Жанр: Любовные романы
Золотая чаша
...твенные цветы. Но я стараюсь. Правда. Потерпи, Хенни.
Альфи съездил с Вернерами в горы и, вернувшись, без конца развлекал семью за
столом рассказами о прогулках на каноэ и пикниках, на которых готовили
пойманную им форель.
— Это называется простая жизнь с комфортом. Жаль, что ты не поехала,
Хенни. Отдохнула бы на славу.
Альфи умел наслаждаться роскошью и не упускал ни одной возможности в этом
плане.
— Я во всяком случае не понимаю, почему она не захотела, — сказала
мама. Она подавала десерт и сейчас со злостью воткнула ложку в
пудинг. — Такая невыносимая жара, а она все лето болтается в этом своем
благотворительном центре. Никто, кроме Хенни, не стал бы торчать в городе,
если есть возможность уехать. Благотворительность — вещь хорошая, но не надо
делать из себя мученицу.
Альфи тут же сменил тон.
— О, ма, там было не так уж и здорово. Да и не все любят горы.
Милый Альфи! Когда-то Он так досаждал ей, а теперь подрос и неожиданно
превратился в союзника. К глазам у нее подступили слезы. Она пришла в ужас,
представив, что сейчас они покатятся по щекам, одна жалкая слезинка за
другой, и ей придется выбежать из комнаты, а потом отвечать на вопросы.
Вопросы...
Счастливая семья за обедом. Эта сцена могла бы стать сюжетом для миленькой
литографии, которую потом можно было бы вставить в рамку и повесить в
гостиной. Отец в темном деловом костюме, мать, хозяйничающая за столом,
жизнерадостный сын-школьник и дочь-девица на выданье.
О, если бы они знали! Хенни перебирала в уме различные планы и варианты.
Может, отец предложит Дэну работу, оплачиваемую лучше, чем преподавание?
Нет, Дэн не согласится. Ему нравится быть учителем. Да и отцу нечего ему
предложить. Если в конторе, в которой отец с партнером боролись за выживание
в мире бизнеса, когда-либо и откроется вакансия, она достанется Альфи.
В голове мелькали различные картины: белое свадебное платье, музыка,
благословения, надежность. Самое главное — надежность.
Пролетели летние месяцы, и снова пришла осень. Она купила и прочла
Алую
букву
. Господи, какая жестокость! Правда, в романе описаны события
двухсотлетней давности.
А так ли уж все изменилось?
Она теперь редко заходила к дяде Дэвиду. Если же такое случалось, он никогда
не заговаривал о Дэне, и это заставляло ее спрашивать себя, что ему известно
и что он подозревает. Может, и вообще ничего.
В благотворительном центре мисс Демерест с выражением любопытства и зависти
на лице вставляла иногда в разговор замечания вроде
вы и ваш молодой
человек
. Должно быть, видела ее и Дэна, когда они гуляли в этом районе.
Даже в таком огромном городе, как Нью-Йорк, рано или поздно попадешься на
глаза кому-нибудь из знакомых.
Ей до боли хотелось поделиться с кем-нибудь своей тайной, и она совсем уж
было решила пригласить Ольгу на чашку кофе и все рассказать ей. Но однажды
их разговор принял оборот, который сделал признание невозможным.
— В России у нас ничего не было, — сказала Ольга. — У нас и
сейчас ничего нет. Но пока мой муж рядом со мной, я все могу вынести.
— А вы долго встречались, прежде чем пожениться?
— Мы выросли в одной деревне, но почти не общались друг с другом... И
вдруг в один прекрасный день это случилось... ты знаешь, как это бывает...
мы решили пожениться.
Хенни почувствовала себя как человек, который тянется к интересующему его
предмету, не решаясь сразу взять его в руки. Она осторожно спросила:
— Но вы наверняка любили... вы познали любовь до того как пожениться.
Ольга посмотрела на нее.
— Познали любовь? Уж не хочешь ли ты сказать, что мы были близки? Нет,
он бы никогда не позволил этого до свадьбы. Не такой он человек.
Хенни вспыхнула.
— Я не это имела в виду, — быстро проговорила она. — Вовсе
нет.
Значит, она оставалась одна со своей тайной.
— Последнее время Дэниел Рот что-то нечасто к нам заглядывает, — заметила как-то Анжелика.
Теперь, когда они встречались в другом месте, Дэн не бывал в ее доме
неделями.
