Жанр: Любовные романы
За первого встречного?
...Вонахью — гангстер? Известный,
богатый человек, ученый, археолог. И откровенный разбой...
А теперь, Паоло усмехнулся, покрепче прижимая к себе девушку, теперь с
магистратурой придется проститься навсегда, не станет же Вонахью платить за
мою учебу, если я расстроил ему все таинственные планы. А что, я должен был
терпеть, как Гарри измывается над Соломинкой?
Не вмешивайся
, — сказал
Гарри. Не вмешиваться значит помогать... Еще чуть-чуть, и я действительно
стал бы разбойником...
Вдруг Клео шевельнулась.
— Тебе лучше?! — обрадовался Паоло.
Глава 33,
в которой я больше не теряла чувств Я больше ни на минуту не теряла чувств и осознавала все: как я свалилась в
расщелину и, умудрившись выползти из воды, неподвижно лежала на камнях,
заставляя себя дышать, словно кто-то невидимый приказывал мне:
Дыши, дыши!
Через миллион лет Поль перевернул меня на спину, на своем лице я ощутила его
дыхание и открыла глаза, но тут же закрыла их, ослепленная неожиданным лучом
света. Поль бурно заговорил, почему-то по-итальянски, потом начал быстро
прикасаться губами к моему лицу и массировать мои руки и плечи. Внезапно мне
сделалось ужасно холодно и больно, я закричала, но почему-то не услышала
своего голоса, а Поль подхватил меня на руки и понес куда-то. Но он был тоже
мокрый и холодный, он прижимал меня к себе, но мне все равно не становилось
теплее, и мои зубы стучали.
А потом Поль вдруг стал разговаривать со святым Павлом, и тот, видимо, дал
ему какое-то покрывало, потому что я почувствовала теплое прикосновение
бархата после того, как Поль очень долго стаскивал с меня платье, все время
болтая со святым. Нет, ну неужели ему действительно, по-настоящему, явился
небожитель и дал это покрывало?..
Я попыталась открыть глаза, я же никогда не видела живых святых, но веки не
слушались меня точно так же, как руки и ноги. Наверное, мы с Полем уже
умерли, поняла я, только он умеет общаться со святыми, он же итальянец, они
там все религиозные, а я-то не особенно...
Но, если я умерла, почему все еще дышу и дрожу от озноба? Я же знаю, что
покойники не дышат и ничего не чувствуют, а я-то ведь чувствую, как Поль
снова ловко массирует мне ноги, только его пальцы и ладони сделались мягко-
шелковистыми, как у Жаннет, когда она мазала мне плечи сметаной... Она еще
говорила, что, когда со мной то же самое будет проделывать мужчина, я пойму,
что такое настоящее удовольствие. Поль — мужчина. И тот огромный йог тоже,
но к нему я испытывала только отвращение...
А сейчас? Нет, я точно не умерла, если чувствую прикосновения Поля и от его
рук в меня словно вливается жизнь... Значит, ощущение вливающейся жизни и
есть то самое удовольствие, про которое говорила Жаннет? Ведь то, что хотел
сделать со мной омерзительный Гарри, вряд ли можно назвать удовольствием. А
вдруг Поль тоже собирается проделать это? Нет, он же не станет при святом!
Эта мысль сразу успокоила меня.
И Поль совсем не умер, я же чувствую его руки и дыхание, и меня уже больше
не знобит, и мне действительно очень приятны прикосновения его рук, особенно
сейчас, когда он перестал растирать меня и просто гладит по плечам, как
кошку...
Я хотела поблагодарить его, но решила сначала чуть-чуть поспать, потому что
Поль запеленал меня в этот бархат, как младенца, и взял на руки, и мне вдруг
стало удивительно уютно и спокойно, и немножко кружилась голова, как в
детстве после качелей, когда папа нес меня, совсем маленькую, домой на
руках. Зачем я выросла?..
в которой я открыла глаза Я открыла глаза, но кроме чернющей тьмы не увидела ничего. Спина и плечи
ныли, а кожу слегка пощипывало, особенно там, где я обгорела несколько дней
назад. Я попыталась выбраться из-под какого-то накрученного на меня
огромного покрывала, но ничего не вышло, потому что у меня словно отнялись
ноги. То же самое ощущение, как то, когда я узнала, что мамин самолет упал в
океан...
