Жанр: Любовные романы
Золотая чаша
...руки и наблюдала, как дочка ужинает.
Скудный это был ужин: кусок сухой селедки, вареная картофелина, немного
хлеба. Но девочка ела с удовольствием — она была голодна. Благотворительный
ужин, подумала мать, подарок тех, кто сидит сейчас за машинками в комнате
рядом. Они же должны понимать, что она не сможет отплатить им. Подарок
бедняка еще большему бедняку, чем он сам.
— Ах, если бы ты сшила мне розовое платье, — сказала Лия.
Ольга вздрогнула. Такое безобидное желание. Лия смотрела на нее умоляющими
глазами, а у нее было ощущение, будто в сердце вонзили нож. Где достать
денег, чтобы купить материал? На чем шить, ведь машинки, которые здесь есть,
вечно заняты. Не говоря уж о том, откуда взять силы.
— Ты дрожишь, мама. А перед печкой так жарко. Кухня была такой
маленькой, что стол и два стула стояли чуть ли не впритык к печке. Слава
Богу, что здесь по крайней мере было тепло. С резким рыбным запахом и
покрытой сальным налетом раковиной можно было смириться.
— Ты дрожишь, мама, — повторила Лия.
— Ничего, все в порядке. Иногда я не могу сразу согреться.
Девочка внимательно посмотрела на мать, словно желая удостовериться, что та
говорит правду. Затем, не заметив, видимо, ничего необычного, снова
заговорила о своем:
— Так ты сошьешь мне розовое платье? Ольга мягко ответила:
— По-моему, сначала надо справить тебе зимнее пальто. Ты так выросла, в
старом рукава тебе коротки.
— Ну и пусть. Я хочу платье. Мама Ханны сшила ей новое платье, она
сегодня в нем была... почему ты никогда не можешь... — она прижала
ладонь к губам и быстро поправилась: — Я забыла, что ты больна. Я хотела
сказать, когда ты поправишься.
Какая она добрая, подумала Ольга. Пристает ко мне, требует, но вспомнив, что
я больна, сразу же жалеет меня. Она такая маленькая, совсем еще ребенок.
— Вот что я тебе скажу, Лия. Розовый цвет хорош для лета. Сейчас ты
будешь смешно выглядеть в розовом. Но когда наступит лето, я сошью тебе
розовое платье. Я обещаю.
Боже милостивый, я достану ей розовое платье, не знаю как, но она его
получит.
— Пей молоко, Лия. Тебе оно необходимо.
Даже молоко стоило недешево. В России в самых бедных деревнях можно держать
корову. Она пасется целый день на лугу, не требует никаких затрат и взамен
дает молоко. А здесь... — Ольга уставилась в окно, которое находилось
всего в нескольких футах от такого же окна напротив — нет и клочка травы.
Здесь было так сумрачно, что герань на подоконнике погибла от недостатка
солнечного света.
Впрочем, это несправедливо. И в Америке есть деревни, где много цветов и на
лугах пасутся коровы. Только они с Лией там не живут. Она снова посмотрела
на дочь, которая задумалась о чем-то, зажав в обеих руках стакан.
— О чем ты думаешь, Лия? Твои мысли где-то далеко.
Девочка улыбнулась, на щеках появились ямочки.
— Я думала о той даме, твоей подруге, которая приехала в автомобиле.
Мне бы хотелось покататься в таком автомобиле.
Малышка мечтала о простеньком удовольствии, не ведая, с чем ей вскоре
придется столкнуться. От этого впору было разрыдаться. Но Ольга знала, что
ей надо оставаться спокойной. И она ответила ровным голосом:
— Да, для тебя это было бы развлечение.
— Еще какое. Должно быть, эта дама богатая. Она богатая, мама?
— Я не знаю. Я не думала об этом. Она хорошая подруга, и это главное.
Лия подобрала с тарелки все до последней крошки и понесла ее к раковине.
Взяв двумя пальцами грязную драную тряпочку для мытья посуды, она сморщила
нос от отвращения.
— Фу! Какая грязь! Здесь повсюду грязь, мама.
— Тсс, они могут услышать.
Ольга с беспокойством посмотрела на дверь в комнату. Но они, конечно, ничего
не слышали. Они склонились над швейными машинками, нажимая на педали,
переговариваясь о чем-то, что-то мурлыча себе под нос.
— Ты не должна так говорить, Лия. Это хорошие люди и к нам хорошо
относятся. У них нет времени, чтобы наводить чистоту.
