Жанр: Любовные романы
За первого встречного?
...ит на руках, а я
до сих пор подозреваю его в чем-то, не доверяю... Он ведь мог прекрасно
вытащить меня из воды за волосы, как Гарри, и уж от двух-то мускулистых
парней я никогда не сумела бы сбежать, и они сделали бы со мной все, что
захотели. И сейчас Поль все еще может спокойно бросить меня и выбраться
наверх через тот же подземный колодец, я ведь сама никуда не сбегу, я не
могу ходить... Неужели я никогда не смогу ходить? Какая разница, мы все
равно никогда не выберемся отсюда. Никогда! Отсюда нет выхода!
— Отсюда нет выхода! — выкрикнула я. — Нет! Понимаешь?
— Милая, ну потерпи! Я сейчас отнесу тебя в крипту, там есть вода...
— Нет! Я туда не хочу! Оставь меня здесь, я боюсь твоей каменной
статуи! Опусти меня на пол!
Поль послушно усадил меня на влажные плиты и зажег фонарик. Я увидела его
виноватые глаза и беспомощную терпеливую улыбку. Зачем я наорала на него?
Разве он виноват, что я провалилась в эту преисподнюю? Он же не бросает
меня!
— Прости, Поль, — я шмыгнула носом, — у тебя есть носовой
платок?
— Да, конечно. — Он полез в карман, вытащил мокрую тряпочку и
растерянно произнес:
— Но теперь он никуда не годится.
Он стоял рядом со мной на коленях и смотрел на этот мокрый комочек в ладони,
а фонарь освещал его руки и плечи с красивыми выпуклыми мышцами, подбородок,
приоткрытые губы, мягкий нос, длинные, как у девочки, опущенные ресницы и
крутые завитки волос на лбу.
— Поль!
— Что?
На мгновение я увидела его темные глаза, и фонарь вдруг потух.
— Неужели села батарейка?
Я услышала, как Поль пощелкал рычажком фонарика и вздохнул.
— Там еще есть свечи.
Голос Поля только добавил темноты, и от нее у меня даже заломило глаза. Если
бы не моя истерика, мы давно бы были у статуи! Ну почему, если я питаю к
человеку симпатию, я стесняюсь ее, и от этого стеснения начинаю на него
нападать, а потом мне делается стыдно...
— Поль, ты не сердишься на меня? — Я протянула к нему руку и
испуганно отдернула, потому что схватила пустоту. — Поль! Где ты? Не
оставляй меня одну!
— Да что ты! — Я почувствовала его дыхание возле своего лица, а
его теплые руки гладили мои плечи. — Я же с тобой!
— Поль... — Из моих глаз снова побежали слезы.
— Моя маленькая Клео...
— Поль...
— Ну все хорошо, я же здесь. Давай, цепляйся за меня, и потихонечку
пойдем вперед, зажжем свечи, попьем водички...
— Подожди.
Я опять плакала, только очень тихо: как он предполагает нести меня на руках
в полной темноте? Куда? Зачем? Не все ли равно, где ждать своей погибели,
если отсюда нет выхода?! Но вдруг я почувствовала, как он прижал меня к
себе, и от этого темнота сразу перестала быть пустой, потому что кроме
тихого голоса Поля и его дыхания в ней теперь жило биение его сердца и тепло
его груди и рук, которые словно защищали меня от... Я даже не могу сказать
от чего, но то, что защищали, это точно.
— Ты очень хороший, Поль.
Он ничего не ответил. Мне ужасно хотелось увидеть его лицо, я осторожно
провела рукой сверху вниз по щеке Поля и, дотронувшись до его губ,
почувствовала, как он поцеловал мои пальцы и вдруг задрожал.
— Ты же замерз!
Я распахнула свое покрывало и накрыла им его плечи. Я прижалась к Полю как
можно теснее, чувствуя своей грудью биение сердца в его. Но эта дрожь словно
передалась мне, и — тук-тук-тук — застучало мое сердце. Поль прерывисто
вздохнул, и вдруг его дыхание коснулось моих губ, а в следующую секунду их
коснулись уже его губы. Они были горячими, чуть шершавыми и очень живыми, и
трогать их не пальцами, а собственными губами оказалось гораздо интереснее,
потому что внутри меня что-то затрепетало, запульсировало, как будто силясь
открыться.