— Тебе лучше? — участливо спросил Поль,
— Поль? Где мы? — с трудом прошептала я.
— Мы сбежали от Гарри. Как хорошо, что ты заговорила!
— Я ничего не вижу.
Луч фонаря осветил странное помещение: фрески на стенах, ни одного окна,
только темные провалы коридоров. Мы на полу у подножия какой-то белой статуи
рядом с огромным подсвечником, а я завернута в бархатное покрывало с золотой
бахромой. Откуда оно взялось? Неужели то самое, которое Поль позаимствовал у
святого?
— Не бойся, Клео. Самое страшное позади...
— Я хочу пить.
— Ты можешь встать? Мне не в чем принести воды.
— Вряд ли.
— Ничего, не волнуйся. — Он снова поднял меня на руки и перенес к
странному источнику: из огромного глаза на стене тонкой ниточкой струилась
вода и скапливалась в полукруглой каменной чаше, а из нее перетекала в чашу,
расположенную ниже. — Я готов всегда носить тебя на руках. Главное, ты
жива!
Я ухватилась за край чаши, и с каждым глотком мысли мои становились все
яснее и совершенно отчетливее — ужас моего положения. Где я? Кто такой этот
Поль? Почему он заботится обо мне?
— Почему ты заботишься обо мне? — откровенно спросила я и вдруг
радостно поняла, что говорю совсем свободно.
А что там мои ноги? Увы, они по-прежнему не хотели повиноваться.
— Как же иначе? Ты ведь могла погибнуть!
— И тебе попало бы за это от Риччи? Кстати, кто он такой, почему его
как огня боится твой приятель?
— Гарри мне вовсе не приятель. Он охранник Вонахью.
— Ричарда Вонахью? — По моей спине снова пробежал озноб. — Он
и есть Риччи?
— Да. Ты его знаешь?
— Знаю. Так ты работаешь на него? Верно? Посади меня на землю, —
попросила я. В полумраке не было видно, но я не сомневалась, что Поль
покраснел. — Расскажи все, прежде чем отнесешь меня к своему Риччи.
— Ты не то подумала. — Он опустил меня возле подножия
статуи. — Я не собираюсь возвращаться к Вонахью. Я не предполагал, что
он... гангстер. Я думал, что он ученый, ему требовался секретарь, я и
занимался такой работой.
— То есть вместе с Гарри выслеживал меня в Оксфорде и, как сейчас,
краснел от вранья?
— Нет, я не вру. Я учился в Оксфорде, и мне оставался год магистратуры,
но мой отец... — Поль вздохнул. — Короче говоря, мне нечем было платить
за учебу и я нашел работу у Вонахью. Он был очень доволен мной и даже
собирался оплатить мне магистратуру, чтобы у него был секретарь со степенью.
Но теперь я не вернусь к нему! Что ты!
— Почему же нет? Риччи щедро наградит тебя, когда ты предъявишь ему
живую, правда, пока неходячую, дочку де Коссе-Бриссака!
— Во-первых, я не собираюсь тебя ему предъявлять, а во-вторых, просто
не понимаю, как Вонахью могло прийти в голову совершить похищение. Он очень
богат и известен, но неужели твой отец сможет заплатить астрономический
выкуп?
— Насчет размеров суммы я ничего не могу сказать, но мой папа не
пожалеет за меня ни своего родового замка, ни уж тем более Дома мод, хотя, я
уверена, папины деньги интересуют Вонахью меньше всего.
— Но что же?
— Не смеши меня. — Впрочем, мне было совсем не до смеха: ведь из-
за ног я не в состоянии самостоятельно выбраться из этого подземелья. —
Ты его секретарь и не знаешь?
— Нет, — сказал он, и я почувствовала, что Поль действительно не
знает.
— Находка твоего Риччи — подделка, и мой папа открыто заявил об этом.
Теперь я поняла, почему Вонахью с такой таинственностью назначил мне
свидание на скале, он не собирался на него приходить.
— Он назначил тебе свидание? Но у него же есть Дороти!
— Дороти?
— Да, его невеста, Дороти Шмерлотт, дочка лондонского профессора. Они
уже месяца три путешествуют вместе на яхте.
— Знаешь, Поль, совсем не нужно быть Эркюлем Пуаро, чтобы понять, что
за фрукт твой Риччи. — Я прекрасно помнила, как папа в своем интервью
упоминал именно этого профессора, который первым засомневался в
Нинье
. — Эту Дороти тоже скидывали со скалы?
