Жанр: Любовные романы
Радуга
...ышло лишь дрожащее
подобие улыбки.
Когда он наклонился поцеловать ее, его поцелуй был полон сожаления,
сладости, томления, а глаза были мрачны.
Потом он повернулся и пошел к двери.
Третья и четвертая ночь были такими же. Если бы этот восторг всегда мог
оставаться таким же! Раз за разом они
учились доставлять друг другу все большее наслаждение. Они немного говорили о
всяких незначительных вещах, никогда -
о прошлом или будущем. Зато говорили о Миссисипи, о Новом Орлеане, об освоении
Запада. Но разговор был только
прелюдией к их единению, к слиянию их тел в иногда нежной, иногда огненной
страсти. Каждое утро, когда Мередит
просыпалась, его уже не было, но ночью он возвращался; его глаза были полны
любви, губы были жадными, а руки щедрыми
на ласки.
Она сдерживала десятки вопросов, которые ей хотелось задать, зная, что он
ничего не скажет, пока не будет готов.
Мередит радовало его молчаливое одобрение того, что она была не любопытна, что
принимала то, что он мог ей дать, и не
требовала большего.
Пятая ночь, последняя на "Звезде Огайо", была совсем другой. Она будет
другой, поняла Мередит, как только Квинн
перешагнул порог каюты. В его потемневших глазах ничего нельзя было прочесть.
Его губы были крепко сжаты, словно он
принял решение, которое ему не нравилось, но которое он должен был теперь
выполнять.
Его взгляд немного изменился - стал еще более мрачным - когда он увидел
Мередит, сидящую на постели с
распущенными по плечам волосами.
Он сел рядом с ней и поднял ее подбородок, чтобы их глаза встретились.
- Я люблю тебя, Мередит, - сказал он просто, - я не хотел, я пытался не
любить тебя, но я люблю.
- Почему пытался не любить? - спросила она бесхитростно.
- По многим причинам. Одна из них - опасность, которой я мог тебя
подвергнуть.
- Я тоже могу подвергнуть тебя опасности, - ответила она.
- Я привык к опасности, - сказал он.
Она промолчала. Она чувствовала, что он собирается сказать ей еще что-то,
понимала, что он должен начать сам. Он
прислонился к стене и притянул ее к своей груди.
- Ты многого не знаешь обо мне.
Она повернула голову и заглянула ему в глаза.
- Я знаю, что я люблю тебя, - сказала она так доверчиво, так нежно, что у
него сжалось сердце.
- Не говори этого, Мередит. Не сейчас. Ты пока ничего не знаешь.
- Я знаю тебя, - сказала она. - А больше ничего не хочу знать.
Наступило тягостное молчание. Он осторожно отстранил ее, наклонился и снял
ботинки и темные носки.
- Смотри, Мередит, - сказал он мрачно, - смотри на мои ноги.
Встревоженная его голосом, она повиновалась. Его лодыжки были обезображены
шрамами. Она нежно коснулась
шрама на левой ноге.
- Господи, - сказала она.
- Я - убийца, приговоренный к каторге, Мередит. Каторжник. Беглый
каторжник, - его голос был напряженным и
грубым. - У меня вся спина в шрамах. После плетей. Как у Кэма. Поэтому я не
хотел, чтобы ты до нее дотрагивалась. Ты бы
непременно стала меня расспрашивать.
- Но где? Как? - спросила Мередит дрожащим голосом, пытаясь осознать его
слова. Что он такое говорил?..
- В Англии. Я убил сына аристократа и был приговорен к пожизненной ссылке.
Меня отправили в Австралию, где я
работал на строительстве дорог и в угольных шахтах с закованными в кандалы
каторжниками.
Годы за границей. Годы, о которых он никогда не говорил. И его
безжизненный голос сказал ей гораздо больше, чем
могли сказать гнев или ненависть. Он говорил почти как умирающий. Мередит еще
раз взглянула на глубокие шрамы на его
ногах и многое поняла.
- Так вот почему...
