Жанр: Любовные романы
Золотая чаша
.... что? Облегчение? Вину?
Сожаление? Все это вместе? И сделает что? Побежит к ней просить прощения?
Нет, этого не произойдет. Он скажет:
Да, это правда, мне очень жаль, но все
кончено. Так случается. Я люблю Люси Марстон...
или назовет какое-то другое
имя.
У нее стучало в висках, учащенно билось сердце, но перо продолжало двигаться
по бумаге, принося в жертву ее чувства, отказываясь от самого дорогого.
Я не буду ни в чем тебя обвинять. То, что я сделала, я сделала по доброй
воле. Не стоит изображать чувства, которых нет, а твое чувство ко мне прошло
и ничего тут не поделаешь. Только не лги мне. Я не заслужила лжи
.
Дописав письмо, она некоторое время сидела очень прямо, и сознание того, что
она способна вынести такую боль, наполняло ее скорбной гордостью.
Утром она разорвала письмо на клочки.
Атмосфера в доме оставалась натянутой. Анжелика говорила о самых обычных
вещах, будто ничего не произошло, но в каждой ее фразе заключался один и тот
же подтекст:
Как видишь, мы соблюдаем правила приличия, но не думай, что мы
забыли. Мы ждем
.
Хенни все время хотелось есть. В промежуток между обедом и ужином она могла
наведаться на кухню раз пять, обшарить морозильник, затем заглянуть в
хлебницу и отломить кусок хлеба прямо от буханки, так что даже Эйлин
смотрела на нее с удивлением; съесть цыплячью ножку, оставшуюся от обеда,
яблоко, выпить стакан молока. Ее тошнило, когда она была голодной.
Однажды утром ее вырвало. Ее хорошо налаженный внутренний механизм
разладился. Ей хотелось бы лучше разбираться кое в каких вопросах... С
другой стороны, она сожалела, что в свое время украдкой заглядывала в
учебники дяди Дэвида.
О Господи, этого не может быть! Это что-то другое. Дэн сказал, что ничего
не будет. Значит, ничего и нет
.
Она не получала от него никаких вестей. Ей пришла в голову мысль пойти в его
район и провести опасный эксперимент над самой собой: проверить, как близко
она сможет подойти к его дому, прежде чем повернет обратно. Но вдруг он
будет сидеть у окна, проверяя тетрадки. Он может выглянуть в окно. Она не
должна рисковать, слишком велико будет унижение, если он увидит, что она
ищет с ним встречи...
Как-то Хенни попросили сходить утром в бакалею. И произошла странная вещь:
она забыла, за чем ее послали. Она стояла среди мешков с кофе и овсяной
мукой, пытаясь вспомнить и испытывая легкое головокружение. Час был ранний и
народу в магазине не было. Мистер Поттер не торопил ее, но тем не менее она
была ужасно смущена.
— Ну, что же это могло быть? — спросил он.
Его красные руки, лежавшие на прилавке, напоминали сырое мясо; тошнотворная
мысль. Он был похож на гнома.
Вот бы все ему рассказать
, — подумала
Хенни.
Должно быть, я схожу с ума
, — было ее следующей мыслью.
— Что же это могло быть? — повторил он. — Давайте подумаем
вместе. Сахар? Хлеб?
Сахар! Она сразу все вспомнила:
Пакет орехов для воскресного торта и
масло
.
Масло уже начало подтаивать. По бокам глиняного горшка сползали сальные
желтые капли. Скользкое жирное масло. Рот у нее наполнился слюной. Она даже
закрыла глаза, чтобы не видеть масла. Скорее, скорее! Она чувствовала, что
ее вот-вот вырвет.
На улице ее взгляд упал на собственное отражение в витрине магазина мистера
Поттера. Она была похожа на зобастого голубя. Ну, конечно. Она слишком туго
зашнуровала корсет, от этого и почувствовала себя плохо, от этого вспотела
так, словно на дворе стоял август.
Остановившись на краю тротуара, она раздумывала, идти ли с покупками домой
или выяснить раз и навсегда...
Она пошла в противоположную от дома сторону. На улице, где жил дядя Дэвид,
выстроились в два ряда тележки, на которых были навалены подтяжки, шапки,
фартуки, картофель. Коляска без лошади, зрелище довольно необычное для этой
бедной улицы, с грохотом остановилась, когда с задней оси соскочила цепь.