— Нет, она приехала на яхту вместе с мистером Вонахью.
Я не сразу нашла что сказать, потому что мне стало откровенно стыдно за себя
и за эту дуреху Дороти. Наши отцы публично разоблачали шарлатана Вонахью, а
их доченьки крутили романы с очаровашкой Риччи, чтобы тому было удобнее
заниматься шантажом.
— И после этого Шмерлотт прекратил критиковать Вонахью в прессе?
— Не знаю, мне некогда читать газеты, а по телевизору я смотрю только
лучшие фильмы, — виновато сказал Поль, я почувствовала, что он
приуныл. — Неужели с Дороти тоже что-то не так?
— Ладно, Поль, давай искать выход. Что толку гадать об этом, сидя
неизвестно где. Даже если ты приведешь меня к Риччи, все равно для него это
не кончится добром. Я не Дороти, я — маркиза де Коссе-Бриссак, даже если не
могу идти сама.
в которой Паоло позавидовал Легко тебе гордиться своим титулом, с горечью позавидовал Паоло, когда у
твоего отца и замок, и своя фирма. У меня титул не хуже, только вот ни гроша
за душой. Что толку от титула! А впрочем, подумал он, поднимая драгоценную
ношу на руки, сейчас-то у тебя положение похуже, чем у меня. На мне хоть
штаны есть, а ты мало того что голой завернута в церковное покрывало, так
еще и идти не можешь. Но ведь все равно, опомнился Паоло, Клео не теряет
духа! Разве другая девушка смогла бы с таким упорством не поддаваться
обстоятельствам? И сейчас, едва-едва вернувшись к жизни, Клео не рыдает от
страха и беспомощности, а ведет себя так, как будто она здесь главная.
А разве нет? — словно послышался Паоло чей-то голос. Разве ты только
что не просил оставить ей жизнь взамен твоей? Разве ты не говорил, что Клео
дороже тебе всего на свете?
Паоло с благодарностью взглянул на мраморную статую. Как я мог обидеться на
Клео и позавидовать? Спасибо, святой Павел, подумал он, конечно, дороже Клео
у меня никого нет, но что я могу дать ей, я же нищий...
И, по-твоему, у тебя нет никакого богатства, если она сейчас рядом с тобой?
Ты же сам мечтал быть с ней всегда и не расставаться до самой смерти?
Но это говорил уже совсем другой — лукавый и коварный — голос. Паоло стало
страшно. Неужели сейчас сбывается его глупая мечта и им предстоит умереть
здесь, потому что он хотел не расставаться с Клео до самой смерти?
в которой Поль смотрел в пустоту — Поль, что-то не так? — спросила я, потому что он держал меня на
руках, но стоял неподвижно и пристально смотрел в пустоту. — Тебе
тяжело меня нести? Ты так и скажи. Я подожду здесь, а ты поищешь выход.
— Можно, мы еще немного посидим?
Я кивнула, и Поль снова опустил меня на землю.
— Я очень виноват, я должен признаться тебе в этом.
Я не стала его перебивать, а просто еще раз кивнула. Поль устроился рядом,
но очень долго собирался с духом.
— Ты здесь из-за меня, — наконец выдал он.
— Все-таки я права насчет тебя и Вонахью?
— Нет, совсем не то. — Он замахал руками. — Просто я давно
мечтал оказаться с тобой где-нибудь на острове и уже больше не расставаться
до самой смерти. Не перебивай, это правда! Я давно люблю тебя, с самого
первого дня, как только увидел тебя на улице в Оксфорде четыре года назад.
— Четыре года?
— Дело не в этом! Как ты не понимаешь, мы же на острове, и, если не
выберемся отсюда, то действительно не расстанемся до самой смерти!
Я терпеть не могу всяких разговоров про смерть, но сейчас мне стало не по
себе. Стоп, без паники, Клео де Коссе-Бриссак, рассуждай логично. Во-первых,
если Поль боится не выбраться отсюда, значит, он действительно не знает
выхода из этого подземелья, но выход-то есть точно, потому что мы дышим
свободно и свечи прекрасно горят. Во-вторых, если он не знает выхода, то
действительно можно не беспокоиться, что у этого самого выхода нас встретят
Гарри и Вонахью. Хорошо, пусть не на сто процентов, но уж на девяносто-то
наверняка, а раз здесь горят свечи и стоит статуя святого, стало быть, это
что-то вроде церкви, а в церковь всегда ходят по воскресеньям.