- Подпольная железная дорога? Отчасти. Мне невыносимо видеть человека в
цепях. Или наказание плетьми. Я вижу
себя в каждом из них, этих несчастных. Так что это - не сострадание и не
жалость. Это нужно прежде всего мне самому,
чтобы выжить. - В его голосе слышалось отчаяние, желание быть понятым ею.
Она тронула его за руку. Ладонь была сжата в кулак, загорелая кожа
побелела от напряжения. Она прикусила губу,
сдерживая жалость, готовую прорваться наружу. Она инстинктивно поняла, что
жалость ему не нужна.
- А как тебе удалось... спастись?
- Мой отец и старший брат долгое время пытались меня разыскать. Они
растратили целое состояние, наконец, наняли
отчаянного человека, чтобы он помог мне бежать. Он подкупил охрану и нелегально
переправил меня на борт корабля,
шедшего под американским флагом. В Англии до сих пор объявлен на меня розыск.
- А здесь?
- Английский посол делал несколько запросов в Вашингтоне. Так как речь
идет о дуэли, американские власти не
склонны выдавать гражданина своей страны в подобном случае. В Канаде - совсем
другое дело.
- Но если это была дуэль...
- В Англии дуэли запрещены. Обычно этот запрет игнорируется, но я убил
сына очень влиятельного человека. Мне
пришлось признаться в убийстве, чтобы избежать смертного приговора... Но
последнее слово осталось за ним. Он сказал, что
сделает мою жизнь адом и выполнил свое обещание. Восемь лет ада. Я часто думал,
что смертная казнь была бы более
милосердным наказанием.
- А сейчас... Он ничего не может сделать?
- Он умер, - коротко сказал Квинн. - Иначе, боюсь, он бы постарался
вернуть меня назад. Теперь я не представляю
большого интереса для английских властей, хотя уверен, что они были бы рады
заполучить меня, попади я на их территорию.
В Австралии на беглых каторжников смотрят не очень благосклонно. Они вдохновляют
на побег и других.
В его голосе звучала горечь, и Мередит поняла, что он не все рассказал ей.
Еще не все. А расспрашивать она не могла
- это было понятно. Мередит все пыталась осмыслить его рассказ, постичь ужас от
шрамов на его ногах и на спине.
Неудивительно, что он не знал покоя. Неудивительно, что он так тщательно скрывал
свои чувства. Тюрьма, несвобода для
такого гордого, энергичного человека, как Квинн, должна быть невообразимо
ужасной.
Она погладила его по окаменевшей от напряжения щеке.
- Каторжник, - горько сказал он, - ниже любого зверя. С нами обращались
хуже, чем с животными. Животные
стоят денег. Даже раб стоит денег. Мы же не имели никакой ценности. Единственной
целью наказания было выбить из нас
остатки всего человеческого. И это им удалось. Так мало осталось, чертовски
мало, - он помолчал, сжимая ее так крепко,
что ей стало больно. Как бы ей хотелось, чтобы к нему вернулась та надменная
самоуверенность, которая так часто выводила
ее из себя! Она не знала, сможет ли вытерпеть его боль, потому что сейчас это
была и ее боль. Она ждала, что он продолжит,
она знала, что ему есть еще что сказать.
- Можешь ли ты любить каторжника, убийцу? - спросил он безразлично, словно
заранее знал ответ.
- Я люблю тебя, - сказала она ровным голосом, изо всех сил стараясь
сохранить спокойствие, - я всегда буду
любить тебя. Что бы ты ни рассказал мне, что бы ни сделал, я буду любить тебя.
- Я не хочу, чтобы ты любила меня, - сказал он грубо, - разве ты не
понимаешь? Не хочу. Я изо всех сил старался
держаться от тебя подальше. Я думал, что если расскажу тебе...
- То я убегу и спрячусь? Боже мой, неужели ты до сих пор думаешь обо
мне... так?
Его губы дрожали.
- Похоже, - сказал он отчасти сам себе, - тебя трудно обратить в бегство,
не так ли?
- Я бы не сказала, - возразила она с уверенной улыбкой. - Кажется,
несколько раз я все же от тебя убегала.
- Так и продолжай, - посоветовал он.