Уличные торговцы принялись ругаться, испуганная лошадь рванулась с места,
потянув за собой фургон, а пара мальчишек, которым по правилам следовало бы
сидеть в школе на уроке, издевательски закричали невезучему владельцу нового
средства передвижения: — Заводи лошадь! Заводи лошадь!
Суматоха, продолжавшаяся не более минуты, отчетливо запечатлелась у нее в
памяти.
Я надолго запомню эту сцену
, — подумала она с каким-то
непонятным удивлением, хотя все это — испуганная лошадь, луч света,
блеснувший на болтающейся цепи не имеет ко мне ни малейшего отношения.
Дверь у дяди Дэвида была открыта, но в приемной никого не было. Она села и
стала ждать. Взяла со стола
Иллюстрейтид ньюспейпер
Фрэнка Лесли, но
читать не смогла. Не двигаясь, словно замороженная, сидела она, дожидаясь,
когда на лестнице раздадутся шаги дяди Дэвида, и страшась этого.
— Для врача, — сказал дядя Дэвид, — тело — это только машина.
Как экипаж без лошади для механика. И ничего больше.
Она не могла поднять на него глаз и разглядывала свои ногти: розовые,
аккуратно подстриженные, блестящие как раковины.
— По тому, что ты мне сказала, — продолжал он мягко, — мне
уже ясно, в чем дело. Но все равно я должен осмотреть тебя.
Какой стыд, жгучий, невыносимый стыд. Как только у людей хватает смелости
пройти через это.
— Ложись и накройся простыней. Я выйду. Будешь готова, позови меня.
Она лежала совершенно неподвижно. Корсет, рубашка, нижние юбки были сложены
на стуле и в том, что они лежали на виду в чужой комнате было что-то
неприличное. Она закрыла глаза, чтобы не видеть ни своих вещей, ни потолка,
ничего. Затем позвала дядю Дэвида.
Простыня была поднята, прохладный воздух остудил ее тело, она почувствовала
прикосновение холодного металла. Руки у нее были сжаты в кулаки. Я не здесь.
Это не я.
Простыню опустили.
— Одевайся, — услышала она голос дяди Дэвида. — Потом
поговорим.
Голос был сухим, лишенным всяких эмоций, и она поняла, что он подавляет
гнев. Значит, это правда.
И тут ею овладел страх. Панический страх, такой же сильный, как если бы она
стояла в бурю на краю обрыва или лежала ночью одна в огромном доме и
слышала, как кто-то поднимается по лестнице. Она заставила себя встать,
одеться, завязать шнурки на ботинках. Слезы текли у нее по щекам, она
беззвучно рыдала.
Вернувшись, дядя Дэвид мягко, без всякого намека на гнев, сказал:
— Не плачь, Хенни.
Но слезы все равно продолжали течь у нее по щекам.
Старик отвернулся. На подоконнике жалкие серенькие воробышки, бедняки Дэна,
чирикая, чистили перышки. Старик смотрел на них, барабаня по столу
карандашом. Спустя минуту он снова заговорил:
— Ты мне расскажешь об этом, Хенни?
Она открыла рот, но изо рта не вылетело ни звука. Наконец, ей с трудом
удалось прошептать:
— Я не могу.
— Ну, ладно. Рассказывать, собственно, и нечего. Это случилось, и все.
По крайней мере, вы любите друг друга, а это главное.
Что ж, он, как всегда, подходил к вопросу с практической точки зрения. Что
случилось, то случилось. Теперь надо подумать о том, что делать дальше. Этот
его подход, отсутствие каких бы то ни было упреков и то, что он сумел
подавить свою ярость, могли бы стать для нее утешением и опорой, источником
надежды, если бы не слова
по крайней мере, вы любите друг друга
.
Слезы прекратились. В отчаянии пытаясь собраться с мыслями, она переводила
глаза с предмета на предмет: книги, лекарства на полках.
— А нет ли какого-нибудь средства? Губами дядя Дэвид изобразил улыбку.
— Есть средства, которые излечивают многое, но не это. — Он
посмотрел на Хенни с нежностью. — Тебе придется выйти замуж.
Немедленно. В буквальном смысле слова.
Хенни наклонила голову.
— Немедленно, — настойчиво повторил дядя Дэвид, затем спросил:
— Он знает об этом? Хенни покачала головой.
— Ты должна сегодня же сказать ему, Хенни.
К чему твоя гордость? Положи голову на плечо этому старику, признайся ему
во всем: ах, дядя, ты же говорил, что некоторые мужчины не могут подолгу
оставаться с одной женщиной, ты же предупреждал
.