Хенни ответила не сразу, и мать спросила:
— Он что, перестал ухаживать за тобой?
— Ухаживать! Но это же смешно. Он мой друг. Не все сводится к
ухаживанию
, как ты это называешь.
— Мужчина либо стремится к чему-то постоянному, либо нет. Все очень
просто. И если он утратил к тебе интерес, я тебе прямо скажу, мы с отцом
будем только рады. Конечно, нам жаль тебя, но ты это переживешь и
почувствуешь себя счастливее, чем раньше.
Хенни холодно проговорила:
— По-моему, вы собирались уходить в десять. Вы опаздываете, сейчас уже
десять минут одиннадцатого.
Мужчина либо стремится к чему-то постоянному, либо нет.
В кухне пела Эйлин. Теперь, когда хозяйки не было дома, она могла распевать
во весь голос. Хенни пошла к себе в комнату и закрыла дверь, чтобы не
слышать сильного жизнерадостного голоса.
Когда она почувствовала, что он начал отдаляться от нее? Она не могла точно
ответить на этот вопрос. Охлаждение подкрадывается незаметно, как незаметно
меняет направление легкий ночной ветерок.
В глазах смотревших на него женщин читалось обещание, он отвечал им такими
же взглядами. Конечно, это еще ни к чему не вело, но каждый раз, когда это
случалось, она чувствовала себя отвергнутой, а позднее, размышляя об этом,
понимала, что собственная ревность ее унижает. Одно она знала твердо: она
никогда не покажет ему, что заметила его флирт, что страдает из-за этого,
дабы не уподобиться одной из женщин-собственниц с их постоянной нелепой
подозрительностью.
Как-то они поехали на побережье на пикник по случаю окончания учебного года.
Собралась группа учителей с женами и детьми. Погода выдалась чудесная.
Правда, для купанья день был холодноват, зато как нельзя лучше подходил для
прогулки по песчаному берегу. Хенни хорошо запомнила этот день...
Мы идем к молу. Как-то само собой получилось, что все разбились на пары и
идут друг за другом. Я оказалась в паре с мистером Марстоном, преподавателем
латыни. Дэн впереди с его дочерью, Люси Марстон. Это девушка моего возраста,
шумливая, как мой брат Альфи. Неужели она думает, что ее заливистый смех так
уж соблазнителен?
Мистер Марстон рассказывает мне о своей недавно умершей жене, о том, какая
это большая ответственность совмещать обязанности отца и матери. Мне жаль
его, но он порядком надоел мне с этим его рассказом о своих заботах, хотя я
и вставляю время от времени сочувственные замечания. Мое внимание приковано
к Дэну и девушке. В конце концов не могу же я отвернуться, чтобы не видеть
их. Ветер относит их голоса, и я не знаю, о чем они разговаривают. До меня
доносится только ее хихиканье. По оживленной жестикуляции Дэна я понимаю,
что он в прекрасном настроении.
Она спотыкается, он протягивает ей руку, и дальше они идут под руку. Ничего,
думаю я, когда мы дойдем до мола и повернем назад, я как-нибудь сумею
оказаться с ним рядом. Но и у мола они не отходят друг от друга, а,
развернувшись, отправляются в обратный путь все так же рука об руку. В ее
каштановых волосах проблескивают золотые пряди. Чудесные волосы. У нее
кукольное личико с курносым носом, хорошенькое, но глупое. Она ни на минуту
не закрывает рта. Дэн говорит, что ему нравятся спокойные женщины, он не
выносит болтушек.
Время перекусить. Кое-кто усаживается на прихваченные из дому одеяла. Я сижу
на камнях рядом с Дэном. Люси Марстон расхаживает вокруг с тарелкой в руке,
ища глазами место, где бы сесть.
— Иди сюда. Здесь есть место, — зовет Дэн.
Он подвигается, освобождая ей место рядом с собой. Я даже не могу понять,
пригласил ли он ее по собственной инициативе, или она повела себя так, что
ему не оставалось ничего другого. Но одно ясно — какая-то искра промелькнула
между ними. И почему бы ей не найти свободного мужчину?