- Ну уж нет. Я получила урок, когда прыгнула в Миссисипи. Мне никогда не
было так холодно... Я никогда так не
боялась, кроме, пожалуй, того момента, когда ты был со мной и смотрел на меня
своим холодным взглядом.
Он поднял бровь.
- Взгляд все тот же.
- Нет, не совсем, - поддразнила она, - не такой холодный.
- Ты опять уходишь от разговора, черт возьми. Я не знаю никого другого,
кто бы так ловко уклонялся от темы.
Она действительно уклонялась от темы. Она хотела стереть тени с его лица,
тяжелые воспоминания из его памяти.
Какая-то часть ее рассудка хотела бы узнать больше, но этой ночью и так было
вызвано слишком много дьяволов. Ее руки
потянулись к нему и стали расстегивать его рубашку.
Он хотел остановить ее, но потом просто пожал плечами. Не может же он все
время прятать от нее свою спину. Но он
тут же понял, что вовсе не его шрамы интересовали ее. Она ласкала языком темные
волосы на его груди, а руки гладили его
шею. Он застонал, признавая свое поражение, и увлек ее на постель.
Несколько часов спустя, пресытившись любовью, они лежали рядом, держа друг
друга за руки. Никогда еще их любовь
не приносила столь изысканного наслаждения, как теперь, когда уже никакие
секреты не разделяли их, а доверие было
взаимным. Удовлетворение чувственной страсти было уже менее важным, чем ощущение
покоя, тихой радости, которую они
получали, касаясь друг друга, находясь рядом, и ни страх, ни подозрения, ни
образы прошлого больше не преследовали их и
не бросали тень между ними. В этот раз в их любви была свобода, готовность
сказать то, что должно быть сказано,
прошептать слова любви.
- Я люблю тебя, Квинн.
Квинн подумал, что в глубине души он все равно не спокоен. Близкие ему
люди гибнут. Он пытался гнать от себя эту
мысль. Впервые с тех пор, как ему исполнилось двадцать три года, для него снова
светило солнце. Он не мог отказаться от
этого. Он склонился над Мередит и поцеловал ее.
- Ты выйдешь за меня замуж, Мередит? - Квинн не ожидал, что произнесет
это. Слова шли от самого сердца.
Она подняла голову и взглянула на него глазами, полными удивления и
внезапной радости.
- Я понимаю, что ты по-прежнему хочешь разыскать свою сестру, но если все
пойдет хорошо... - его голос сорвался,
- у нас мог бы быть ребенок, Мередит.
- Чудесная мысль, - ответила она, - я думала, у меня никогда не будет
детей.
- А как же твой мистер Мак-Интош? - поддел он ее.
- Я никогда серьезно к нему не относилась, - возразила она. - Особенно
после того, как встретила тебя. Просто
тогда это был единственный способ избавиться от тебя.
- Это я таким был? - спросил он.
- Ты был ужасным.
- Я и сейчас могу быть ужасным, - он усмехнулся. Она опять поцеловала его.
- Я знаю, - прошептала она, - но сейчас я узнала нечто новое, что
перевешивает дурные стороны твоего характера.
Он рассмеялся.
- Не могла бы ты это назвать?
- Мне нравится, как ты смеешься. Когда тебе действительно смешно.
- А если мне не смешно? - Она нахмурилась.
- Тогда мороз пробирает.
- Хорошо, - сказал он с удовольствием, касаясь пальцем уголка ее рта. - А
что еще?
Она поцеловала его грудь.
- Ты вкусный.
- Хм, я люблю, когда меня пробуют.
- И у тебя восхитительная ямочка на подбородке. Он нахмурился. Ему никогда
не нравилась эта дурацкая ямочка, но
когда Мередит подняла голову и поцеловала, он решил пересмотреть свое мнение.
- А потом, этот ледяной взгляд. У тебя очень хорошо получаются ледяные
взгляды.
- Нет, больше не получаются, - сказал он грустно, когда попытался
изобразить такой взгляд и у него ничего не
получилось. Квинн сам себе удивлялся. Он никогда не испытывал такого покоя. Ему
нравилось их легкое подтрунивание друг
над другом, нежное взаимопонимание, чувство спокойного, глубокого
удовлетворения.
