Жанр: Любовные романы
Золотая чаша
...айники и молочники с романским орнаментом не смотрятся на простом столе в
миссионерском
стиле.
—
Миссионерская
мебель? — воскликнула Флоренс, когда они купили
ее. — Эти простенькие мещанские вещи?
Дэн не считает их простенькими
.
Но в них отсутствует подлинный стиль. Только простолюдины могут ею
увлекаться
.
Она и сделана для простых людей, добротная и без претензий. Поэтому она и
нравится Дэну
.
Ей никогда не хотелось иметь вещи, о которых мечтали мама и Флоренс. Дурно
иметь больше того, что тебе необходимо. К тому же излишек вещей ее угнетает.
У них с Дэном веселые светлые комнаты. Дэн покрасил стены и потолок белой
краской, не считаясь с тем, что в моде были темные обои с крупным рисунком.
Но густые темные цвета давят на вас, а белый цвет словно притягивает воздух
и солнечные лучи. У них солнечная квартира. Из кухонного окна Хенни видны
зеленые дворы богатых особняков на Восточном Бродвее, меньше чем в квартале
от них. Хенни сшила на окна тонкие занавеси, а Дэн смастерил книжные полки.
Ей доставляет удовольствие наблюдать, как постепенно полки заполняются
книгами; книги — единственная роскошь, которую они себе позволяют. Книги
стоят аккуратными рядами. Порядок, по мнению Хенни, создает впечатление уюта
и завершенности.
К счастью в заднем холле есть большой чулан, в котором Дэн, не отличающийся
аккуратностью, держит свои вещи; газеты и брошюры лежат там вперемешку с
письмами — он хранит все полученные письма — и все это постоянно
вываливается из коробок и валяется на полу. Хенни внутренне улыбается: чулан
отражает натуру Дэна — смелую, вольную, широкую, беззаботную.
Она переводит взгляд на старое пианино; на этом пианино Дэн учит играть
Фредди. Все вещи, так или иначе связанные с Дэном, всегда притягивают ее
взгляд. И чудесное чувство благополучия снова снисходит на нее.
Они славно отобедали: индейка, репа, картофель, рогалики, домашний мармелад.
Настал черед фруктов и сладкого — они сервированы на круглом столе в
гостиной.
— Прекрасный обед, — говорит мать Хенни. — Я восхищаюсь тем,
как ты научилась вести хозяйство. Я росла, не зная, как вскипятить воду, и,
как всем известно, так этому и не научилась. Да, превосходный обед, хотя
должна заметить, что в нашем климате всегда ощущается нехватка зелени.
Приходится ждать лета, чтобы попробовать свежих овощей и фруктов, если
только у вас нет возможности купить парниковые. О, где вы это
достали? — восклицает она, когда Дэн вносит вазу с апельсинами.
— Подарок от Флоренс и Уолтера, — объясняет Дэн. Анжелика
довольна.
— Флоренс такая внимательная, правда? Жаль, они не смогли прийти, но им
пришлось пойти на прием. От некоторых светских обязанностей нельзя
отказываться.
По холлу вприпрыжку пробегает Альфи с Фредди на плечах; худые ноги мальчика
в черных хлопчатобумажных чулках болтаются на широкой груди его дяди.
— Вы знаете, что я видел слонов в зоопарке? — кричит он. —
Они едят носами.
— Нет, — поправляет Пол. — Своими длинными носами они только
берут пищу. А рот у них внизу, разве ты не помнишь?
Фредди смеется, показывая превосходные маленькие зубы. У него короткая
верхняя губа, которая сразу начинает подрагивать от любого его переживания.
Если бы я не видел его минуту спустя после рождения, я бы не поверил, что
он наш
, — любит говорить Дэн. —
Он слишком красив
.
Это похвала с каким-то сомнительным оттенком. Мальчик светловолосый, но все
равно любой с первого взгляда скажет, что это сын Дэна: тот же подбородок с
ямочкой, крутой лоб, те же глаза с тяжелыми веками. Для шестилетнего он
слишком мал; он очень хрупкий и пугливый ребенок.
— Я хочу снова увидеть слона и мартышек, — требовательно говорит
Фредди, когда Альфи опускает его на пол. — Пол, ты сказал, что мы
возьмем орехи для мартышек.