Я пытаюсь смотреть на девушку глазами Дэна, они у него, кстати, сейчас такие
яркие, что белки кажутся голубыми. Я молча изучаю ее, пока они болтают друг
с другом так, будто меня и вовсе нет. Она полна молодой энергии, чего обо
мне уж никак не скажешь. Вот она поднимает руки над головой и потягивается,
изгибая спину так, как если бы была в постели; в ее теле заключено обещание
и приглашение. Если даже я это чувствую, то уж Дэн тем более. Я пытаюсь
угадать его мысли — наверное, он думает о ней в постели — и меня охватывает
чудовищная злая ревность; кажется, я могла бы ударить ее кулаком в лицо...
Стал ли тот день началом отчуждения? Хенни не осмеливалась думать об этом.
Время от времени Дэн упоминал в разговоре эту девушку. Смерть матери явилась
для них тяжелым ударом. Однажды вернувшись домой, Люси с отцом нашли ее в
гостиной мертвую. Она никогда не болела. Ужасно. Мистер Марстон стал другим
человеком. Слава Богу, Люси такая жизнерадостная по натуре, ему повезло, что
у него такая дочь — настоящее утешение.
Но Дэн говорил и о разных других женщинах — новая помощница в библиотеке,
рыжеволосая сестра в благотворительном центре. Так что в действительности
это была видимо лишь игра. Игра с обменом взглядами, с комплиментами, с
видимостью восхищения. Об этой игре и говорил дядя Дэвид, приняв ее не за
то, чем она была на самом деле.
Да, — убеждала себя Хенни, находясь в оптимистическом
настроении, — такой уж он есть. Но все это не важно, хотя и причиняет
мне страдания. Придется мне с этим смириться. Не надо слишком туго
затягивать узду, и он всегда будет возвращаться ко мне
.
А между тем подходил к концу второй год их знакомства.
В последнее перед Днем благодарения воскресенье после обеда они пошли в
Центральный парк. День был туманным, воздух, которому в это время года
положено быть прохладным и бодрящим, был теплым и каким-то застоявшимся, и
это вызывало ощущение подавленности.
По аллеям парка прогуливались люди. Ребятишки норовили разворошить листья,
сложенные кучками вдоль дорожек. Несколько человек наблюдали, как какой-то
старик кормит голубей; он с необыкновенным тщанием, словно фермер,
засевающий поле, доставал из сумки пригоршни зерен и разбрасывал их вокруг.
— Не городской у него вид, — заметил Дэн. — Посмотри на его
румяные щеки.
— Это тот же старик, за которым всегда наблюдает Пол, когда я вожу его
в парк.
Внезапно ей на память пришли строки из поэмы Стивенсона, выученной еще в
школе:
А у меня взгляд не безмятежный
, — подумала она.
Они молча шли по дорожке. Но вот Дэн заговорил о погоде. Он сказал, что день
изумительный и такой теплый, что можно не надевать пальто, но зато в январе
природа возьмет свое, и наверняка будут сильные снегопады.
— Да, наверное, — ответила она.
Стайка воробьев вылетела из травы при их приближении.
— Странно, их вот никто не кормит. Наверное потому, что они такие
неказистые, — заметил Дэн. — Я называю их бедняками. Господь
создал их слишком много.
Ты и в Бога-то не веришь, — подумала она, ничего не ответив. — К
чему все это? Эти разговоры о воробьях, когда нам следует поговорить о нас
самих. Будь откровенен, покончи с этим, скажи: ты мне надоела, я передумал
.
Дэн пристально смотрел на нее. Они остановились в середине дорожки.
— В чем дело, Хенни? — в голосе звучала забота, но в нем
проскользнули и нотки нетерпения. — У тебя несчастный вид. Что тебя
тревожит?
Это было так унизительно, словно она стояла голой. Любому прохожему
наверняка было видно, как она страдает. Как будто он не знал. Она с трудом
разлепила пересохшие губы.
— Плохое настроение, ничего больше.
— Да, ты человек настроений. Но я тебя прощаю, — мягко проговорил
он.
Прощаешь меня? За что? — крикнула она без слов. — Как ты смеешь
прощать меня? Господи, Дэн, неужели ты не понимаешь? Я должна знать, что
меня ждет
.
Они пошли дальше по аллее. Когда молчание становилось слишком тягостным, они
обменивались ничего не значащими замечаниями о том, что попадалось им на
глаза: два красивых колли, темно-бордовое ландо, в котором сидели три
девочки в одинаковых белых шляпках с перьями. Выйдя на Пятую авеню, они
влились в оживленный людской поток: праздношатающиеся гуляки, элегантные
пары, направляющиеся в
Плазу
выпить чаю, излучающие довольство семьи,
вышедшие подышать свежим воздухом после обеда. Они сели в омнибус, идущий в
деловую часть города.