— Но у нас было чисто, когда мы жили с папой, — не сдаваясь
прошептала Лия.
Лия была права. Но они с мужем оба работали и у них был только один ребенок.
Ольге было проще следить за порядком, чем матери этой многодетной семьи.
— Мне так не хватает папы, — сказала Лия.
— Я знаю, родная, я знаю.
Обе замолчали. Вдова вспоминала лицо умершего таким молодым мужа. Наверное,
оно воскресло и в памяти Лии, потому что девочка вдруг расплакалась.
— О, мама, он никогда не вернется к нам?
— Нет.
— Что, если ты тоже умрешь? Я боюсь, ты ведь тоже можешь умереть.
Ольга закашлялась. Она задыхалась от кашля, на носовом платке остались следы
крови.
— Мама, ты действительно очень больна. Я знаю.
— Да, я больна. — Ольга решилась. В конце концов пусть Лия узнает
правду сейчас, когда ей восемь, все равно через год или раньше ей придется
столкнуться с реальностью. — Возможно, я умру, дорогая.
— Я не хочу, чтобы ты умирала. Ты не можешь. У меня тогда никого не
останется.
— Это, увы, от нас не зависит. Слушай, что я скажу, слушай очень
внимательно. Ты уже большая девочка, в третьем классе, я могу говорить с
тобой о серьезных вещах. Я напишу тебе имя и адрес той доброй дамы, что была
здесь. Хенни Рот. Записку я положу в коробку и спрячу под белье. Если со
мной что-нибудь случится, ты пойдешь к ней. Или попросишь кого-нибудь.
— Зачем, зачем?
Ольга постаралась, чтобы голос ее не дрожал.
— Она обещала мне присмотреть за тобой. Я уверена, она возьмет тебя к
себе. У тебя будет хороший дом.
Лия прижалась к коленям Ольги.
— Но я не хочу жить с ней. Я ни с кем не хочу жить, кроме тебя.
Ольга нежно отстранила ее.
— Не подходи ко мне слишком близко, я могу опять закашляться. Дорогая,
тебе будет у них хорошо. Если бы я не была в этом уверена, я бы ни за что на
это не согласилась, правда?
Девочка зарыдала, положив голову на стол.
— Лия, у тебя будет много платьев. Розовые, любые, какие захочешь.
Мать тщательно подбирала слова. Оставалось так мало времени, чтобы
подготовить ребенка.
— И игрушек тоже. Все то, чего я не могу тебе дать. Может, даже
кукольный домик.
— Я не хочу кукольного домика, — послышалось сквозь рыдания.
— Конечно, хочешь. Ты только о нем и говоришь с тех пор, как увидела
картинку в книге.
Маленькие плечи сотрясались от рыданий... Медленно, очень медленно рыдания
стали затихать... Наконец Лия подняла голову, вытирая щеки тыльной стороной
ладони.
— А еще, — продолжала Ольга, — они будут иногда катать тебя в
автомобиле, я уверена. — Она сама слышала, каким сладким, как у
искусительницы, стал ее голос, но одновременно в нем звучала мольба. —
Ты умная девочка, Лия, помни об этом. Из тебя выйдет толк. Борись за то, что
тебе нужно, за справедливость. Ты хорошая девочка, ты сумеешь понять, что
хорошо, а что плохо. Я пыталась научить тебя этому.
В темных смышленых глазах ребенка засветилось понимание, но тем не менее она
пробормотала:
— Все равно я не хочу туда идти.
— Сейчас мы не будем больше говорить об этом. Сними платье, я расчешу
тебе волосы.
Теплые волосы кудрявились под материнскими пальцами. Ольга молча ритмично
водила по ним расческой, ничем не выдавая собственных страданий.
Как странно думать, что другие руки будут расчесывать эти волосы. Пройдет
первый приступ горя и со временем, хотя и не скоро, Лия привыкнет к этим
другим рукам, забудет о материнских. Мать превратится в смутный образ,
наполовину забытый голос, имя, которое положено чтить. Мать. Умершая мать.
Это кажется нереальным, невозможным.
Смерть пришла скорее, чем можно было предположить. Для нее это благо,
подумала Хенни, ее страдания кончились.
Прямо с похорон она отправилась за вещами Лии: немного одежды, старая драная
кукла, такие же старые драные книги, альбом для рисования и карандаши.