Следовательно, завтра здесь будут люди, ведь сегодня же суббота! Или уже
настало воскресенье?
— Поль, у тебя, кажется, были часы? Сколько сейчас?
— Около трех. И это все, о чем ты так долго думала?
— А когда в церкви начинается утренняя служба? Ты же наверняка должен
знать, если умеешь разговаривать со святыми.
— По-разному. В восемь, в девять...
Он недоуменно и, пожалуй, обиженно вытаращил глаза. Еще бы! Парень
признался, что любит меня четыре года, а я задаю глупые вопросы!
— Мы можем спокойно спать до этого времени, потому что мы в церкви, а
завтра воскресенье, и здесь будет месса!
Поль сначала с восторгом посмотрел на меня, потом вздохнул и объяснил, что
никакая это не церковь с регулярными мессами, а в лучшем случае крипта, где
служат только по особым праздникам, и не факт, что завтра именно такой
случай.
— По-моему, Поль, тебе просто очень хочется умереть со мной в
одночасье. Не самая плохая идея, но нельзя ли устроить это как-нибудь
попозже, а не в ближайшие дни? Давай мне фонарь и пошли искать выход.
в которой я ради экономии выключила фонарь — Передохнем? — спросил Поль. — Как ты?
Ради экономии я выключила фонарь и невольно прижалась к нему. Я не видела ни
его лица, ни стен, испещренных бесконечными надписями и ветхими фресками. В
полной темноте существовали только тепло Поля и его голос, и, постаравшись,
можно было заставить себя не думать о том, что, наверное, уже миллион лет мы
блуждаем по подземным лабиринтам, затерянным в недрах неведомого острова в
Средиземном море. В какую бы сторону мы ни направлялись, рано или поздно
снова оказывались возле одного и того же изваяния, от которого лучами
расходились узкие извилистые ходы, переплетавшиеся между собой...
А вдруг мы действительно никогда не сможем выбраться отсюда и через много
веков археологи обнаружат здесь наши косточки? От этой мысли меня
передернуло.
— Тебе холодно? — заботливо спросил Поль.
— Честно говоря, всего лишь страшно, — ответила я и вдруг
неудержимо разревелась, уткнувшись в шею Поля.
в которой сердце Леона окаменело Странно, лунный коготь больше не причинял Леону боли: сердце окаменело и не
чувствовало ничего, кроме желания остановиться.
Конечно, жизни Катрин и Клео стоят дорого, но почему такая абсурдная цена? А
ведь Зик Транзит предупреждал! А теперь я должен поддержать авантюриста в
этой чудовищной мистификации всемирного масштаба! Почему на одну чашу весов
положена моя порядочность, а на другую — жизни самых дорогих людей? Смешно:
оказывается, в наше время порядочность все еще ценится дороже замка и
состояния! Сидел бы себе в Шенонсо, ничего бы не знал... Да, но тогда бы
никто не остановил Вонахью! Впрочем, возражал же Шмерлотт! И ведь я только
что произнес те же самые слова:
Моя дочь в круизе
... Неужели, там такая же
ситуация? Сейчас же позвоню Шмерлотту! Но телефон зазвонил сам. Ну же!!!
Катрин!
— Леон, это я, Жако. Я все знаю, — ласково сказал аббат. —
Ёзеф вернулся с дежурства и все рассказал мне, как в детстве.
— Ёзеф?
— Он мой младший кузен. Я остановился в их доме. Мы сейчас заедем за
тобой и отправимся на Комино.
— Жако, мне так плохо... — Леон даже не спросил, зачем им на какое-то
Комино, он просто обрадовался голосу Жако.
— Лео, ты поплачь, имеешь право. А потом мы возьмем катер и поедем на
Комино. Лодку ведь нашли там.
— Жак, все гораздо сложнее. Их могли давно перевезти в другое место.
Это продуманный шантаж. Знал бы ты, какой с меня требуют выкуп!
— На все воля Божья, сын мой, но сидеть сложа руки грешно, — изрек
маленький аббат и, уже по-приятельски, добавил:
— У меня есть старинная карта катакомб под островом Комино. Между
прочим, там потрясающие фрески.