— Да, чуть не забыл тебя предупредить, — заговорил Дэн. — Из
Чикаго приезжают родственники моей матери. Они остановятся в гостинице,
поскольку пригласить их к себе я не могу, но мне, естественно, придется
поводить их по городу. Они в Нью-Йорке впервые. Так что на следующей неделе
я буду очень занят.
— Да, конечно, — быстро ответила Хенни. Они сошли на конечной
остановке.
— Не нужно провожать меня, — сказала Хенни. — Нет, в самом
деле, я же знаю, у тебя много дел.
— Не пойдешь ко мне? — довольно равнодушно спросил Дэн.
— Нет, сестра придет к чаю. У Уолтера одно из его воскресных совещаний.
Он не настаивал.
— По правде говоря, у меня действительно есть дела. Надо проверить кучу
тетрадей. — Он улыбнулся. — Ну же, Хенни, приободрись. Конец света
еще не наступил.
Поворачивает нож в ране.
— А я и не грущу, мне хорошо, не беспокойся обо мне, — она пошла
прочь.
Я не оглянусь проверить, смотрит ли он мне вслед. Я не сделаю этого. Но я
его потеряла
.
На самом деле она вовсе не ждала сегодня Флоренс, поэтому увидев стоявший у
кромки тротуара знакомый экипаж, запряженный серыми в яблоках лошадьми,
очень удивилась. Она вошла в дом с неохотой, надеясь, что Флоренс приехала
не одна, и в разговоре не будут затрагиваться ее личные дела. Но никого
кроме Флоренс и Анжелики в гостиной не было. Они сидели за столом с
неизменным чайным подносом. Наверное, без таких вот чаепитий жизнь в Нью-
Йорке просто остановилась бы — за чаем дамы обменивались важнейшими
сплетнями, за чаем устраивались партии для сыновей и дочерей, достигших
брачного возраста.
— Где папа? — спросила Хенни.
— Прилег, как всегда по воскресеньям. Боже, какая ты бледная!
Она машинально ответила:
— На улице похолодало, поднялся ветер.
— Похолодало! — удивилась Анжелика. — А Флоренс только что
жаловалась на невыносимую жару. Где ты была, Хенни?
— Гуляла в парке.
Пока она садилась, мать и сестра обменялись быстрыми взглядами.
— Попробуй торт, — Флоренс протянула ей тарелку. — Его
испекла моя новая повариха. Она ирландка, но готовит превосходно. Вообще-то
ирландцы, как известно, не блещут кулинарными талантами. Хотела бы я иметь
повара-француза. У родителей Уолтера повар-француз, это чудо!
Какой-то конгресс наций, — подумала Хенни. — Французский повар,
ирландские горничные, немецкие гувернантки. Не хватает только английского
дворецкого, но это уже Вернерам не по карману... И чего я раздражаюсь из-за
этих в общем-то безобидных слабостей Флоренс? Да потому, что я сама
травмирована и хочу на ком-то отыграться
.
Разговор, прервавшийся с приходом Хенни, возобновился.
— Вся мебель в стиле Людовика XVI. На половине женщин — диадемы. Ты
представить не можешь, что это было за зрелище. Я рассказывала маме об обеде
у Броклхерста, — объяснила Флоренс Хенни. — Совсем другой мир, не
еврейский, конечно. Я была польщена, что меня пригласили, хотя я нисколько
не обманываюсь — тут были замешаны деловые интересы. А сколько стоит
квартира — одному Богу известно. Двадцать комнат на Пятой авеню. Я знаю, что
кузен Уолтера платит за свою семикомнатную на Пятой авеню сотню в месяц, так
что эта стоит должно быть... — голос Флоренс замер на восхищенной
ноте. — Совсем недалеко от Хармони-клуба.
— Я никогда не была в Хармони-клубе, — с завистью заметила
Анжелика.
— Тебе бы там не понравилось. Я там бываю из-за родителей Уолтера. Там
все так по-немецки. В холле висит портрет Кайзера. И только в этом году
немецкий перестал быть официальным языком в клубе. Хотела бы я, чтобы он
перестал быть таковым и в доме родителей Уолтера. В конце концов они уже
сорок лет живут в Америке. Но все еще считают себя немцами. Каждое лето
обязательная поездка в Карлсбад или Мариенбад.