Он поцеловал уголки ее глаз.
- Ты не ответила мне, - сказал он мягко.
- На какой вопрос? - спросила она шепотом.
- Ты выйдешь за меня замуж? Ты все время уходишь от ответа.
- Да, о да, - ответила она медленно.
- Да - ты выйдешь за меня, или да - ты уходишь от ответа?
- Да, я выйду за тебя замуж, - сейчас она четко произнесла каждое слово.
- И расскажешь мне еще о том, что "перевешивает дурные стороны моего
характера"?
Она начала было говорить, но он стал целовать ее шею, до тех пор, пока она
больше не могла терпеть. Ее тело
пронзила судорога наслаждения.
И Мередит поняла, что ей не надо больше ничего говорить, потому что их
тела вступили в собственный интимный
разговор.
ГЛАВА 21
Остаток ночи Мередит и Квинн провели, строя планы. Время от времени они
прерывались, когда один начинал нежно
целовать другого, а воздаяние подразумевало более основательный ответ.
Квинн не мог отвести от нее глаз. Он не ожидал встретить такого понимания,
такого доверия после того, как рассказал
ей то, что рассказывал немногим. И Бретт, и Кэм знали очень мало. Конечно, Бретт
кое-что знал, потому что тоже принимал
участие в его розысках. А Кэм знал о шрамах на теле Квинна, Но Квинн был не в
силах говорить о тех годах; унижение было
слишком глубоким, чувство отверженности создавало бездонную пропасть между ним и
окружающими, вина была слишком
острой. Даже сейчас воспоминания были очень тяжелы для него.
Но, судя по картинам Мередит, она была чрезвычайно восприимчива к миру
вокруг и, кроме того, наделена
сочувствием ко всем существам, его населяющим. В своей роли пустоголовой
глупышки она тщательно прятала эту часть
своей души. Так же, как и Квинн скрывал свою душу.
Разгадывать, узнавать ее было похоже на захватывающее приключение. Квинн
раздумывал о том, сколько еще
сюрпризов его ожидает. Еще он думал, как же он перенесет неизбежную разлуку.
Казалось, Мередит стала частью него, без
нее он не сможет уже быть цельной личностью, она заполняла пустые места в его
душе, выжженные потерями, горем, виной
и ненавистью.
Его потребность в ней была не только физической. Его душа нуждалась в
Мередит. Ладонью он гладил ее по щеке и
смотрел, как счастье сияет в ее глазах. Эти чувства для него были новыми и
бесценными.
- Мне будет очень тяжело без тебя, - сказал Квинн после долгого молчания.
Она сжала его руку. Ей невыносима была сама мысль о расставании. Но они
оба согласились, что сейчас им
необходимо расстаться.
Квинн понимал, что первым делом надо было позаботиться о Лизе. Он знал,
что Мередит не сможет быть до конца
счастливой, пока не расстанется со своим прошлым. А потом, после Лизы, им,
похоже, придется еще побыть в разлуке, пока
он не подыщет человека, который мог бы заменить его в Подпольной железной
дороге.
Затем, возможно, они смогут уехать на Запад. Он давно уже подумывал о тех
краях, если его разоблачат и придется
спасаться бегством.
Неопределенность нависала над ними. Они провели вместе всего десять дней,
но за это время Мередит стала его
жизнью. Окончательно и бесповоротно. И чудесным образом он понимал, что и сам
стал жизнью Мередит. Об этом можно
было даже и не говорить. Он изумлялся установившемуся взаимопониманию, не
требовавшему слов. Они были словно две
половинки одного целого, соединившиеся после жизни, проведенной в поисках друг
друга. Он отгонял все остальные мысли,
настойчивую тревогу, которая никогда не исчезала совсем, но, как стервятник,
сидела и ждала своего часа.
Они обсуждали планы освобождения Лизы. Муррей, штат Кентукки, был примерно
в шестидесяти милях от Каира, как
утверждал Квинн, и можно было вместе поехать туда верхом. Первой мыслью Мередит
было отправиться прямиком к
мистеру Ивансу и предложить за Лизу изрядную сумму, но Квинн охладил ее пыл.