— Зимой слишком холодно. Мы пойдем в зоопарк весной, — отвечает
Пол.
Больше всех Фредди любит Пола. На втором месте — дядя Альфи. У Фредди нет
знакомых мальчиков его возраста. Пола и Альфи он любит потому, что они добры
и нежны с ним. Хенни прекрасно это понимает, но никогда не говорит об этом с
Дэном. По какой-то непонятной причине, может из опасения, что Дэну это не
понравится, она держит эти мысли при себе.
Альфи, поставив Фредди на пол, ловит взгляд Хенни и весело ей подмигивает.
Альфи счастлив. Он почти всегда счастлив, а сегодня особенно — сегодня он
пришел с девушкой, на которой хочет жениться, спокойной, уравновешенной
Эмили, дочкой этих ужасных Хьюзов, чьи возражения против брака дочери с
Альфи представляются препятствием столь же непреодолимым, как гора. Родители
Хенни тоже против этого брака, но их возражения — гора не столь высокая.
Эмили стоит у письменного стола в углу комнаты; дядя Дэвид показывает ей
альбом с фотографиями Матью Брейди о Гражданской войне. Она вежливо слушает
восторженные пояснения старика. Ее светлые волосы, собранные в высокую
прическу и сколотые черепаховым гребнем, как корона увенчивают ее чисто
саксонского типа лицо с правильными чертами; она абсолютно спокойна и, как
представляется Хенни, не имеет возраста. Так же она выглядела ребенком,
такой же или почти такой же останется в старости. Сейчас, когда она склонила
голову над альбомом, ее стройная нежная шея вызывает почему-то чувство
жалости.
Как все сложно, думает Хенни, а должно бы быть просто. Желание двух людей
быть вместе. Но всегда находится какая-то сила, которая угрожает разъединить
их. В данном случае это религия. В моем... не знаю. Мы никогда не говорим об
этом. На минуту она закрывает глаза, словно желая отогнать эту мысль.
Потом снова смотрит на Эмили. Им надо что-то решать и поскорее. Альфи не
должен заставлять ее ждать. Для женщины это самое тяжкое испытание. На слове
тяжкое
губы Хенни непроизвольно начинают двигаться, складываются в жесткую
линию, хотя она не издает ни звука.
Она вспоминает об обязанностях хозяйки и начинает резать торт.
— Это русский торт с кремом. Я его впервые испекла. Надеюсь, он удался.
Одна из моих старых учениц, моя подруга Ольга, дала мне рецепт своей мамы. Я
испекла сразу два, второй послала ей; самой ей печь негде, да и не только
печь. После смерти мужа — туберкулез, обычная вещь — она осталась без
квартиры. Она и ее маленькая Дочка, чудесная девочка, снимают угол. Я у них
никогда не была, но могу представить, что это такое. Вот этот кусок для
тебя, Пол.
— Я хочу кусок побольше, — просит Пол.
— И как это в тебя столько вмещается, — с любовью замечает
Анжелика. — Слава Богу, что ты не толстеешь, как твой дядя Альфи.
Пол проводит пальцем по своему воротнику Бастер Браун. В гости к Ротам его
собирала мама, так что он пришел в своем лучшем костюме с виндзорским
галстуком, более уместным в гостиной его родителей, чем в этом доме.
Пол почти взрослый. В двенадцатилетнем мальчике угадывается характер
будущего мужчины. У него задумчивое серьезное выражение лица, которому так
не соответствуют частые всплески живого интереса ко всему, что его окружает.
Можно сказать — и многие так и говорят — что у него аристократическая
внешность. Как же Дэн ненавидит это слово, думает Хенни, которая и сама не
часто его употребляет. Однако именно это слово лучше всего подходит Полу.
Аристократизм чувствуется в его осанке и в твердом взгляде ярко-синих глаз,
цвет которых кажется еще более поразительным на смуглом лице. Его облик
говорит о решительности и воле.
Неожиданно встревожившись, Хенни пытается вспомнить, каким был Пол шесть лет
назад, когда ему было столько же, сколько сейчас Фредди. Пол был более
смелым. Он без страха подходил к чужим собакам, пускал свою лодочку на озере
в Центральном парке, сам падал в это озеро и смеялся, когда его вытаскивали.