Я вдохнула его дыхание, а мое передалось ему, и вместе с пульсирующим током
крови ослепительная молния ударила сверху вниз, и я почувствовала себя
андерсеновской Русалочкой, когда ее рыбий хвост превращался в ноги... Только
бы Поль не убирал свои губы, потому что сейчас темнота исчезла, на мои
закрытые веки лились теплые лучи, а вместо двух сердец билось одно. Оно
словно на качелях перелетало из его груди в мою, и этот чудесный радужный
свет шел именно из нашего сердца!
Глава 41,
в которой Поль резко отстранился Неожиданно Поль резко отстранился, а его руки плотно завернули меня в
покрывало.
— Не надо... — прошептал он.
По звукам я догадалась, что он встал на ноги и шагнул в сторону.
— Куда ты?
— Я не могу... Я не справлюсь с собой! Я не хочу потерять тебя! —
Он говорил сумбурно. — Подожди, я сейчас принесу свечи. Не бойся! Я все
время буду говорить с тобой! Всего несколько шагов. Один, два, три... — его
голос удалялся и шариками эха отскакивал от стен, — девять, десять!
Я потрогала свои губы. Они были непривычно горячими и обиженно не понимали,
куда делись губы Поля.
— Двадцать два, двадцать три! Я поворачиваю направо! Двадцать четыре.
Ты слышишь меня? Клео, не молчи! Клео!
Мое сердце стучало сейчас совсем не в груди, оно все время перемещалось
внутри меня, оно тоже не понимало, почему ему вдруг стало так темно и тесно.
— Клео! Не молчи! Клео! — звал Поль из темноты.
— Поль!!!
Сердце слепым котенком забилось внизу живота, и вдруг я почувствовала, что у
меня опять две ноги, а не беспомощный русалочий хвост! Я даже могла
пошевелить ими! Но всего лишь пошевелить, а не встать.
— Клео! Где ты? Почему не отвечаешь? — Голос Поля был совсем рядом, и звук его шагов тоже.
— Поль! — Я протянула к нему руки. — Поль! Пожалуйста,
Поль! — но темнота все еще не подпускала его.
— Я здесь, здесь! Клео, милая моя!
Наконец-то! Сначала его руки, потом плечи, шея, лицо... Мои пальцы
почувствовали мокрое на его щеках, но его губы уже нашли мои, и наше сердце
опять счастливо взлетело, и темнота испуганно попятилась от сияющей радуги.
— Поль...
— Все хорошо. Я здесь.
Он целовал мое лицо, плечи. Потом прижал мои пальцы, к своим губам, но мои
губы уже не могли оставаться без его дыхания, и я сама приблизила их к его
рту и, уже не думая ни о чем, просто пила его дыхание, чувствуя каждую
живую, трепетную клеточку его родных губ.
— Пожалуйста, Клео, пожалей меня... — Поль опять дрожал и горел. —
Я не хочу, чтобы это произошло сейчас.
— Что, Поль? Почему ты не хочешь, чтобы я целовала тебя? Я делаю что-то
не так? Скажи, как надо, я научусь!
Он усмехнулся и отодвинулся в пустоту.
— Поль...
Он вздохнул. Я услышала, как он вздохнул, и это было очень страшно: услышать
в темноте, как он вздыхает, и быть не в состоянии дотронуться до него.
Паршивые ноги! Я ведь уже могу пошевелить ими, но они не желают двигаться с
места!
— Поль!
Наконец-то мою руку сжала его ладонь. Я приложила ее к своей щеке.
— Ты опять плачешь.
— Нет. — Я не чувствовала своих слез. — Обними меня.
— Конечно, держись за шею, вот так. И пойдем. До поворота всего
двадцать четыре шага.
— А потом сколько? Ты ведь уже устал таскать меня?
Вместо ответа он быстро поцеловал мою щеку и стал вслух считать шаги, а я
повторяла за ним:
— Пять, шесть, семь... — И эхо удивленно отзывалось третьим голосом к
неудовольствию потревоженной темноты.
— Поль! Ты не ушибся? — Я услышала, как металлически загрохотал
подсвечник.
— Все в порядке, я уже нашел спички. — Крошечный огонек вспыхнул
метрах в десяти от меня, а потом еще один и еще. Из мрака медленно вырастала
белая фигура на постаменте. И как хорошо, что голос Поля шел уже не из
темноты, а от него самого.