Если Мередит появится там с целью купить
Лизу, а Маршалл Иване откажется ее продать, то последующее исчезновение Лизы
легко можно будет связать с появлением
Мередит. Особенно, сказал Квинн, если единокровные сестры по-прежнему очень
похожи друг на друга, как, по утверждению
Мередит, они были похожи в детстве.
Квинн предложил, что лучше он появится в роли коннозаводчика из Виргинии,
которому посоветовали обратиться на
ферму Иванса. Если Лиза там, он разыщет ее и предложит хозяину продать ее. Если
последует отказ, тогда он поможет ей
бежать. Он пообещал, что без Лизы он из Муррея не уедет. Но важно было
рассчитать время. Всего через неделю в Каир
придет "Лаки Леди", направляющаяся на Север. Если все будет удачно, Мередит с
Лизой смогут сесть на пароход и добраться
до Сент-Луиса, по дороге узнав все друг про друга и возобновив прежние
отношения. Оттуда Лизе помогут добраться до
Канады.
В их плане было много неясностей. Собственно, и планом его назвать было
нельзя. У них не было времени разработать
варианты действий на случай непредвиденных неожиданностей. Но за такое короткое
время Квинн не мог бы придумать
ничего лучше, а Мередит не хотела ждать. Квинн понял это по ее упрямо
выдвинутому подбородку и мрачному блеску в
глазах. Просто она и так уже слишком долго ждала. Если Квинн не поможет ей,
Мередит постарается сделать все сама. А она
не имела опыта в такой деятельности и не была готова к опасностям личного
участия в похищении раба. Одно дело - дать
информацию, совсем другое - убегать от собак.
А когда Лиза будет свободна, в Канаде, или где-нибудь еще, где захочет...
- Пастор, - сказал он. - Пусть Джонатон нас обвенчает. Это ему за то, что
он ничего не сказал мне о тебе.
- А мне - о тебе, - согласилась с ним Мередит.
- Думаю, - сказал Квинн задумчиво, - что он будет не очень-то счастлив.
- Почему? - удивилась Мередит.
Квинн пожал плечами, но он знал почему. По тем причинам, которые он
перечислял сам себе: опасность для него и для
нее, опасность для их работы в Подпольной дороге. Для Джонатана Кетчтауэтра,
Пастора, Подпольная дорога была на первом
месте. Всегда. Квинн подозревал, что Пастор догадывался о том, что он, Квинн, не
позволит Мередит заниматься таким
опасным делом, если они любят друг друга. Так же как он наверняка понимал, что
женитьба будет означать конец
деятельности Квинна в Подпольной дороге. У нечистых на руку игроков не может
быть любящих жен.
Он лежал на кровати, держа Мередит в объятиях и крепко сжимал ее, словно
пытался защитить от всего.
- Не хочу тебя отпускать, - сказал он ей.
- И я не хочу, чтобы ты меня отпускал, - ответила она, теснее прижимаясь к
нему. - Не представляю, как я буду
жить без тебя.
Он молчал. Ему надо было много сказать ей, они должны были о многом
договориться.
- Я думаю о том, - сказал он медленно, - что, наверное, надо ехать на
Запад. Как ты думаешь, тебе понравится СанФранциско?
- А как же Подпольная дорога?
- Она обойдется без тебя, - ответил Квинн, и взгляд его опять принял
отстраненное выражение. - Это слишком
опасное занятие.
- Но я не могу...
- Ты когда-нибудь была в тюрьме? - спросил Квинн резким голосом, в котором
не осталось теплоты.
Она покачала головой, ей на лоб упал локон, Квинн нежно отвел его в
сторону. Но его глаза сверкали, и Мередит
поняла, что он думает совсем не о ней.
Так оно и было: он вспомнил женщин-каторжанок в Австралии, их волосы были
коротко острижены, глаза были пусты,
а на лицах не было ничего, кроме отчаяния. Они проходили перед его мысленным
взором, и на секунду ему показалось, что
между ними мелькнула Мередит, ее милое лицо было изможденным. Америка - не
Австралия, но тюрьмы везде одинаковы.