А Фредди робкий... у него отличное здоровье и он почти не болеет, но он не
любит шумных игр, не любит устраивать шутливые потасовки, даже с Дэном.
Может, Фредди будущий музыкальный гений, спрашивает себя Хенни. Дэн говорит,
у него есть талант. А может она ослеплена любовью к своему единственному
чаду?
Мир так жесток. По улицам Ист-сайда слоняются ватаги бездомных мальчишек,
некоторые из них не старше Фредди. Они спят в подъездах, бегают за несколько
центов с поручениями в салуны, а то и места похуже. Безжалостный мир. Ее
ребенок не смог бы в одиночку в нем выжить. Слава Богу, ему и не придется
этого делать.
Как ни странно, но когда она думает о том, что было бы, окажись Пол в
подобной ситуации, она вполне может представить, как он приспосабливается к
этому миру, постигает приемы выживания в нем. Фредди бросает Полу вызов:
— Спорим, я обыграю тебя в шашки.
Они достают доску и раскладывают ее на полу.
— Пол всегда так терпелив с Фредди, — замечает Анжелика. —
Впрочем, это и понятно, ведь ни у того, ни у другого нет родного брата.
Но почему у Пола нет брата, почему Флоренс не захотела завести больше
детей? Этого я никогда не пойму, — с горечью думает Хенни. — На ее
месте я бы завела пятерых. Когда-то Дэн сказал, что я не забеременею, а я
забеременела. Теперь же, когда мы почти шесть лет хотим второго ребенка,
ничего не получается
.
— Да, — продолжает Анжелика, — плохо, что у Пола нет брата.
Он бы тогда не надоедал тебе так своими частыми приходами.
— Мама! Он мне не надоедает. Ему у нас нравится, и мы его любим.
Она должна понимать, что Пол приходит к ним не только из желания поиграть с
маленьким кузеном. Конечно, малыш забавляет его, но приходит он главным
образом потому, что ему нравится атмосфера их дома, ощущение свободы в нем.
Дэн, прекрасный педагог, относится к Полу как к равному. Хенни вспоминает,
как они сидят на кухне, пока она готовит, и разговаривают о политике,
электричестве, опере, рабочем движении, обо всем на свете. Дэн, живой и
энергичный, рисует в воздухе руками какие-то фигуры, желая сделать свои
объяснения более доходчивыми. Пол слушает внимательно, ему не терпится
узнать больше, иногда он пытается возражать. Они всегда сидят на кухне — там
стоит ваза с фруктами и кофейник, и там Дэн чувствует себя наиболее уютно.
Хенни задается вопросом, будет ли он так же разговаривать с Фредди, когда
тот вырастет.
Она вдруг почувствовала, что дядя Дэвид смотрит на нее.
— Дядя, ты на что смотришь?
— На тебя. Ты стала красивой, впрочем, я всегда это предсказывал.
Но она вовсе не стала красивой. Правда, она изменилась, расцвела, ее
роскошные волосы и необычного разреза глаза теперь более заметны. Это
благодаря Дэну, он научил ее всему. Она помнит, как стояла с ним у витрины
парикмахерского салона, глядя на головы манекенов с моделями причесок, и Дэн
уговаривал ее войти. Дэн любит, когда женщина следит за собой. Он всегда
обращает внимание на хорошеньких ухоженных женщин... и каждый раз в сердце
ей закрадывается холодок страха, но она старается тут же избавиться от этого
ощущения.
— Ты и правда хорошо выглядишь, — тоном критика изрекает Анжелика,
услышавшая замечание дяди Дэвида. — И как это тебе удается, когда у
тебя на руках дом, ребенок, да еще ты тратишь время на своих бедняков в
благотворительном центре?
— Я всего лишь делаю то, что мне нравится, — кротко отвечает
Хенни.
— Ну, вы оба очень занятые люди, — продолжает мама; она явно ведет
к чему-то еще. — Флоренс упомянула на днях, что Дэна назначили
руководителем исследовательского отдела.
— Это пока не официально, поэтому мы не говорим об этом.
— А он все еще занимается своими опытами?
— Да, проводит в лаборатории каждую свободную минуту. Сейчас он
работает над высоковольтным трансформатором, хотя, признаюсь, я и сама не
понимаю, что это такое.
Мама откликается тоном вежливого неодобрения:
— Должно быть, это замечательно. Но деньги на этом не сделаешь.