— Я скажу, что ребенок родился преждевременно. Никто ничего не
заподозрит, если я так скажу. Я позабочусь об этом, Хенни. Теперь, когда это
случилось, ты должна быть мужественной.
— Я не знаю, смогу ли я, дядя Дэвид.
— Сможешь.
— Ты уверен больше, чем я сама.
— Ты сможешь, потому что ты должна.
Помогая ей надевать пальто, он сжал ее плечо теплой крепкой рукой и, открыв дверь, еще раз повторил:
— Милая моя Хенни, главное — вы любите друг друга. Помни об этом.
Она ждала Дэна на лестнице. В полутьме, пока он искал ключи, она одним духом
выпалила то, что должна была сказать:
— Дэн, у меня будет ребенок.
Несколько часов, прошедших до встречи с Дэном, она не переставая думала, как
ей себя вести. Отругать его за то, что он ее забыл; очаровать, надев
кокетливую шляпку и платье с кружевным воротником; нежно взять за руки;
зарыдать; заставить ревновать (каким образом, дурочка?) — она перебрала
в уме все эти возможности и все их отвергла. Вместо этого она в конечном
итоге просто и без обиняков выпалила:
У меня будет ребенок
.
Он распахнул дверь с такой силой, что она ударилась о стену. Войдя, бросил
на спинку стула свое пальто — Хенни заштопала в нем дыру, прожженную в
лаборатории — и положил на стол книги, которые держал в руке. Она увидела,
как он закусил губу.
— Откуда ты знаешь?
— Ходила утром к дяде Дэвиду.
— Господи, только не к нему!
— Почему?
Он достал сигарету и чиркнул спичкой. Она тут же погасла в его дрожащих
пальцах.
— Он уверен? Это точно?
— Это точно.
Сколько раз взбегала она по этой лестнице, и дверь была открыта, а Дэн ждал
ее с сияющим лицом и распростертыми объятиями, сгорая от нетерпения. Сейчас
они стоят в разных углах комнаты. Он зажег другую спичку и поднес ее к
газовой лампе; слабое пламя рассеяло царивший в комнате полумрак.
— Что он сказал? Он был в ярости?
Что мы должны немедленно пожениться. Что самое главное — это наша любовь
друг к другу.
— Он был немногословен.
— Но что-то он должен был сказать. — Дэн смотрел в пол. —
Наверное, готов был убить меня.
— Ну, от этого было бы мало пользы.
— Я разрушил его хорошее мнение обо мне... о нас обоих.
— Не уверена. По-моему, ему было очень жаль, что все так получилось.
Жалость. Она больше, чем грусть.
Зрелище, достойное жалости
, —
говорим мы, имея в виду нечто такое, что вызывает у нас грусть и в то же
время жалость, потому что случившегося можно было избежать.
Ей пришло в голову, что несмотря на свои страдания, она думает в категориях
преподавательницы английского, и она улыбнулась, понимая, насколько
неуместна сейчас эта улыбка.
Дэн заметил улыбку. Он боится, что у меня начнется истерика, подумала Хенни, когда он подошел к ней.
— Сними пальто, сядь, а может, тебе прилечь? Бросив взгляд на кровать,
она прошла мимо и уселась на стул у окна. Почувствовала на плече руку Дэна.
— Не бойся, Хенни. Нам нужно поскорее пожениться, только и всего.
Его голос показался ей эхом. У нее было ощущение нереальности происходящего.
Словно со стороны услышала она собственный голос:
— Но ты же не хочешь.
— Я хочу, Хенни! Конечно же, хочу. Это получилось немного раньше, чем
я... но мы справимся, и все будет хорошо, — и он повторил умоляющим
тоном: — Не бойся, Хенни.
— Все это время... сначала ты говорил, что мы не можем этого позволить,
а затем и вовсе перестал касаться этой темы.
— Наверное, я боялся ответственности. Счета, плата за квартиру, я не
хотел думать об этом. Поверь, я чувствовал себя виноватым. Для тебя было бы
лучше, если бы тебе встретился другой человек.
Хенни закрыла лицо руками. Другой человек был бы для тебя лучше, сказал он.
Внутри у нее была лишь пустота. Все остановилось. Все.
— Хенни, посмотри на меня. Я вовсе не в восторге от собственного
поведения. Пожалуйста, не плачь. Я не выношу слез.