Потом мы напились из чаши на стене, и он усадил меня к себе на колени. Мы
молча смотрели друг другу в лицо, и я совершенно ясно понимала, что теперь
уже не смогу жить без этого широкоплечего коренастого парня с мягкими
чертами южанина и таким живым голосом, победившим эту темноту. Свечи
согласно пощелкивали, напоминая, что теперь заботу об освещении они взяли на
себя, а мы можем больше не тратить силы на поединок с мраком и заняться чем-
нибудь другим.
— Поль...
— Что?
Он улыбнулся, и я с интересом проследила за движением его губ: они
открылись, закрылись, стали улыбкой. Я не удержалась и потрогала их рукой, и
он тут же поцеловал мои пальцы.
— Что? — повторил он, и его губы прижались к моей ладони,
ощутившей теплое дыхание Поля.
Но это было совсем не то, что чувствовала я, когда в темноте губами
прикасалась к его губам. Я обняла его, с интересом обнаружив, что мне очень
приятно касаться его волос, и было так странно трогать его и одновременно
видеть свои руки, а внутри груди чувствовать радость рук от этих
прикосновений. Я хотела поделиться с Полем своим открытием, но расстояние
между нашими лицами вдруг исчезло, и мои губы встретились с его губами, и ни
света, ни темноты вокруг нас не стало, потому что снова я ощутила то самое
потрясающее сияние нашего общего сердца, сразу же обрадованно заструившееся
откуда-то изнутри. И мне захотелось прорваться туда, откуда шло это сияние.
— Клео, пожалуйста, — простонал Поль, отстраняя меня. — Давай
поговорим. — Он буквально скинул меня со своих колен и, встав в полный
рост, метнулся к воде, яростно умылся и с шумом отпил из чаши. —
Прости, — виновато сказал он. — Мне кажется, что мы заходим
слишком далеко. Я не хочу, чтобы ты жалела об этом потом... когда мы
выберемся отсюда... Я не имею права пользоваться твоей беспомощностью. Даже,
если у тебя уже был мужчина... Я не могу, не хочу... Я живой человек, я...
Проклятые ноги! Мне хотелось вскочить, обнять Поля. Я не могла видеть его
муку. Сейчас во всем мире не существовало человека, который был бы мне более
дорогим и родным! Чего он боится? При чем здесь какие-то другие мужчины? Что
мне до них, если есть Поль? Самый лучший, самый смелый, самый мой!
— Клео, родная, милая, ну не плачь! — Он уже стоял передо мной на
коленях и гладил по плечам. — Я не хотел тебя обидеть. Ну ведь правда,
я же не знаю, может быть, у тебя есть кто-то. Так вышло, что сейчас оказался
рядом я, а не он...
— А если бы здесь была другая девушка, что ты тогда сделал бы?
— Но ведь это ты. — Он растерянно смотрел мне в глаза.
— А это ты. — Я взяла в руки его лицо. — Кроме тебя у меня
никогда никого не было и не будет! Не будет! Понимаешь, не будет! Никогда не
будет!
Он снял мои руки и крепко сжал их.
— Клео, мы выберемся отсюда! У тебя все еще будет! Обязательно, верь
мне!
Он решил, что я сказала это, потому что потеряла надежду выбраться! Но ведь
я говорила совсем о другом!
— Ты меня не так понял. Я просто не хочу никого, кроме тебя. И мы
обязательно выберемся. Скоро здесь будут люди. Который час?
— Около трех. Нет, этого не может быть. — Он постучал по своим
часам. — Около трех было, когда мы... — Он в ужасе посмотрел на меня.
— Часы сломались. Всего-то. Ведь время не могло остановиться. Наступит
утро, и нас кто-нибудь найдет. А потом мы будем вспоминать, как
познакомились под землей, и никто не захочет нам верить. — Я старалась
ободрить его, но и себя не меньше. — Расскажи мне какую-нибудь историю,
и вообще, я же ничего не знаю про тебя. Ты действительно учишься в Оксфорде?
— Да. — Он вздохнул. — Остался год магистратуры.
— А чем ты занимаешься?
— Иностранными языками.
— Ну я тоже знаю английский, разве это профессия?
— Я владею пятью европейскими языками, как родным итальянским, и еще
латынью. Могу даже переводить стихи с одного на другой.
— Стихи? Моя мама писала стихи. Так ты итальянец?
— Да, из Вероны.
— Почему же ты решил учиться в Англии, а не дома? Разве в Италии нет
университетов?
— Так решил мой отец. А я хотел стать профессиональным спортсменом,
пловцом... Но он считал это
забавой в хлорированной водичке
. — Поль
замолчал.