— Он делает это не из-за денег, Анжелика, — вставляет дядя Дэвид.
— Но ты бы мог заработать кучу денег, если бы захотел, Дэн, —
говорит Альфи.
Дэн кажется удивленным.
— Каким же это образом, Альфи?
— Ну, я не ученый, но я кое-что читал и знаю, что сейчас много работают
над вещами вроде тех, о которых говорил ты. В газетах писали об идее какого-
то изобретения передавать электрические сигналы по воздуху. Дж. П. Морган
строит с этой целью башню где-то на Лонг-Айленде. Двести футов высотой.
Думаю, этот изобретатель сделает на этом состояние.
— Что значит посылать электрические сигналы по воздуху? —
вмешивается в разговор Пол; он явно заинтересован.
— Разговаривать на расстоянии. Люди будут слышать твой голос, находясь
от тебя за много миль, так было написано. Звучит невероятно, правда?
— Нет, это очень даже возможно, — быстро говорит Дэн. — Это
станет реальностью раньше, чем вы думаете.
— Тогда я прав, — кричит Альфи. — Почему бы тебе не продать
какое-нибудь изобретение вроде этого, Дэн?
— Эти люди — гении, — отвечает Дэн. — А я далеко не гений ни
в науке, ни в финансах. Я просто упорно работаю и доволен этим. — И он
добавляет, вежливо, но решительно закрывая эту тему. — А как насчет
лимонада, который вы с Эмили обещали сделать?
Никто в моей семье не понимает его, кроме дяди Дэвида, — думает
Хенни. — Ни ты, мама, подходящая ко всему с позиций, что сколько стоит.
Ни ты, Флоренс, со своим скучным безупречно одетым мужем, который так
хорошо обеспечивает семью
. Знаешь ли ты, что значит смотреть на своего мужа
в комнате полной гостей, ловить его взгляд и испытывать чувство гордости?
Потому что он лучше всех других мужчин. Или, проснувшись иной раз среди ночи
и чувствуя его рядом, преисполниться такой огромной нежностью, от которой на
глаза наворачиваются слезы
.
Из кухни доносится смех Дэна, который пошел туда вслед за Альфи и Эмили. В
этом смехе звучит та особая нотка, по которой Хенни определяет, что он в
прекрасном настроении.
Он возвращается с кувшином и наливает два стакана — для папы и дяди Дэвида.
Он очень внимателен к ним обоим, особенно к отцу, который быстро стареет,
быстрее, чем дядя Дэвид.
— Ох, уж этот Альфи, — говорит Дэн, — умеет выбрать девушку.
Она восхитительна. Куда бы он с ней ни пошел, все будут на нее
заглядываться.
Анжелика с упреком возражает:
— Может, она и восхитительна, но это едва ли наш выбор, как даже вы
можете понять.
— О, да, — отвечает Дэн, — а вы, я уверен, понимаете, что ваш
сын тоже не выбор ее родителей.
— Выбор? Да они впадают в панику каждый раз, когда Альфи переступает
порог их дома, боятся, как бы чего не вышло.
Дэн пожимает плечами.
— Возможно, ничего и не выйдет. В его возрасте у молодого человека
может смениться десяток увлечений, прежде чем он остепенится. Если он вообще
остепенится, — добавляет он из озорства.
Дядя Дэвид, подносивший стакан ко рту, со стуком ставит его на стол.
— Любой мужчина, достойный называться мужчиной, знает, когда время
остепениться, — он четко выговаривает слова. — Либо оправдай
доверие женщины, либо сразу оставь ее в покое. Одно или другое, ничего иного
и быть не может.
Дэн ничего не отвечает, занявшись кувшином и подносом. Дядя Дэвид снова
подносит стакан к губам. Его старческие глаза на долю секунды встречаются с
глазами Хенни и прячутся за стеклами очков, под нависшими седыми бровями.
О чем хотели сказать ей эти добрые мудрые глаза? Сообщить что-то, чего она
не знает? Или в них отразились лишь воспоминания о словах, сказанных когда-
то давно? Словах, которые с тех пор никогда не повторялись. Наверное, так.
Время от времени, чаще всего в середине ночи, когда ее мучает бессонница,
болезненные сомнения помимо ее воли закрадываются ей в душу, но она никогда
не говорит о них. Для ее душевного равновесия важно, чтобы они так и
оставались скрытыми в ее душе. Выраженные словами, они обретут реальность.