Теперь они стояли в комнате, заставленной швейными машинками, умолкнувшими
сегодня на время, пока их хозяева провожали Ольгу в последний путь — на
Бруклинское кладбище. Им хотелось поскорее уйти, но они не знали, как это
сделать, чтобы не показаться грубыми.
Дэн с Фредди остались в дверях. У Фредди был серьезный вид. Он был испуган —
это было его первое знакомство со смертью. Хенни не хотела брать его с
собой, но Дэн настоял. В одиннадцать лет, сказал он, пора получить
представление и об этой стороне нашего бытия. Вдобавок, раз Хенни твердо
решила принять в семью чужого ребенка, Фредди следует собственными глазами
увидеть, чем это вызвано. Что ж, это имело смысл. И вот они стояли там,
наблюдая. Фредди, судя по всему, был очень взволнован, Дэн — молчалив и
сдержан.
Хенни достала кошелек.
— Кто из вас собирал деньги?
Один из мужчин ответил, что он. Несколько человек, объяснил он, согласились
внести деньги, чтобы бедную женщину не пришлось хоронить на кладбище для
бродяг.
— Я оставлю вам деньги. Их хватит на покрытие всех расходов и кое-что
останется для вашей семьи. — Хенни с трудом удерживалась от слез и
быстро закончила: — Вы были так добры к ней.
Мать семейства схватила Хенни за руку.
— Вы ангел, настоящий ангел.
— Не я, — ответила Хенни. — Это деньги моей сестры и ее мужа.
Они захотели помочь, когда узнали.
— Слышишь, Лия? — женщина взяла Лию за подбородок. Лицо у девочки
опухло от слез, глаза были испуганными, она хлюпала носом. — Ты идешь к
хорошим людям. Твоя мама знала, что делает. Но ты и нас не забудешь,
правда? — и, не дожидаясь ответа, обратилась к Хенни: — Она хорошая
девочка, у вас с ней не будет хлопот. И такая умная для своих лет. Вы не
пожалеете. Через несколько лет она сможет работать. Ты все свои вещи
собрала, Лия? Не заставляй себя ждать.
Хенни поняла, что они спешат вернуться к прерванной работе — и так потеряли
полдня. Она взяла Лию за руку. Маленькая ручка крепко сжала ее руку; девочка
сознавала, что в ней вся ее надежда.
— Ну что ж, — нарочито бодро сказала Хенни, — тогда мы,
пожалуй, пойдем.
Они поехали домой на трамвае. Картонная коробка со скудными пожитками Лии
стояла на полу между Хенни и Дэном. Через проход от них сидели Лия и Фредди.
Хенни украдкой наблюдала за ними, пока Дэн читал газету.
Какое уродливое на ней пальто, думала она. Надо будет завтра же пойти в
магазин. И хорошее покрывало на кровать тоже надо будет купить. Какое
счастье, что у нас пустует эта маленькая задняя комната. Ее можно
переоборудовать для Лии. Выкрасить в желтый цвет, она станет такой
солнечной. И поставить полку для кукол. И купить ей новых кукол. Пусть ей
покажется, что она попала в сказку. О, Фредди ей что-то рассказывает, она
даже слегка улыбается. Как же ей должно быть страшно. А Фредди уже потянулся
к ней.
Он понимает. Он не будет ревновать, не возненавидит ее. Нежная душа, Фредди.
Я видела его лицо, когда Лия плакала у могилы. Какие жалкие похороны; кучка
чужих людей, которым не терпелось покончить со всем поскорее. Комья холодной
земли, падающие в могилу, глухие удары о крышку гроба. Запомнит ли она все
это? И крики ласточек.
От остановки трамвая они пешком пошли к дому. Апрельский день, пасмурный с
утра, сейчас прояснился, из-за туч проглядывало солнышко. На больших клумбах
на Вашингтон-сквер трепетали на ветру белые и желтые нарциссы.
Лия остановилась.
— Я никогда не видела столько цветов, — прошептала она и застыла,
не в силах отвести от них глаз.
Появилась няня с коляской, в которой лежал младенец, завернутый во что-то
белое с многочисленными оборками — бантами. В глазах Лии застыло изумление.
Голова ее вертелась из стороны в сторону как на шарнирах. Все, что она
видела на площади, казалось ей чудом: два джентльмена в полосатых брюках и
шелковых цилиндрах, ландо с кучером в темно-бордовой ливрее, толстая старуха
в шляпе, украшенной длинными черными страусовыми перьями. Чудо за чудом.