— А кто твой отец? Почему он не хотел, чтобы ты стал спортсменом?
в которой злился отец Как же злился отец, что его единственный сын тратит время на
забаву в
хлорированной водичке
, вместо того чтобы учиться! Но учеба давалась Паоло
играючи, а вот плавание... Коренастый Паоло был едва по плечо своим
сверстникам, длинноногим и длинноруким высоченным парням, но в юношескую
сборную страны пригласили именно его, обладателя самых выносливых легких.
— Меня берут в сборную! — Паоло надеялся порадовать отца, но
сеньор Винченцо разъярился.
— Я не жалею денег на твое образование, твоя голова не болванка для
резиновой шапочки! Я не допущу, чтобы мой сын плавал в хлорированной водичке
на потеху толпе и на него делали бы ставки, как на жеребца! Я еще понял бы
карьеру военного, как-никак благородное занятие в традициях рода!
— Какого еще рода?! — неожиданно заспорил с отцом покрасневший
Паоло.
— Древнего, княжеского! У нас в гербе корона герцогов да Гарда и да Вилла-
Нуова!
— Ты со своей короной холодильниками торгуешь! Кому нужен титул, если
ни гроша за душой! — Лицо Паоло пылало, но он уже не мог сдерживаться,
впервые выказывая неповиновение отцу. — Герцог! Ах-ах! Где же твое
войско, где земли, дворцы?
— Щенок! Разве дело в дворцах и в войске? Главное в том, что не угас
наш род! Над твоими мозгами трудились десятки поколений, они принадлежат не
одному тебе, зарывать свой талант — преступление!
Паоло попытался перевести разговор в более абстрактную плоскость и заговорил
о важности спорта вообще, но отец даже не слушал его, а, яростно
жестикулируя перед лицом Паоло, орал:
— Потом что, в охранники или сразу в гангстеры пойдешь, спортсмен?
Кровь разбойничья взыграла? Да я тебя своими руками задушу, пловец!
Бездельник!
Он действительно схватил сына за горло, и, если бы мать Паоло не вбежала
вовремя и не разняла железную хватку мужа, трудно предположить, чем бы
закончилось родительское воспитание.
Как же ответить Клео? — растерялся Паоло. Сказать, что мой отец —
последний из рода да Гарда и да Вилла-Нуова? Смешно, разорившийся торговец
бытовой техникой — герцог. А я сам? Безработный недоучка или благородный
сеньор? Я даже однокурсникам никогда не рассказывал о своем происхождении,
хотя они неизменно потешались над двойной фамилией, а я всегда старался
отшутиться: дескать, ошибка чиновника, выписавшего документы о рождении,
перестарался клерк и вывел имена обоих родителей. И уж тем более признаться
Клео, настоящей маркизе с замком... Но если все-таки сказать ей? Нет, не
прямо, прямо очень неудобно...
в которой я повторила вопрос — Так кто же твой папа? — повторила я, потому что Поль
молчал. — Он умер? Извини.
— Нет, отец жив.
Поль отодвинулся еще дальше и погрузился в свои мысли, а мне очень хотелось
снова почувствовать его губы, но не просить же Поля поцеловать меня?
— Поль, тебе не холодно? Прикрыть тебя покрывалом?
Он не отреагировал на мое предложение, а, словно возвращаясь откуда-то
издалека, произнес:
— Знаешь, лучше я расскажу тебе одну историю. Ладно? Время пролетит
быстрее.
— Конечно!
— В давние времена в Италии было так: что ни город, то королевство, а
что ни королевство, то и король. Или уж, по меньшей мере, герцогство с
герцогом. Стоял замок на озере Гарда, и правил им герцог, соответственно,
мессер да Гарда. Высоки были его палаты, а казна — неисчерпаема, как море.
Но чудеснее всего — яблоневые сады. Весною — в цветах душистых, осенью — в
плодах наливных. Однако дороже сада для герцога — единственная дочь,
прекрасная герцогиня, настоящая Фанта-Гиро...
Мне нравилось, как рассказывал Поль, я и не думала, что кто-то, кроме моего
папы, умеет рассказывать сказки.
— Фанта-Гиро? — не поняла я. — Что это? Имя?
— Фанта-Гиро — это значит идеальная красавица. Как ты.
Я хотела возразить, но туг свечка защелкала, зашипела, и мы вновь оказались
в темноте.
— Подожди, — сказал Поль, — я зажгу новую, там еще много.