— Я не плачу. — Она подняла голову. Она выглядела как сама смерть.
Увидев, что Дэн по-настоящему расстроен, она испытала мстительное
удовлетворение.
— Ты сумеешь быстро забыть про мои слезы. Мисс Люси Марстон поможет
тебе в этом.
— О чем ты говоришь?
— Я полагаю, это ясно.
— Она-то к этому какое имеет отношение? О чем ты подумала? Девушка...
хорошенькая девушка, но таких десятки... Неужели мужчина не может поговорить
с девушкой без того, чтобы все тут же не начали подозревать... — он
запнулся и замолчал.
Если бы я могла поверить ему. Может, он говорит правду
.
Она встала и, отдернув штору, выглянула в окно. По улице шел фонарщик; его
продвижение отмечалось появлением в сгущавшейся тьме слабых пятен света. Он
был единственным живым существом на пустынной улице.
Дэн повторил:
— Мы должны как можно скорее пожениться, Хенни.
Она резко обернулась.
— Нет. Я не хочу, чтобы ты женился на мне, потому что
мы
должны
. — Что-то сильное, бесшабашное, бунтарское всколыхнуло ей душу,
заставив выйти из состояния апатии. — Я заслуживаю большего. Я не стану
жить с человеком, который будет тыкать мне этим всякий раз, когда нам
случится не сойтись во мнениях.
— Этого никогда не случится.
— Мы всегда будем думать одинаково? Но это же смехотворно. Ты не можешь
всерьез говорить это.
— Я имел в виду, что не буду
тыкать тебе этим
.
— Твоему слову больше нельзя верить. Он спокойно спросил:
— Тогда чего же ты хочешь?
Прислонившись головой к ледяной раме, она думала:
Хочу, чтобы все было как
в начале. Чтобы ты смотрел на меня так, как тогда на Бруклинском мосту,
когда ты сказал Я люблю тебя, Хенни. У нас с тобой впереди много прекрасных
лет, целая жизнь
.
— Хенни, скажи что-нибудь. Посмотри на меня. Если ты не выйдешь за меня
замуж, что же ты будешь делать?
— Не знаю, — она услышала собственный смех, противный,
дребезжащий, — покончу с собой, наверное.
— Боже мой, Хенни!
— Кому какая разница? Ты думаешь, я актерствую, чтобы вызвать у тебя
жалость? Или угрожаю тебе, хотя зачем бы мне было это нужно? Нет, я и
вправду считаю, что моя смерть не многих огорчит. Что меняется от того, жива
я или нет, для моей семьи, для тебя, для всего мира? О, конечно, мои родные
поплачут какое-то время, вспоминая меня. Тебя какое-то время, ну, может,
пару месяцев, будет мучить совесть. Друзья семьи будут обсуждать это между
собой: Как вы думаете, эта дочка де Ривера, говорят, она... Нет, не может
быть... Да, моя дорогая, я слышала...
А потом жизнь войдет в прежнее русло;
но я, по крайней мере, буду избавлена от всех забот.
Слова будто возвышали ее над ним. И она искренне верила в то, что говорила.
Как-то вдруг гнев сделал ее сильной.
Его же эти слова привели в ужас.
— Хенни, не говори так!
Он обнял ее и прижался щекой к ее волосам. Она ощутила его теплое дыхание, услышала его бормотание:
— Не говори о смерти. Пожалуйста. Ты пугаешь меня. Но ее тело, словно
окаменев, не отзывалось на крепкое объятие. Ни слова о своем двухнедельном
молчании, о своем равнодушии.
И вдруг она осознала, что он подавляет рыдание.
— Я знаю, я не всегда вел себя как положено мужчине. Я причинил тебе
боль. Посмотри на меня, Хенни, пожалуйста.
Он взял ее за подбородок, и она увидела слезы в его глазах.
— Я не хотел, чтобы ты страдала. Но со мной нелегко. Я совершаю много
ошибок, я не слишком внимателен. Но я исправлюсь, поверь мне.
— Хотелось бы.
— Тогда поверь мне. Я раскаиваюсь. О Господи, как я раскаиваюсь.
С таким выражением лица нельзя лгать. Нет, это невозможно.
— Поверь мне и отныне всегда верь мне.
Она молчала. Желание верить боролось с сомнениями и колебаниями. Но его
слезы растопили ее сердце. Болезненный нарыв недоверия и горя в ее душе
прорвался, она разрыдалась.
— Я не хочу умирать, — рыдала она. — Я не это имела в виду.