— Должно быть, утомительно столько путешествовать, — Анжелика
вздохнула. — Тем не менее, мне бы хотелось, чтобы твой отец мог...
— Чтобы я мог что? — спросил вошедший в комнату Генри.
— Попутешествовать, мой дорогой. Ты уже много лет не отдыхал по-
настоящему.
— Но я же все время зову вас поехать с нами этой зимой во
Флориду, — сказала Флоренс. — И ты бы с нами поехала,
Хенни. — Она повернулась на стуле и посмотрела на сестру. —
Послушай, я хочу, чтобы ты дала мне честное слово, что зимой с нами поедешь.
У Хенни взмокли ладони. Перед глазами словно вспыхивали огни, вызывая
головокружение и тошноту.
— Я постараюсь, — еле выдавила она.
Она чувствовала себя совсем больной. Живот сводило. У нее часто бывало такое
состояние в последние пару недель.
— Что значит постараешься? Какие у тебя могут быть дела? —
воскликнула Флоренс и, так как Хенни не ответила, добавила: — Или у тебя
есть дела?
Этим вопросом она словно дала сигнал.
— Давайте не будем ходить вокруг да около, — вступила в разговор
Анжелика. — Ты встречаешься с этим Ротом и ни с кем больше уже слишком
долго.
Хенни опустила голову. В поле ее зрения оказались ноги: Флоренс в изящных
остроносых туфлях прижаты одна к другой; папины в старых поношенных — ему
давно пора купить новые — словно приросли к полу; мама притоптывает одной
ногой.
— Ну что ты молчишь, Хенни? Скажи что-нибудь.
Что я могу сказать? Да
только то, что я люблю его, готова умереть за него, а ему я больше не
нужна
.
— Хенни! У тебя такой вид, будто наступил конец света. В чем дело?
Как странно, он сказал то же самое — это еще не конец света
. — Подняв
голову, она вытянула руку.
— Я бы хотела чашку чаю. Я еще не пила чай.
Может, от чая у нее
успокоится живот
.
Они спланировали этот разговор. Он возник не случайно. Они ждали ее. Именно
для этого Флоренс и приехала в воскресенье. Они сидели вокруг нее
полукругом, и Хенни вспомнилась гравюра, на которой был изображен олень,
окруженный гончими. Понимая, что выхода нет, ненавидя их за то, что они с
ней делают, она тем не менее понимала, что они правы.
— Что вы от меня хотите? Что я должна сказать? — выкрикнула она,
нарушая чинную атмосферу комнаты.
— Мы всего лишь хотим знать, что происходит, — ответила
Анжелика. — Разве у нас нет на это права? Разве ты нам безразлична?
Смотри, чтобы тебя не стошнило на ковер
, — подумалось Хенни.
— Мама имеет в виду, — спокойно добавила Флоренс, — достигли
ли вы какого-то взаимопонимания.
Это было невыносимо, сегодня все было невыносимо. Хенни бросила умоляющий
взгляд на отца — пусть он прекратит все это, пусть избавит ее от этого
допроса, но он сидел с опущенной головой и чистил трубку. Он не собирается
помогать ей, и впервые она не почувствовала к нему жалости.
— Мы знаем, — продолжала мама, — что ты встречаешься с ним
чаще, чем говоришь. И не думай обмануть нас своими отрицаниями. Какое-то
время это тебе удавалось, и мы тебе верили, но теперь этому пришел конец,
Хенни. Пора нам обсудить все откровенно.
Ах, эта маленькая комната, где им было так хорошо, где они любили друг
друга.
— Обсуждать откровенно нечего. Абсолютно нечего, — ответила Хенни.
— Может, твоему отцу следует поговорить с ним и выяснить, что
скрывается за этим
нечего
.
Это был нечестный прием, это уже походило на травлю.
— Нет, не надо, — вскрикнула Хенни и еле слышно добавила: — Ему
нужны деньги. Он не может позволить...
Анжелика поставила чашку.
— Что? Он, значит, ищет богатую невесту?
— Мама, как ты можешь так говорить? Именно ты! Дэн равнодушен к
деньгам. Богатство ему не нужно, — слова душили ее.