— Не надо, просто сядь ко мне поближе и рассказывай дальше. Сказкам
идет темнота.
И опять в полной пустоте существовал только его голос и тепло его рук,
обнимавших меня. Правда, можно было еще услышать совсем тихие шелестящие
капли воды...
в которой завелись разбойники Только вот завелись на герцогских землях разбойники — атаман Кремень с
шайкой. И от них, конечно, пошло всякое воровство и разорение, а воровство
на своей земле всегда досадливо. И повелел герцог изловить Кремня-
разбойника.
И попался Кремень. Привели его слуги к герцогу, а сами поодаль стали. Хотел
было Кремень в окно кинуться, да вдруг увидал Фанта-Гиро. Огнем его волчий
глаз вспыхнул. Повалился он в ноги герцогу, прощения просит, в монастырь
уйти клянется. Поверил клятве герцог, отпустил Кремня. И как в воду
разбойники канули. Спокойно стало.
Кончилась зима. Зазеленели, зацвели яблони. Соловьи запели. Пошла раз Фанта-
Гиро в сад гулять. Вдруг, откуда ни возьмись, является перед ней Кремень-
разбойник.
— Давно я тебя поджидаю, — говорит. — Как в первый раз тебя
увидел, так и решил — моей будешь.
Герцогине бы закричать — да не может, со страху язык отнялся. А Кремень
медлить не стал — накинулся как дикий зверь. Жемчужное ожерелье порвал, руки
заломил и в момент обесчестил. Встал, отряхнулся, усы подкрутил и говорит:
Жди, говорит, завтра сватов. Сколько захочу за тобой приданого возьму
.
Заплакала Фанта-Гиро. Страшен ей Кремень-разбойник. Не такого жениха ждала.
Узнал про все герцог, опечалился. Черные мысли одолевают, но все же
спрашивает дочку:
— Может, правда за Кремня пойдешь?
— Умереть мне лучше, чем такое от вас, отец, слышать.
Долго думал герцог и решил ждать завтрашнего дня. Если Кремень свататься
придет, схватить его и в подвалах на хлебе и воде до смерти держать. А не
придет — ловить посылать. Как с дочкой быть — видно будет. С тем и задремал
перед рассветом.
Утром, глядь, едут к воротам всадники, богато одеты. Не поверил бы, что
разбойники, если бы впереди не Кремень. Едет, усы крутит, латы серебряные,
шелковый плащ развевается. Едет, о богатстве герцогском мечтает.
А герцог позвал своих людей с мечами да пиками и в соседней комнате спрятал,
а сам на резное кресло сел.
Заходит первым Кремень, за ним сваты шпорами позванивают. И разбойник гордо
так говорит:
— За своим я, мессер, пришел.
Герцог тоже не спешит. Велел вина принести, закусок, за стол зовет. Не
успели гости по чарке выпить, как выскочили герцоговы слуги, всех схватили,
связали, в подвал затолкали. Бегут докладывать: все, дескать, мессер,
готово.
Успокоился герцог, спать улегся. Ну, думает, поплачет дочка, да успокоится.
А от себя он ее не отпустит. Одна ведь она у него, кровиночка. А герцогине
не спится. Плакала она, плакала и решила в сад пойти. Позвала тихонько свою
нянюшку и пошла. Дух от яблонь чудесный. Соловей поет. На небе звездочки
перемигиваются. Покойно так, тепло.
А разбойники тем временем через стену перелезли и к покоям герцогским
подобрались. Имели они наказ: не вернется атаман до вечера — в полночь
поджечь все герцоговы постройки. Порубили они всех караульщиков да собак.
Кремня выпустили, а все двери закрыли и бревнами заложили. Соломы накидали и
подожгли. Погода тихая, безветренная была. Полыхнул огонь до самого неба.
Проснулись люди. Женщины кричат, дети плачут — да не выйти никому, а кто в
окно выпрыгнет — того разбойники режут.
Проснулся герцог, да поздно. Во второй раз его разбойники обманули. Кинулся
он к дочери — а ее нет в комнате.
— Унес, окаянный, доченьку, не жить мне теперь!
И в окно герцог прыгнул. Разбился или нет, только разбойники всего его
изрубили. И всех истребили разбойники, кого ножом, кого огнем. И на сад
пожар перекинулся.