Анжелику беспокоят собственные проблемы.
— Я искренне надеюсь, что у него появится новое увлечение, пусть даже
не одно. Я ничего не имею против Эмили лично, но, — в голосе появляются
негодующие нотки, — я всегда презирала браки между людьми разного
вероисповедания, когда обряд бракосочетания совершает судья или, упаси
Господи, клерк в муниципалитете. — Она вздыхает. — Конечно, мы
пытались повлиять на Альфи, но не можем же мы связать его и запереть дома.
— Мужчина — бунтарь по натуре, — говорит Дэн. — Чем больше вы
будете пытаться связать его, тем яростнее он будет вырываться.
Ответить на это нечего, и никто и не пытается, даже дядя Дэвид. Часы на
камине бьют половину.
— Через полчаса наступит двадцатый век, — провозглашает Альфи.
— Половина двенадцатого. Фредди почти заснул над шашками. Дэн, ему пора
в постель.
— Пусть встретит Новый год. Этот Новый год он надолго запомнит.
— Пожалуй, ты прав, — соглашается Хенни, и у нее вновь возникает
ощущение значительности момента. — Это будет прекрасный век! Я
предчувствую, что грядут великие события, хотя и не могу представить, какие.
— У минувшего века тоже были свои достоинства, — замечает дядя
Дэвид, думая, наверное, о том, что едва ли ему суждено многое увидеть в
новом веке. — Были свои свершения, свои герои...
— А провожаем мы его со стыдом, — перебивает Дэн. — Эта
грязная война на Кубе...
— Да, правда, — вздыхает дядя Дэвид.
— Однако, — бодро добавляет Дэн, — я не теряю оптимизма.
Двадцатый век будет лучше, Хенни права. Он будет лучше, благодаря молодому
поколению.
Тикают часы на камине. Стрелки приближаются к полуночи.
Они открывают окно и, наклонившись, вдыхают морозный воздух. В городе
светло, как днем. В каждом доме зажжены электрические или газовые лампы,
свечи. Внизу на улице собралась толпа. Трубят жестяные рожки, пронзительно
свистят свистки, кто-то бьет в барабан.
Внезапно в небо поднимается радостный крик, оглушительный, как гром или шум
прибоя, словно слились воедино голоса всех жителей Нью-Йорка, приветствующих
наступление первого января Нового года.
— Двенадцать часов. Тысяча девятисотый год наступил, — говорит
Дэн.
На мгновение все замирают. Потом колдовское очарование момента проходит.
Поцелуи, тосты. Фредди разбудили. Дэн берет его на руки и дает выпить
глоточек вина. Альфи и Эмили без стеснения обнимают друг друга. Генри и
Анжелика обмениваются чинным поцелуем. Хенни и Дэн, глядя друг другу в
глаза, решают подождать, пока все уйдут, и они останутся вдвоем.
Гости достают свои пальто, собираясь уходить.
Их тела, сплетенные секунду назад, сейчас просто соприкасаются, создавая
очаг золотого тепла в зимней ночи. Дэн смеется.
— Как это чудесно, — говорит он. — Ты когда-нибудь
задумывалась над тем, как это чудесно?
— Я всегда об этом думаю, — шепчет она серьезно. Она не перестает
удивляться тому, что они дают друг другу столько радости, что она дала ему
радость, способна дать ее снова и всегда будет это делать.
— Никто бы не подумал, глядя на тебя, что ты можешь быть такой, —
продолжает он. — У тебя вид добропорядочной дамы.
— Но не чопорный? — беспокоится она, потому что он ненавидит
чопорность.
— Нет, не чопорный, просто очень положительный и серьезный. Но это
хорошо, — он усмехается. — Пусть люди думают о тебе, что хотят. Ты
моя. Я знаю, какая ты на самом деле.
Она целует его в шею.
— Да, я твоя. Навсегда. Твоя и только твоя.
— Ну, — говорит он с комическим негодованием, — я на это
надеюсь. Если какой-то мужчина осмелится вообразить... он рискует головой.
А ты?