— Но ты только что сказала, что ему нужны деньги. Значит, он к ним не
равнодушен. Не будь ребенком, — и прикоснувшись к руке дочери, Анжелика
добавила с необычайной мягкостью: — Хенни, дорогая, чтобы вести хозяйство,
нужны деньги. Даже прислуге, приходящей убирать квартиру один раз в неделю,
приходится платить полтора доллара. Он говорит, откуда он собирается взять
их?
— Он преподаватель. Зарплата у него маленькая.
— Люди живут и на такие зарплаты, — сказала Анжелика, противореча
самой себе.
Хенни молчала. В квартире наверху кто-то ходил, и от этого хрустальные
подвески на люстре тихонько звенели. Никакие другие звуки не нарушали
тишину, наступившую в комнате. Все ждали, что скажет Хенни.
— Я не могу сейчас разговаривать, — проговорила она
наконец. — Я неважно себя чувствую. Неужели вы не видите, как мне
плохо?
— Видим и видели раньше, поэтому и завели этот разговор, —
ответила Анжелика.
— Мне плохо потому, что я, кажется, простудилась, единственное, чего я
хочу — это остаться одной, — закричала Хенни так, что все отпрянули.
У нее мелькнула мысль, что до сих пор не было случая, чтобы она кричала на
них. Ее голос стал внезапно ее оружием. Все встали. Флоренс подошла к
зеркалу надеть шляпку, которую украшала маленькая темно-синяя птичка,
сидевшая в вуалевом гнездышке.
Обращаясь к отражению Хенни в зеркале, она проговорила:
— Мы хотели как лучше, дорогая. Но я вижу, что сейчас не самый
подходящий момент для обсуждения чего бы то ни было. Может, в другой раз.
Хенни стояла у окна, наблюдая, как птичка, вуаль, соболиная муфта и
бархатные рукава уезжают в экипаже. Она почувствовала на плече руку отца.
— Могу я поговорить с тобой, Хенни? Всего пару минут, потом пойдешь
ляжешь.
Анжелика понесла поднос с чайной посудой на кухню — у Эйлин сегодня был
выходной.
— Не сейчас, папа.
Он бы мог прийти ей на помощь. Впрочем, может, он слишком устал. Он всегда
был усталым. Отец быстро заговорил:
— Я не хочу, чтобы кто-нибудь обидел тебя, Хенни, только и всего. Я
знаю, твоя мать и сестра беспокоятся о вещах, которые тебе безразличны, но и
за тебя они тоже беспокоятся. Тебе не нравится способ, каким они проявляют
свою заботу, но они любят тебя. Ты и сама это знаешь, правда?
Она кивнула. Его спокойный тон и теплое прикосновение руки заставили ее
прослезиться. На этот раз слезы покатились по щекам. Схватив руку отца, она
прижалась к ней щекой.
— Все не так, Хенни.
— Что?
— Я не знаю этого молодого человека.
— Он тебе не нравится?
— Повторяю, я не знаю его. И я предоставил тебе слишком большую
свободу. Мне не следовало этого делать. Не знаю, почему так получилось.
Зато я знаю. Ты понимал, что я нуждаюсь в любви и не хотел ничего портить.
Да, я знаю
.
— Не беспокойся обо мне, папа. Со мной все будет в порядке.
Позже в своей комнате, когда прошел приступ тошноты, она уселась за стол и
принялась за письмо. Слова сами ложились на бумагу.
Дорогой Дэн, я знаю, что надоела тебе. Я не буду ни о чем умолять,
требовать объяснений. Любой человек волен любить и волен разлюбить. Только
скажи мне об этом честно
.
Она обмакнула перо в чернила. Перо оставляло на бумаге ряды аккуратных
кружочков и петелек. Как странно, что это причудливое переплетение тоненьких
линий означает разрыв с любимым человеком. Каким образом получается, что
другое человеческое существо становится как бы частью тебя самого и,
расставаясь с ним, ты чувствуешь себя так, словно тебя разрезают надвое.
Я не буду устраивать сцен
, написала она.
Он вскроет это письмо, приняв его из рук почтальона, а может, оно будет
ждать его в ящике, когда он вернется домой. Тогда он сядет за стоящий у окна
стол, который наверняка будет усыпан крошками от рогалика, съеденного им на
завтрак, вскроет и прочтет его, чувствуя..
...Закладка в соц.сетях