И он боялся, что Мередит не перенесет этого. Такой упрямой, уверенной в себе и
храброй, ей не выжить, ей не удастся
сохранить себя. Ему ведь не удалось. Часть его души, самая невинная, оказалась
разрушенной. Он вернулся раковиной без
улитки. И оставался ей до настоящего момента.
Квинн почувствовал на себе руку Мередит, будто она пыталась вернуть его из
этого далека, в котором он пребывал.
Когда он, наконец, смог взглянуть на нее, в ее глазах стояла тревога, а
золотистые огоньки были едва видны под
собирающимися слезами. И Квинн понял: эти слезы из-за него.
- Скажи мне, - произнесла она просительно мягко, - скажи, что случилось за
эти годы.
Он подумал, сможет ли он, должен ли он, хоть на минуту, вносить в ее жизнь
ужас и отчаяние. И все же надо было дать
ей понять, что может случиться, что ее может ждать. Ему надо убедить ее прежде,
чем он ее может потерять, как потерял
других.
- Само путешествие на корабле, - сказал он наконец хриплым, лишенным
эмоций голосом, - было таким плохим,
как только можно вообразить, и даже еще хуже. Три месяца в клетках, в гниющем
корабле, три месяца черного ада. Я был
прикован цепью к другому человеку, к ирландцу. Он помог мне выжить, когда я
хотел умереть, когда моя спина гноилась от
инфекции, а живот сводило от голода. Он помог мне выжить, поддерживая надежду о
побеге. Мы понимали, что каторжников
продадут по одному или по несколько человек так называемым поселенцам, - он
горько засмеялся. - Британцы боролись
против рабства для черных людей, но очень хотели превратить в рабов собственных
граждан за кражу буханки хлеба,
кошелька или часто просто из-за политического курса.
Но у военных были свои виды на нас с Терренсом. Всех остальных распродали
купцам и фермерам, а нас оставили в
цепях и отправили в дорожную команду, где мы работали с рассвета до темна. Мы
сами таскали свою клетку, клетку на
колесах, в которой ночевали, прикованные цепями к стенам. По ночам не хватало
места, чтобы повернуться с боку на бок.
Руки Квинна сжались в кулаки, когда он вспомнил ту тесноту, преднамеренную
скученность потных тел,
беспомощность, приходившую к нему каждую ночь, когда он оказывался прикованным к
стене, ошеломляющее одиночество
из-за отсутствия милых сердцу вещей, знакомых, свежих чистых.
Мередит сидела очень тихо, словно понимала, что любое движение или звук
прервут его рассказ. А ему надо было
выговориться, по его напряженному монотонному голосу она поняла, что слишком
долго носил он в себе эту боль и ему
необходимо было от нее избавиться.
- Но Терренс не сдавался, - медленно продолжал Квинн, - и однажды на
дороге нашел гвоздь. Совсем маленькая
вещь, гвоздь, но Терренс точил и точил его и однажды ночью ему удалось ослабить
заклепки на ножных кандалах. Потом по
ночам я работал над своими кандалами, пока они не стали свободнее. На следующий
день, когда охранники отвлеклись, мы
бежали, - Квинн помолчал, вспоминая восторг, который они тогда ощутили, и затем
растущее чувство неотвратимости
ареста, когда услышали приближающийся лай собак и топот лошадиных копыт. Они
провели на свободе два дня и были
схвачены.
- Когда нас поймали, мы были наказаны плетьми и отправлены на остров
Норфолк, - ни в каких других словах не
могла прозвучать большая безнадежность, и Мередит закрыла глаза, пытаясь
отгородиться от ужаса, который слышался в
них. Она крепко сжимала его руку, пытаясь хоть немного уменьшить его острую
резкую боль.
Квинн с усилием вдохнул воздух и медленно выдохнул, стараясь расслабиться
и успокоиться. В глазах Мередит он
увидел отражение своего ужаса и мысленно проклял себя за попытку поколебать ее
уверенность, уверенность, что с ней
ничего не может случиться. Он крепко обнял Мередит.