— думает она. Руки, которые слишком долго не отнимают при
рукопожатии или когда подают пальто; глаза, которые зовут и обещают,
блестящие, сверкающие. Нет, нет, это все твое воображение, Хенни. Твои
воспоминания. После всех этих лет, прожитых в этом доме, который вы вместе
создали, в доме, в котором спит ваш любимый сынишка, на этой кровати в
объятиях мужа, ты все еще помнишь. Но ты не должна. Не должна ради
собственного покоя и душевного здоровья. Ты должна внушать себе, что все
обстоит так, как тебе того хочется.
— Хенни?
— Да?
— Сердце мое!
Сердце мое — он любит называть ее так.
— Мы прошли долгий путь вместе.
— Да.
— Ты чудесная женщина. Ты хорошо на меня влияешь. Мне покойно с тобой.
Она хорошо на него влияет. Она знает, что это правда.
— У мальчика сегодня был настоящий праздник.
— Да, он чувствовал себя в центре внимания. Дэн зевает.
— Если мы заснем прямо сейчас, мы сможем проснуться пораньше и начать
день, как положено, если ты понимаешь, что я имею в виду.
Она понимает.
— Неужели тебе мало? — спрашивает она, придвигаясь к нему.
— Знаешь, есть такая примета: ты весь год будешь заниматься тем, с чего
начнешь первый новогодний день. Вот будет здорово, если примета сбудется,
как ты считаешь?
Хенни смеется.
— Изумительно, дорогой.
Нет, никаких сомнений нет и быть не может. Ему хорошо с ней. В таких вещах
мужчина не может притворяться. Вот если бы только она была уверена, что она
единственная.
Прекрати, Хенни, прекрати сейчас же.
— Я засыпаю, — говорит он.
— Я тоже.
Она закрывает глаза. Лежа в тепле, она и вправду начинает засыпать. Ей
чудится, что сквозь закрытые веки она видит что-то розовое. Целых девять лет
прошло со дня пожара, изменившего их жизни, а они все еще любят друг друга и
всегда будут любить.
Конечно, всегда... Разве не так?
ГЛАВА 4
За блестящим фасадом периода, получившего название
Belle Eroque
, с его
чувственным изысканным искусством, новой, непривычной для слуха музыкой, со
всей его роскошью и утонченной красотой просматривались мрачные пугающие
задворки.
Активность анархистов, организовавших убийства итальянского короля,
австрийской императрицы и африканского президента, вселяла ужас в сердца
европейцев и американцев. Представители других общественно-политических
движений, не столь радикальные, как анархисты, но не уступавшие им по
убежденности и решительности — социалисты, суфражистки и борцы за
разоружение — тоже не сидели сложа руки. Они проводили митинги, устраивали
марши протеста, собирали подписи под петициями, выступали на страницах
печатных изданий. Писатели и журналисты начали крестовый поход против
засилья коррупции, нечеловеческих условий труда на скотобойнях, эксплуатации
детского труда, грубого унизительного обращения с рабочими на нефтяных
скважинах в Пенсильвании.
В Нью-Йорке прошли забастовки против высокой платы за жилье и
мясные
бунты. Домохозяйки вышли на демонстрации против дороговизны продуктов
питания; они пикетировали продовольственные лавки, обливали керосином
непомерно дорогое мясо. Двадцать тысяч белошвеек объявили забастовку, требуя
повышения заработной платы и улучшения условий труда.
— Они работают по семьдесят часов в неделю, а получают меньше пяти
долларов. Мне противно носить эту блузку в стиле девушки Гибсона, — заявила
Хенни, дергая белый кружевной гофрированный воротник. — Ты знаешь, Дэн,
что у них из зарплаты вычитают за стулья, на которых они сидят, нитки и
иголки, которыми они пользуются, за личные шкафчики в рабочих помещениях;
вдобавок им приходится мириться с... приставаниями мужчин.
— Хо-хо, — хохотнул Дэн. — Приставаниями, говоришь?
— Что тут смешного? Это же возмутительно. Ну-ка, помоги мне расстегнуть
это. Каким образом, по их мнению, женщина может снять или надеть такую вот
блузку со всеми этими многочисленными скользкими маленькими пуговичками на
спине? Если, конечно, у нее нет горничной или мужа.
В зеркале отразилось лицо Дэна, склонившегося над застежкой.
— Негодование делает тебя краше, — сказал он и поцеловал
...Закладка в соц.сетях