— Жако, мне сейчас не до фресок, мне нужно просто поговорить с тобой.
— Поговорить мы успеем. Ты послушай. Когда-то выходы из катакомб вели
прямо в море, но потом были завалы, затопления. Не вздыхай, Ёзеф уже готовит
машину. В эти катакомбах есть крипта, где стоит статуя святого Павла, мне не
нужно объяснять тебе, кто это такой и почему на Мальте он особенно
популярен. Сейчас не это для нас главное, а то, что только через эту крипту
и можно попасть в катакомбы с суши. Допустим, твои девочки каким-то образом
оказались в этих подземельях.
— Жако...
— Без посторонней помощи выбраться оттуда невозможно. Всего лишь раз в
год в катакомбы спускаются монахи, чтобы помолиться у статуи святого Павла,
причем спускаются по веревке!
— Жако, какие еще веревки и монахи! Похититель в соседнем номере! Он
только ждет моего согласия на его условия!
— Сколько он хочет?
— Деньги его не интересуют. Он хочет мою душу, — Леон невольно
усмехнулся, — как раз по твоей части.
— Лео, мы уже выезжаем, остальное расскажешь по дороге. И тебе вовсе не
обязательно докладывать шантажисту о наших поисках.
в которой на Катрин падает подозрение — Как ни чудовищно звучит, сэр, но пока что ваша супруга —
единственная, на кого падает подозрение в исчезновении вашей дочери. Я не
говорю об убийстве, нужно наличие трупа, простите, сэр, полицейский
термин, — извинился сидевший за рулем сержант Клернон. — Сговор
между вами подтвердить весьма сложно, как, к сожалению, и то, что Вонахью
ставил вам некие условия. Магнитофонная запись разговора, письмо,
свидетель... Этого же у нас нет. Тем не менее катакомбы Комино — очень
подходящее место, чтобы на какое-то время спрятать заложников. Службы в
церкви над криптой совершаются только двенадцать раз в год — по большим
праздникам — и всего лишь однажды служат мессу в подземной капелле. В
последний раз монахи спускались туда всего неделю назад, так что выбор
тайника просто идеальный — без специальных приспособлений и карты никому не
выбраться оттуда. А вот если мы их найдем, сэр, тогда уж вашему Вонахью не
отвертеться. Гангстеризм, знаете ли, не приветствуется ни в одной стране.
— Вот видишь, Лео, — аббат Клернон обнял Леона, — все не так
уж плохо. Карта у нас есть, веревка, фонари тоже, ключи мы возьмем у
церковного сторожа. Десять к одному, что твои девочки там. И они обязательно
живы. Кстати, около статуи апостола в стене есть потрясающий источник,
Плачущий глаз моря
, как называли его в древности, или
Слеза умиления
матери
— более позднее название.
— Слушай, Жако, а ведь сегодня во сне я видел мать Клео!
— Покойную Клодин?
— Да, причем впервые после ее смерти. Как же я забыл рассказать тебе об
этом сразу!
— Ты, конечно, спросил ее о Клео? — Аббат улыбнулся. —
Дескать, нет ли в царстве Аида нашей дочери? Что она ответила?
— Жако, я тоже всегда считал, что верить в сны — предрассудки, можно
сказать, языческие, — застеснялся Леон. — Но я был в таком
безумии, что даже поранил руку, сражаясь со стеклянным стаканом. Я принял
его за луну, — шепнул он на ухо аббату, ему было очень неудобно
сознаваться в этом перед полицейским.
— По-моему, битва закончилась успешно. Ты же победил, — ободрил
Леона Жак. — Так что сказала тебе тень Клодин?
— Знаешь, она вела себя очень отстраненно, как будто ее вовсе не
интересует наша дочь. Насколько я помню, она велела мне купить платье для
Клео, почему-то сиреневого цвета. Удивительно, правда? Или я что-то путаю...
— Господа, может, мы перекусим где-нибудь? — через плечо предложил
Ёзеф. — Я сегодня толком и не позавтракал.
— А мы успеем? — испугался Леон.
— Купить платье? — уточнил аббат.