Сколько в ней интереса ко всему, подумала Хенни. И она сильная по натуре;
она быстро сумеет приспособиться к новому для нее окружению. Вслух она
ласково сказала:
— Завтра мы отправимся на прогулку, и я покажу тебе все вокруг и твою
новую школу. А сейчас пора идти, мне еще надо приготовить обед. Ты есть
хочешь?
Лия кивнула. Нечего было и спрашивать, она, наверное, постоянно хотела есть.
— Зови меня тетя Хенни, дорогая, и говори, когда проголодаешься или
тебе что-то понадобится.
Глаза девочки снова наполнились слезами. Это из-за моих добрых слов,
догадалась Хенни. Чужая доброта часто вызывает у людей слезы, тем более в
такой день. И она деловым тоном закончила:
— Поторапливайтесь, вы, двое. Уже поздно.
Лия с Фредди ушли вперед. Мальчик что-то говорил ей.
— Когда ты освоишь шашки, — донеслось до Хенни и Дэна, — я,
может быть, научу тебя играть в шахматы. Я сам уже неплохо играю.
— По-моему, он счастлив, что она будет жить с нами, — заметил Дэн.
— А ты все еще думаешь, что я приняла ошибочное решение?
— Неважно, что я думаю. Что сделано, то сделано, и мне нужно принять
это.
— Посмотри, как блестят на солнце ее волосы. Она очаровательный
ребенок, ты должен признать это.
— О, да, она чаровница, вырастет, будет такой же. Но главное для меня,
видит Бог, чтобы ты была довольна. И я помогу тебе с ней, сделаю все, что в
моих силах. Не беспокойся.
Хенни улыбнулась.
— Вот и хорошо.
ГЛАВА 5
После ужина Фредди сидит в своей комнате и, как считают домашние, делает
уроки. Ему надо еще решить двенадцать задач и обозначить на контурной карте
крупнейшие реки мира, но сегодня он не в состоянии думать ни о цифрах, ни о
реках. Он может думать только о том, что случилось днем. Охваченный
печальными мыслями, он кладет голову на руки.
А начался день так хорошо. По дороге в школу к нему подошел и дружелюбно
заговорил с ним Боб Фишер, до этого не обращавший на него внимания, на
завтрак ему положили в портфель пакет с большим куском яблочного пирога; за
сочинение он получил А с минусом; и, самое главное, мистер Кокс попросил его
сыграть на собрании в пятницу вместо заболевшего учителя музыки.
Фредди выбегает из школы, даже не дождавшись Боба Фишера; он должен поскорее
рассказать об этом папе, ему не терпится увидеть, как тот обрадуется. Отец
хочет, чтобы Фредди стал профессиональным музыкантом и часто повторяет, что
у него есть для этого все данные. Он не рассердится, если Фредди придет к
нему в лабораторию с такими новостями.
Фредди бежит всю дорогу, портфель колотит его по ногам. Он на полной
скорости огибает углы, лишь изредка, когда начинает совсем задыхаться,
замедляя свой бег, подбегает наконец к двери и звонит. Никто не отвечает. Но
папа должен быть там. Он всегда работает в лаборатории в это время дня.
Вдобавок, день сегодня пасмурный и видно, что внутри горит свет. Фредди
звонит еще раз, подольше. Звонок уже не звенит, а воет, как гудок, противный
звук, хочется заткнуть уши. Но все равно никто не открывает.
Может, папа задремал наверху? Или... не мог же он умереть, как Лиина мама.
Фредди охватывает страх, который, правда, быстро проходит. Надо же
вообразить такое. Затем он вспоминает, что у него есть ключ. Ну конечно! Он
у него во внутреннем кармане портфеля вместе с ключом от дома, который ему
дали на случай непредвиденных обстоятельств — вдруг, вернувшись из школы, он
обнаружит, что дома никого нет, как в тот раз, когда маму арестовали. Правда
с тех пор ничего подобного не случалось. Фредди тогда очень не понравилась
вся эта история. Он не хочет, чтобы она участвовала в таких ужасных вещах,
как драки и забастовки.
Он достает ключ и открывает дверь. Отца в лаборатории нет. Свисающие с
потолка лампы освещают его бумаги и разложенные на столе штепсели и
предохранители и разные другие приборы, в которых Фредди ничего не смыслит и
которые его нисколько не интересуют. Значит, отец был здесь; должно быть, он
наверху.
Фредди идет вглубь помещения. Он собирается подняться по лестнице и тут до
него доносятся голоса. Он останавливается. Что-то удерживает его на месте...