- Самое худшее в тюрьме, - сказал он, наконец, - это одиночество, черное
одиночество, Мередит. Я не хочу, чтобы
ты испытала это.
Мередит поняла, что он чего-то недоговаривает. Много недоговаривает.
- А как же тебе удалось бежать?
- Жестокость на острове Норфолк шокировала даже англичан, - сказал он. -
Появлялись все новые и новые ко
миссии, проверяющие "условия", и, наконец, вышел приказ о закрытии тюрьмы. Я
тогда не знал об этом, но мой отец послал
человека, который должен был помочь мне бежать. Однако, по-прежнему было
невозможно убежать из Норфолка. Добраться
до него можно было только по воде, а саму тюрьму охраняли круглые сутки. Но
когда из Норфолка вывезли всех
заключенных, меня перевели на угольные шахты, и тогда агент моего отца смог
подкупить охрану и переправить меня на
корабль под видом матроса.
- А твой друг?
Квинн замер, только на щеке у него дергался мускул.
- Он умер, - коротко и резко сказал он, и Мередит вздрогнула. Внезапно
между ними снова встала стена, и Мередит
уже не осмелилась задать следующий вопрос.
- Я буду осторожна, - прошептала она, пытаясь развеять отчаяние,
помутившее его взгляд.
Квинн гладил ее руки, и Мередит ощущала в нем с трудом сдерживаемый призыв
защитить, спаять, скрыть ее от
возможных бед. В нем чувствовалась жесткость, напряженная настороженность,
которая противоречила его легкомысленному
виду, которым он прикрывался, как плащом. Она почувствовала, как в нем - и в ней
- тоже растет потребность уничтожить
невыносимые воспоминания и связанные с ними вечные мучения, принесенные прошлым.
Она ощутила, как совсем рядом с
ее сердцем бьется его сердце, и, подняв голову, стала нежно целовать его шею,
отчего его сердцебиение сразу участилось.
Когда их губы встретились, словно ураганы захватили их, ураган яростной страсти
и призыва к освобождению, которое
только они могли дать друг другу.
Потом Мередит лежала, вздрагивая от напора ощущений и чувств, разрывавших
ее тело. Она отдыхала, лежа рядом с
Квинном, слушая, как стучит его сердце, которое теперь уже замедлило свой бег и
билось прежними ровными толчками. Из
его тела ушло напряжение, и его рука расслабленно бродила по ее лицу. В его
глазах по-прежнему были тени, и Мередит
подумала, что, наверное, они навсегда останутся там, хотя если не мягкость, то
покой, какого не было раньше, сквозил в его
взоре.
- У тебя совершенно удивительные, загадочные глаза, - сказала она храбро.
Квинн улыбнулся ей.
- Хм, - пробормотал он, - а мне очень нравятся твои, - и, чтобы доказать
это, он стал целовать уголки ее глаз.
- Но твои такие... скрытные. Тогда, когда ты впервые пригласил нас за
стол, я подумала, что они - как густой туман,
в котором полно никуда не ведущих и скрытых ловушек.
Квинн широко улыбнулся.
- Надеюсь, сейчас они не такие, - протянул он тем голосом, от которого
Мередит начинала таять. - В них любовь к
тебе.
Мередит, не отрываясь, глядела на него.
- Нет, - сказала она медленно. - Твои губы любят, твои слова, я думаю,
даже твое сердце. Но глаза... они попрежнему
настороже.
Квинн медленно отодвинулся и смотрел на нее, склонив голову набок, в его
глазах стоял вопрос, Мередит кивнула.
- Они никогда не смеются, когда ты смеешься, - добавила она.
- Это, наверное, привычка, - он нахмурился, а затем его губы изогнула
легкая улыбка. - Поэтому мне так чертовски
везет в карты.
Мередит кивнула, но в душе ее оставались горечь и опасения. Когда глаза
Квинна улыбнутся, когда они будут смеяться,
тогда она почувствует себя спокойной. Совсем спокойной. А пока...
- Ты не ответила на мой вопрос. Поедешь со мной в Сан-Франциско?
- А почему именно
...Закладка в соц.сетях
