой
же? Все эти годы мне не хватало мужества признать прошлое. Какого мужества
требовать от нее? Я тоже бросила ее, разве нет? Почему она так скоропостижно
умерла от воспаления легких? Она никогда не болела. Разве я, Элизабет, не
знала всегда, что это ложь?
В соседней студии кастаньеты смолкли, танцоры устроили перерыв. Обливаясь
потом, девушки в ярких юбках и мужчины в трико, закурив, направились в мой
зал, чтобы поболтать, пошутить.
— Ого, похоже, вы работали, не жалея сил, — бросил кто-то,
взглянув на мокрый пол.
— Si, — тихо согласилась я, выскользнула из зала, переоделась и
ушла, не попрощавшись.
Вернулась в отель: понадобится не один час, чтобы взять себя в руки. Послала
Мерседес записку, в которой сообщала, что наша дружба не может продолжаться.
Не прошло и часа, как она позвонила.
— Почему после всех твоих успехов, в твоем возрасте, тебе все еще не
хватает мужества делать то, что хочется?
— У меня слишком много тайн. Я стала их рабыней. Ненавижу себя за это.
То, что произошло между нами, только увеличило их число.
— То, что произошло, называется любовью, Элизабет. Когда-то и меня
угнетали тайны, делали своей рабыней, — ласково произнесла
Мерседес. — Но я научилась рисковать. А подлинная я выражает себя в
танце. И моя свобода не влечет за собой ничего страшного.
— Не могу, — ответила я. — Пожалуйста, не проси меня больше.
— Что ж, ты так решила. Вероятно, я не в силах больше ничего
предпринять... очень жаль...
Это была последняя фраза, которую она произнесла.
И от меня тоже больше ничего не услышала, через некоторое время раздался
щелчок — испанка положила трубку. Как можно было поделиться с ней своими
истинными чувствами? Тем более теперь... Телефон зазвонил снова. Я
машинально подняла трубку.
— Привет! Элизабет?
— Да?..
— Это Стивен, помните, Стивен Брендон? Мы вместе летели на самолете.
Я так растерялась, что не могла вымолвить ни слова.
— Не говорите, что вы меня уже забыли. Как ваши дела?
— О да, — вырвалось у меня, еще не успевшей прийти в себя после
разговора с Мерседес.
— Я звоню из Кордовы. Мы с дочерью несколько дней осматривали здесь
достопримечательности. Потрясающая поездка, но теперь я возвращаюсь назад, и
если вы не слишком заняты, мы могли бы где-нибудь выпить или пообедать
вместе. Был бы очень рад увидеть вас снова.
Стивен прямо-таки исходил энергией.
— Что ж...
У меня не было сил произнести что-то еще.
— Какие у вас планы на четверг?
— Четверг?
— Да, четверг, это великолепный день, он следует за средой, перед
пятницей...
— Ну...
— Пожалуйста, ненавижу отказы. Скажем, в четыре часа.
— Хорошо, в четыре.
Я положила трубку. Неплохо бы сейчас заняться чем-нибудь привычным —
например, встретиться со знаменитостью.
Элизабет изучала себя в зеркале, как это делала Бетти после приезда в
Барселону.
Никогда не раскрывайся на миру
, — посоветовала бы она и,
примерив множество улыбок, выбрала бы самую беззаботную.
Только один человек знает, — напомнила я себе. — К чему теперь
губить свою жизнь?
В четверг в четверть шестого я, сидя в вес-ибюле отеля
Авенида Палас
, с
горечью призналась себе, что Стивен Брендон меня обманул. В общем-то, мне не
впервой ждать в течениe получаса в соответствии со своим нью-йоркским и лос-
анджелесским имиджем, и нет ничего страшного в том, что я прождала немного
болыпе.
— Эй, дорогая, вы чем-то расстроены, — послышался австралийский
акцент какого-то долговязого Крокодила Данди в джинсах и замшевой куртке с
бахромой, который кружил по холлу, точно дикий конь по загону; сапоги из
крокодиловой кожи оставляли вмятины в толстом ковре. — Ваш багаж
затерялся где-то в небесах вместе с моим?
— Нет! — видимо, даже постороннему заметно мое состояние. А
хотелось бы сохранять невозмутимость. — Потерялся всего лишь мужчина, с
вызовом произнесла я. — Потеряв багаж, я бы огорчилась сильнее.
— Рад слышать, что беда не столь значительна. Такое несчастье с багажом
у меня уже второй раз за неделю. Сначала это случилось между Мельбурном и
Лондоном. Как можно заниматься бизнесом в таком костюме?
— Второй раз за неделю?
Бедный парень
, — подумала я, одновременно радуясь, что кто-то
раздражен не меньше моего. Душевное равновесие восстанавливалось.
— Вы и сейчас выглядите неплохо, — искренне заметила я, —
правда, не знаю, как бы вам хотелось.
— Давайте перекусим в баре, пока ищут мой багаж? Пожалуйста. Очень буду
вам признателен. Такой долгий путь, а теперь мой бизнес срывается.
— Ну что ж... пожалуй...
Чай взбодрит меня, к тому же есть шанс, что Стивен все-таки появится и
увидит меня с интересным австралийцем. Пусть отвоевывает. Раз уж меня снова
втягивают в игру, надо быть лидером. Незнакомец благодарно улыбнулся,
обнажив ровные белые зубы.
— Меня зовут Патрик.
Мы отправились в бар. Патрик потягивал чай, поражая прекрасными манерами, но
чувствовалось, что он крайне раздражен.
— Я развожу лошадей, — сообщил Патрик, поглощая бутерброд с
огурцом. — Мне здесь надо подобрать жеребцов на ранчо в трех часах езды
от Барселоны. Завтра.