Кто-то смеется приятным журчащим сопрано... Кто? Не мама, в этом он уверен.
Слышится голос отца:
Ты самая чудесная, самая веселая девушка...
Фредди словно примерз к нижней ступеньке лестницы.
Голос отца:
Останься подольше, мы же только начали
. Приглушенный ответ.
Смех. Молчание. И звуки, звуки. Фредди кажется, он знает, что означают эти
звуки. Он не уверен, но, наверное, это то, о чем говорят старшие ребята в
школьном туалете. Нет, он знает это наверняка, хотя предпочел бы не знать.
Ведь это его отец. Его отец...
Он зажимает уши руками и стоит, уставившись в стену. В углу под потолком
висит паутина, оставшаяся с прошлого лета. И как это паук забрался сюда? Он
сосредоточенно размышляет над этим вопросом, чтобы не думать о том, что
сейчас происходит наверху. Потом вдруг хватает свой портфель и идет, чуть ли
не бежит — на сей раз на цыпочках — к входной двери.
Он плетется домой, еле волоча ноги, чувствуя себя больным. Ему ясно одно: он
ни с кем не должен говорить об этом, и отца тоже не должен спрашивать, ни за
что. Он и сам толком не понимает, почему этого не следует делать, знает
лишь, что это было бы ужасно. А может, ничего и не было. Может, у него
разыгралось воображение. Нет, воображение тут ни при чем.
Женский смех. Какое у нее право находиться в этой комнате наверху? Внезапно
его охватывает гнев на эту неизвестную женщину.
Дома за ужином отец ведет себя так же, как всегда: войдя, целует маму,
садится, разворачивает салфетку и начинает обсуждать все то, что
заинтересовало его в сегодняшней
Нью-Йорк таймс
. Фредди не в состоянии
смотреть на него, не в состоянии ни о чем говорить. Зато Лия болтает без
умолку. Собственно, Фредди и в обычные дни часто молчит, ему больше нравится
слушать Лию, она так забавно обо всем рассуждает.
Его мысли обращаются к Лии. Уже год прошел с тех пор, как она к ним
переехала. Она больше не плачет, но и в начале плакала не много. Она
мужественная девочка. Смотрит в будущее как, по словам мамы, и положено
нормальному человеку, а не сокрушается бесконечно о прошлом. А может, смерть
легче перенести, чем предательство. Лия лишилась матери, но сохранила о ней
прекрасные воспоминания. Воспоминания дают душе хоть какое-то утешение. Лия
не сталкивалась ни с чем столь отвратительным, как...
Фредди поднимает голову.
Сегодня я чего-то лишился, — думает
он. — Отца. Не в прямом смысле слова, конечно, но мое отношение к нему
никогда не будет прежним
.
И лучше бы ему не просить меня сыграть для него сегодня. Лучше ему этого не
делать.
Вздохнув, он открывает учебник по математике.
Наступила рождественская неделя. В один из вечеров — он выдался промозглым и
ненастным — Флоренс с Уолтером отмечали двадцать третью годовщину со дня
своей свадьбы. Дом Вернеров, производивший обычно мрачноватое впечатление —
это впечатление усиливалось в погожие ясные дни — в этот вечер, благодаря
царившей в нем праздничной атмосфере, казался светлым и приветливым.
В большой квадратной столовой, как в бархатной коробке, сидели за столом
гости. Стены, отделанные полированными дубовыми панелями, мягко поблескивали
в свете полдюжины канделябров. На окнах висели тяжелые жаккардовые занавеси
цвета сливы, пол закрывал персидский ковер того же цвета. Прямо над столом,
накрытым на двадцать четыре персоны, висела большая люстра из богемского
стекла. В ее рубиновом свете ярко-белыми огоньками вспыхивали бриллианты и
серебро.
Гости доели черепаховый суп, супницу унесли, и Уолтер, сидевший во главе
стола, принялся разрезать зажаренный целиком огромный кусок мяса. Две
молоденькие горничные ходили вокруг стола, обслуживая гостей. Стол был
заставлен серебряными блюдами, вазами, графинами, кувшинами с различными
яствами и напитками: спаржа, мусс из омара, устрицы, персики в вине, салаты,
соусы, суфле, пудинги, сыры, печенье, виноград, всевозможные вина.