Только бы теперь ничего не случилось с самим Леоном, подумал Жак Клернон,
пока он немного успокоился, но ведь в катакомбах может никого и не
оказаться, и где гарантия, что Леон сумеет это перенести?.. Какая же
безобразная история! Действительно, почему такого симпатичного и
талантливого человека беды преследуют одна за другой? В океан упал самолет,
в котором летела его первая жена, сейчас он только-только обрел Катрин, и ее
тоже отняло море, как и единственную дочку... Воистину, чтобы со спокойной
душой иметь возможность отстаивать свое мировоззрение, нужно принять обет
безбрачия! Тогда не придется выбирать между совестью и семьей. А сейчас
какой выбор посоветовать? Как священник я не имею права толкать Леона на
лжесвидетельство, но как друг... разве могу я допустить, чтобы с Катрин и с
Клео что-то случилось? Нет, не только как друг, но и как духовное лицо, я не
могу допустить, чтобы судьбы двух женщин были принесены в жертву амбициям
зарвавшегося честолюбца!
— Обязательно купи ей обнову, — Жак улыбнулся Леону, — дочка
будет рада.
— Ты считаешь, что можно верить снам?
— Я считаю, что юной девушке пойдет нежно-сиреневое, — аббат даже
подмигнул, чтобы подбодрить Леона.
Что горе делает с человеком, думал Клернон, не убирая с губ ласковой улыбки.
Всего лишь несколько дней назад, действительно, прошло чуть больше недели,
когда в мой кабинет в Мон-Сен-Мишель вошел Леон со своей
королевой
. Как
сияли его глаза, как он радовался всему: и встрече, и гобелену, и фигуркам
всадников! А сейчас он превратился в совершенно беспомощное и больное
человеческое существо, готовое поверить сну, примете, чему угодно, лишь бы
выдержать ужас кошмара бессилия перед судьбой.
— Ты купи ей и туфли, Лео, и что там еще полагается. — Ты же
знаешь про одежду все, хотел сказать Клернон, но осекся, чтобы не напоминать
другу о причине конфликта с Вонахью.
— Да, конечно, туфли, белье... У вас на Мальте роскошные
кружева. — Леон вдруг немного оживился, и его бескровное лицо чуть
заметно порозовело. — Я куплю ей для свадебного платья. Она ведь хотела
выйти замуж за первого встречного.
Клернон похолодел: неужели Леон тронулся рассудком?
— Жако, наверное, это глупо, но что, если дать Богу обет, что я выдам
Клео за первого встречного, если найду ее? — Глаза Леона лихорадочно
блестели. — Как ты думаешь, Господь примет такой обет или надо
предпринять что-то более серьезное: пешком сходить в Иерусалим или
постричься в монахи?
— Лео, ты женат, пострижение отменяется. Пешая прогулка в Иерусалим —
неплохо, но Господь никогда не требует от нас непосильного. Сюжет про Короля-
Дроздоборода известен, но к обету он не имеет никакого отношения. Это дело
житейское.
— Но что же мне делать, Жако? Я ведь понял, что не правильно относился
к дочери и за это судьба отняла ее у меня. Так?
— Лео, прошу, не надо заново растравлять себя!
— Нет, но ведь это так!
— Так и не так.
— Нет, так! И ты прекрасно это знаешь, Жако. А я осознал только сегодня
ночью.
Леон замолчал. Аббат тоже не произнес ни слова.
— Но ведь к Катрин я всегда относился хорошо. Ее-то за что у меня
отняли?
— Почему ты все время спрашиваешь, почему их отняли у тебя? Почему ты
на первое место ставишь свою боль оттого, что лишился их? Почему ты не
думаешь о том, что сейчас чувствуют они?
Может, и зря я не сдержался, уже сожалел о сказанном Клернон, как бы
бедолаге опять не стало хуже, вон, у него задрожали губы.
Леон отвернулся к окну.
— Я боюсь об этом думать, — совсем тихо проронил он.
в которой мы обязательно найдем выход — Мы обязательно найдем выход. Я тебе обещаю. Не плачь, —
заботливо сказал Поль и осторожно поцеловал сначала мой лоб, а потом —
висок, ласково, совсем как папа. От неожиданности я даже на мгновение
притихла, а он прошептал:
— Я же с тобой, — почти прикасаясь губами к моему уху.
И уж тут-то я разрыдалась в голос. Мне было и страшно, и стыдно, и вообще
ужасно. Поль носится со мной, именно, носится — то есть нос
...Закладка в соц.сетях