Увидала огонь Фанта-Гиро, побежала назад к дому, отца спасать. Да только
поздно уже — крыша проваливаться начала. И такой страх вокруг творится, что
и не видать бы лучше. А разбойники веселятся, на конях гарцуют, факелами да
ножами окровавленными размахивают. И спрятаться бы девушке — да некуда; Все
огнем освещено. Видит она — несется на нее разбойник, клинком замахнулся. И
вдруг ожгло ей лицо. Это головня летящая ей в глаз ударила. Упала она на
землю, а всадник обезумевший дальше помчался.
На рассвете нашла ее нянюшка. Всю ночь она в озере просидела, от огня
спасалась. Очнулась Фанта-Гиро. Слышит, нянюшка плачет, причитает. А сама
глаз раскрыть не может. Рассказала ей все нянюшка, подняться помогла, отвела
к озеру. Ведет, а на герцогову дочь взглянуть боится: вместо лица — сплошной
ожог, глаз вытек, волосы клоками висят. И кругом пепелище да мертвые
валяются. А страшнее всего сад — деревья черные, обугленные. Только у одной
яблони возле озера несколько веток целых, да на том месте, где Кремень Фанта-
Гиро бесчестил, — трава зеленая.
Срезала нянюшка с яблоньки эти ветки и повела слепую герцогиню подальше от
страшного места. Одни вороны над пепелищем кружиться остались. Остановились
они в лесу ночевать. Глядь — на полянке яблонька дикая стоит. Старуха к ней
веточки из герцогова сада и привила. Проснулись они утром и пошли дальше,
ягодами, корнями питались.
Недели через две пришли они в город большой. Нанялась старуха к купцу за
свиньями ходить, и изуродованная герцогиня с ней в свинарнике живет, как
может помогает. Один глаз понемножку видеть начал. Велела ей старуха себя
матушкой звать, а про то, что дочка герцога да Гарда никому не сказывать. А
зимой народился у нее мальчик.
А как новая весна расцвела, затосковал Кремень-разбойник. Хоть и не любил он
Фанта-Гиро, а все тянет на то место взглянуть, где она ходила. Никому не
сказал, один поехал.
Недолго искал, нашел то место лихое. Трава молодая едва-едва через горелое
пробивается. Все голое, обугленное, на земле кости человеческие валяются. И
сад черный, мертвый стоит. Не по себе даже разбойнику стало. Слез он с коня,
пошел по саду. Вдруг блеснуло что-то. Наклонился он. Видит, это жемчужины из
ожерелья девичьего по земле рассыпаны. Какие потемнели, а несколько штук —
живые, горят. Собрал он их в ладонь, сжал кулак и заплакал. Первый раз за
всю свою разбойничью жизнь заплакал. Во всем раскаялся.
Да недолгое оно, воровское раскаяние. Чуть дружков увидал, вина выпил и
опять за разбой принялся. Только иногда вытащит из кармана жемчужины,
вздохнет и назад положит.
Шли дни за днями, годы за годами. Стал сынок герцогинин подрастать.
Красивенький, быстроглазый мальчишечка получился. Понравился он хозяевам.
Хоть и богато жил купец, за морями торговал, да не было у него детей. Стали
они мальчика к себе в дом пускать, читать, писать учить. А он все на лету
ловит. Купчиха мальчика балует, лакомствами кормит. А он все матери унести
норовит. Ласковый такой. Джованни.
Собрался купец однажды на ярмарку и решил Джованни с собой взять. И веселее,
и все лишний глаз за товаром смотрит.
Ехали они долго ли, коротко ли, а дорога через те места, через горелые,
страшные. Едут, купец крестится и говорит:
— Эх, какие тут сады да яблоки были, я их у герцога возами покупал да
по яблочку продавал. Какой же лиходей загубил здесь все!
Съездили они на ярмарку, назад вернулись. Купец на Джованни не нарадуется.
Насыпал ему полный карман денег и платок шелковый для матери дал. Джованни
дома про ярмарку расспрашивают, про дорогу, не было ли разбойников.
— Разбойников мы не видели, а ехали мимо горелого места. Купец очень
жалел, что сад сгорел, нет нигде теперь таких яблок.
— Как это нет?! Есть, я сохранила! — говорит нянюшка.
— Молчи, няня, совсем с ума сошла! — испугалась герцогиня.
А бабка слушать ее не стала и говорит Джованни:
— Зови купца, я ему про яблоки расскажу.
Мальчик бегом к купцу. Так, мол, и так, сеньор, бабушка вам про
...Закладка в соц.сетях