Флоренс сидела в конце стола. Конец стола, мелькнула у Хенни мысль,
превратился в почетное место, потому что там сидела Флоренс. У Флоренс был
величественный вид; Уолтер в очках и с редеющими волосами выглядел не так
внушительно. Следовало отдать Флоренс должное: ее роскошный туалет — платье
с низким вырезом, расшитое бисером и отделанное по вырезу оборкой из
гофрированного кружева — был ей к лицу и выгодно подчеркивал достоинства ее
фигуры. Шею обвивала бархотка с бриллиантовой звездой. Да, Флоренс
производила впечатление. Она держалась очень прямо и казалась выше, чем была
на самом деле.
Мама не сводила с Флоренс глаз. Она так гордится этой своей дочерью,
сумевшей окружить себя той роскошью, в которой недолгий период своего
детства и юности жила сама мама.
К собственному удивлению, Хенни пребывала в отличном настроении. Ее
нисколько не смущало, что она здесь чужеродный элемент — женщина
идущая не
в ногу со светом
, подвергшаяся однажды аресту, хотя и кратковременному.
Пожалуй, это ее даже забавляло. Семья есть семья. Родственники могут
расходиться во взглядах, но при этом оставаться в хороших отношениях.
Она с удовольствием ела и пила, радуясь триумфу сестры. Их старое тайное
соперничество осталось в прошлом. Теперь Хенни чувствовала себя ровней
Флоренс: обе замужние женщины, обе матери, исполненные того особого
достоинства, которое приходит к женщинам с годами замужества и материнства.
По вполне понятной ассоциации от замужества и материнства мысли Хенни
перекинулись на Альфи и Эмили. Семейная жизнь подействовала на них
благотворно. Хенни прекрасно помнила — и вряд ли когда забудет — то хмурое
утро, когда она присутствовала на церемонии бракосочетания Эмили и Альфи в
здании муниципалитета. Церемония произвела на нее тягостное впечатление,
которое не смог рассеять даже тот бесспорный факт, что молодые были влюблены
друг в друга.
А какие отвратительные сцены предшествовали этому браку. Каких только
оскорблений, порожденных неуемной гордыней, не наслушался Альфи в своем
доме, а Эмили — еще более тяжких — в своем. Их отцы, связанные в силу
финансовой необходимости узами партнерства, дошли до того, что практически
перестали общаться друг с другом, ограничиваясь лишь вынужденными
разговорами на деловые темы, хотя, по сути дела, у них не было оснований
дуться друг на друга, поскольку каждый сделал все от него зависящее, чтобы
помешать этому браку, удержать своего ребенка в общине единоверцев.
Но им не удалось разлучить Альфи и Эмили.
Зареванная Эмили в простом темном костюме мало походила на невесту. В
маленькой дамской комнате Хенни пыталась подбодрить Эмили, вытирала ей
заплаканные глаза и воспаленные щеки смоченным в холодной воде носовым
платком.
— Я выгляжу ужасно, да, Хенни?
— Вовсе нет, дорогая. К тому же поля шляпы — кстати, она тебе очень
идет — скрывают лицо.
— Мне так хотелось, чтобы и у меня было белое платье, и вуаль, и все
остальное. Но меня огорчает не столько это, сколько то, что родители
отказались присутствовать. Я поверить этому не могла.
Хьюзы предпочли уехать в этот день из города. Генри и Анжелика пришли, что
делало им честь, хотя в лице Анжелики, стоявшей перед клерком
муниципалитета, не было ни малейшей искры радости. Одним словом, начало было
печальным.
И вот сейчас Альфи и Эмили, мужественно преодолевшие все препятствия на
своем пути, сидели рядом — счастливые супруги, счастливые родители ребенка,
чье рождение заставило дедушек и бабушек отказаться от вражды в пользу
прохладного мира. Это был хрупкий мир... Устоявшийся порядок вещей не
меняется единственно ради того, чтобы легче стало жить таким, как Эмили и
Альфи, и их маленькой дочке, которая со временем станет... кем же она
станет?
С минуту Хенни нежно смотрела на брата с женой, потом перевела взгляд на
собственных детей. Фредди с Лией сидели на другом конце стола, и она могла
видеть их лишь в профиль.
Фредди больше молчал; но он наверняка не упускал ни одной детали и позднее
поделится с Хенни своими наблюдениями.
Зато Лия то и дело весело смеялась. Лия всегда кажется оживленной, лицо у
нее открытое, смелое, радостное. За два года, прошедшие после смерти Ольги,
она окончательно привыкла к своему новому дому и стала для них настоящей
дочерью, во всяком
...Закладка в соц.сетях