— Конечно, нет. Ты будешь жить. Милая моя Хенни.
Он целовал ей волосы, их слезы смешались, они прижались друг к другу, и его
губы нашли ее губы. Ее обволакивало тепло его тела; в нем растаяли ее страх,
ярость, чувство уязвленного самолюбия, и им на смену пришло спасительное
облегчение.
— Ты чудесная, храбрая.
— Не знаю.
— Да. Да. Чудесная и храбрая.
Они долго стояли, прижавшись друг к другу, потом Хенни улыбнулась и
привычным жестом откинула прядь волос у него со лба.
— Я позабочусь о тебе, Хенни. И я поговорю с дядей Дэвидом, пусть даже
ему и хочется убить меня.
Теперь она могла смеяться.
— Да он вовсе этого не хочет.
— Я позабочусь о тебе. Не бойся ничего. Я здесь с тобой. Я всегда буду
с тобой.
Да, да, забыть обо всем, ни о чем не спрашивать, начать с начала.
— Я не понимаю этой внезапной спешки, — сказала, нахмурившись,
Анжелика. — И почему твой отец идет в этом вопросе на поводу у Дэна.
— Папа рад за меня.
— Все это какая-то загадка. Ни с того ни с сего твой отец начал его
нахваливать. Он такой образованный, он ученый. Какое это имеет значение?
Это потому, что папа знает, какой несчастной я себя чувствовала, —
подумала Хенни. — А может, он догадывается и об истинной причине
спешки
.
— Подожди до весны, — вступила в разговор Флоренс. — За зиму
мы как следует все подготовим. Теперь, когда вы обручены, можно не
торопиться.
— Флоренс, мы не хотим ждать.
— Тогда придется поспешить с приглашениями. Ах, Хенни, устроим все у
меня. Ты будешь спускаться по лестнице. Я украшу перила гирляндами из
аспарагуса...
— Спасибо тебе за предложение, но я бы не хотела пышной церемонии. И
пусть все состоится у нас дома.
— Но у Флоренс было бы так красиво, — возразила Анжелика. —
Тебе не следует отказываться.
— Папа будет счастлив, если мы устроим свадьбу здесь.
— Пожалуй, она права, — нехотя согласилась Флоренс. — Ты же
знаешь, он до сих пор переживает, что я выходила замуж не у нас дома.
Анжелика вздохнула.
Она не испытывает радости, — подумала
Хенни, — вот если бы я выходила замуж за того, кто ей нравится, она бы
чувствовала себя куда бодрее
. И, как ни странно, ею овладела жалость к
матери, которую постигло, как та сама считала, очередное разочарование.
— По крайней мере, позволь мне помочь с платьем, — сказала
Флоренс, исполненная энергии и добрых намерений. — Белый бархат? Нет,
не бархат, его так редко можно носить. Лучше парча или муаровый шелк. Тогда
ты сможешь после надевать его на званые обеды. Ты ведь такая практичная.
— Сомневаюсь, что мы будем ходить на званые обеды.
— Ну, не будешь же ты все время сидеть в четырех стенах, живя в Нью-
Йорке. Итак, пойдем по магазинам в понедельник. Начнем с Бродвея, с
Лорд
энд Тейлор
. Потом
МакКрири
. Мы с Уолтером решили дать тебе Чек, чтобы
было с чем начинать.
Хенни почти не слышала ее. Все было под контролем. О ней заботились.
Правда, однажды ночью она проснулась в холодном поту от кошмара: она
поднималась по крутой лестнице с ребенком на руках — он был таким тяжелым —
подходила к комнате Дэна и звонила в дверь; она звонила и звонила, но никто
не открывал ей, и она с ужасом понимала, что он на ней не женится.
Проснувшись, она потянулась к кольцу, дешевенькому бриллиантовому кольцу,
принадлежавшему матери Дэна. Она любила вертеть его на пальце, видя в нем
доказательство и обещание. Затем положила руку на живот, где уже зрела новая
жизнь, которая зародилась благодаря Дэну и которая соединила их.
Чувство невероятного облегчения нахлынуло на нее. Оно было сродни чувству
благодарности, испытываемому утопающим, которому только что спасли жизнь.
Она долго лежала без сна, улыбаясь в темноте.
Мальчик, которому дали имя Фредерик в честь отца Дэна и которого сразу же
стали называть Фредди, родился, как сообщил семье дядя Дэвид, исключительно
большим и сильным для семимесячного ребенка. И роды, к счастью, прошли на
удивление легко.