— Тогда ваш костюм идеально подходит для бизнеса, а остальные вещи
доставят. Стоит ли так переживать?
— Стоит, дорогая, ибо у каждого из нас свои тайны. Моя тайна — это
игра. Мне нужен смокинг, который лежит в чемодане. И следует надеть его
сегодня. Я собираюсь в частное казино в пригороде Барселоны. Ставки там
довольно высокие, а игроки — противные мультимиллионеры.
— А нельзя отправиться туда в другой раз?
— Девочка моя, вижу, вы не знакомы с игрой. Игрок не может ждать,
особенно в моем случае. В прошлом месяце я выиграл в Монте-Карло два
миллиона, но потом потерял их. В этом месяце я оставил кое-что в Эсториле..
Я поискала глазами Стивена. Он так и не пришел. Что ж, его тридцать минут и
сверх того истекли. Он упустил свой шанс.
— У меня тоже есть секрет, — я пошутила в ответ, сверкнув белыми
зубами. — Никогда не играю на деньги, зато играла на мужчин. Хотя это
уже в прошлом. Слишком часто проигрывала.
— Какое благоразумие! Позвольте вылечить вас и познакомить с ощущением
настоящей победы. Пойдемте в казино вместе. Будете бросать кости за меня,
станете моей Леди Удачей. Мне бы не помешало.
— А что если я проиграю?
— Не беспокойтесь, дорогая, мне уже доводилось проигрывать. Риск
обостряет чувства. Если я много не выиграю, то просто останусь свободным и
непритязательным человеком. А уж коли фортуна совсем отвернется, в этом
казино есть комната со звукоизоляцией для самоубийц. Я тихо покину этот мир.
Никто не услышит выстрела. Но мы выиграем, Леди Удача. Вас ждет потрясающая
ночь.
Тут к Патрику подошел посыльный и сообщил, что багаж прибыл.
— Значит, договорились, дорогая.
Патрик рассчитался с посыльным и подписал счет.
— Встречаемся здесь в одиннадцать. Обещаю вам любовь и богатства.
— Ну... если обещаете, — замялась я.
Отказать Патрику было бы трудно, даже если бы он сказал, что мы проиграем.
Он смахивал на мускулистого героя любовного романа. Вероятно, превосходно
выглядел в смокинге. Я допила великолепный херес и встала.
— До свидания, Патрик. Между прочим, меня зовут Элизабет. Можно просто
Бетти.
— Хорошо, Бетти, девочка моя. Просто счастье, что мы встретились.
Его австралийский акцент с длинными iii привел бы в восторг весь кордебалет
Театро дел Лисео
. Патрик все же зашел за мной; выходя из отеля напротив
огромного собора, мы выглядели, как идеальная реклама романтического
путешествия. Высокий, с ослепительной улыбкой, в элегантном смокинге, Патрик
выглядел потрясающе. Я надела облегающее белое платье-декольте до пят;
блестящие светлые волосы падали мне на плечи, гармонируя с шелком ткани. По
такому случаю я даже подвела глаза и покрасила губы.
Необузданная натура Патрика проявлялась в длинных, неровных шагах,
проскакивала в его зеленых глазах. Даже морщинки под глазами были разной
формы. Взяв Патрика под руку, я чувствовала, что с нами что-то произойдет.
Он усадил меня в темно-зеленый
ягуар
с опускающимся верхом и наклонился,
слегка касаясь губами моей шеи. В какую-то минуту меня охватил безумный
страх, что он сейчас укусит. Фыркнул мотор, я решила не опускать кнопку
дверного замка.
— Ты женат? — выкрикнула я навстречу ветру, несясь на сумасшедшей
скорости под звездами.
— Никогда не был и не собираюсь, — прокричал он в ответ.
— Как тебе удается?
— Так же, как и тебе.
— Откуда ты знаешь? — крикнула я.
— Я всегда узнаю родственную душу.
Потом мы все время смеялись. Светлые волосы Патрика почти встали дыбом, а
мои разлетались в разные стороны.
Казино находилось в маленьком замке; снаружи казалось, что заведение не
освещено. Мы припарковались в дальнем конце стоянки и прошли через
подстриженный сад к боковому входу. Внутреннее помещение заливал мягкий
теплый свет, и ощущалась напряженная атмосфера большого бизнеса — ничего
общего с просторными залами казино в Атлантик-сити и Вегасе, где я бывала.
Игральные автоматы отсутствовали. Здесь играли только в рулетку, баккару и
покер. Вокруг рулетки стояли арабы в традиционных длинных одеждах и
европейских костюмах с тюрбанами на головах. Я оказалась единственной
женщиной.
— Как только ты начнешь играть, — предупредил Патрик, — арабы
уйдут.
— Ничего, — ответила я. — Все равно не успеваю следить за
происходящим.
И правда: черный шарик подпрыгивал и останавливался на черных или красных
номерах, и стопки фишек за считанные минуты превращались в горы. Стопка
Патрика стремительно росла, пришлось разбить ее сначала на две, потом на
три, четыре части. В азарте я перехватила бокал с шампанским в левую руку,
потому что правая наслаждалась волнующим контактом с черными и коричневыми
фишками.
— Идем, Бетти, — Патрик обнял меня за плечи. — Поиграем в
кости. Мы и так задержались у рулетки. Арабы проигрывают и винят в этом
тебя.
— Мне доводилось играть в кости, — бросила я, — но очень
давно. Здорово! Правда, тогда у меня не было собственных денег, поэтому я
всегда спускала деньги кавалера.
—&nb
...Закладка в соц.сетях