Вся семья пришла в больницу — родители Хенни, Флоренс и Уолтер с маленьким
Полом.
— Мы послали коляску тебе домой, — сказала Флоренс. — Темно-
голубая английская коляска, в такой не стыдно лежать и наследному принцу.
Хенни с Дэном уже купили довольно приличную плетеную коляску с верхом — она
рекламировалась в каталоге
Сирз
и стоила всего тринадцать долларов. Что ж,
они просто вернут ее, нельзя обижать Флоренс.
— Теперь ты не будешь больше ходить со мной в парк, — сказал Пол.
— Конечно, буду. Почему же нет?
— Потому что теперь у тебя есть он, и меня ты больше не будешь любить.
Все засмеялись, кроме Хенни, которая, взяв Пола за руку, серьезно сказала:
— Я буду любить вас обоих. Ты будешь помогать мне воспитывать Фредди,
учить его, потому что ты старше. И Фредди тебя полюбит. Вы всю жизнь будете
любить друг друга.
— Его ты будешь любить больше, — возразил Пол, — потому что
он твой.
Какой же Пол умный мальчик! Он умеет понять и принять вещи такими, какие
они есть. Благословенный ребенок
, — подумала Хенни и ничего не
ответила, но продолжала держать его руку в своей до самого его ухода.
Она осталась с Дэном и младенцем, лежавшим в колыбельке рядом с кроватью.
Дэн встал на колени, так что его лицо оказалось вровень с лицом Хенни. Он
принес ей розы и матерчатую кошку.
— Ты и ребенок, — произнес он дрожащим голосом. — Я вас
недостоин.
Она погладила его по волосам.
— Не говори так. Это неправда.
— Да... за эти последние месяцы, когда мы жили вместе, я сумел в полной
мере оценить, какая у тебя прекрасная душа. Мне стыдно за многие свои
поступки. Ты не представляешь, как я...
Тронутая до глубины души, она прошептала:
— Я не хочу этого слушать. Мы вместе, а остальное не важно.
Он выпрямился.
— Ну хорошо. Ты знаешь, что я только что сделал? Купил билеты на
концерт. Будут исполнять новую вещь Дебюсси
Послеполуденный отдых фавна
.
Говорят, это что-то изумительное. Мы пообедаем и устроим себе праздник,
когда ты поправишься.
— Поправлюсь? Да я прекрасно себя чувствую, лучше и быть не может.
После ухода Дэна она осталась одна с ребенком. Маленький комочек под белым
одеяльцем. Он спал, лежа на животе, была видна одна щечка и редкие волосики
на голой головке. Одна ручка высунулась из-под одеяла; крошечные пальчики
пытались ухватить гладкую простыню. Во сне он чмокал губами и, наклонившись,
Хенни увидела, как подрагивают белые веки. Она подумала, что ему, возможно,
снится кормление. Несколько минут Хенни, опершись на локоть, созерцала это
чудо, которое она произвела на свет.
Солнечные лучи светили теперь прямо в окно, наполняя комнату дремотным
теплом. Хенни снова откинулась на подушку.
Казалось невероятным, что всего несколько часов назад этот маленький
человечек жил в ее теле. И тут же она посмеялась над собственным изумлением;
наверняка, каждая женщина, родив ребенка, испытывает то же самое. Никакого
чуда здесь нет.
Во всяком случае он здесь со мной, мы семья, у нас есть будущее. И я наконец
нашла самое себя.
ГЛАВА 3
Последний день года, последний день века. Везде царит атмосфера
предшествующего празднику радостного предвкушения, смешанного с сожалением,
какое испытываешь, расставаясь с насиженным местом.
Хенни оглядывает свою семью. Последние часы девятнадцатого века мы провели
вместе, скажем мы много лет спустя и вспомним этот вечер с элегической
грустью. На секунду она представляет, какой станет через много лет — старая
женщина сидит в большом кресле, может, кресле-качалке, ноги скрещены, руки,
в пятнах от старости, сложены на животе — но сразу пытается выбросить из
головы эту воображаемую картину.
Весь вечер она испытывала чудесное чувство благополучия. В доме все в
порядке. Всего хватает, хотя и не с избытком. Только серебряный чайный
сервиз, один из тех, которые бабушке удалось спрятать в лесу во время
Гражданской войны, здесь неуместен. Замысловатые, филигранной работы,
ч
...Закладка в соц.сетях
