Жанр: Любовные романы
Пылающий Эдем
...трижку, любовную связь с легкомысленной женщиной, а в данной ситуации
забросают камнями. Ведь так?
— Тебя это волнует?
— Да нет, я волнуюсь не за себя, за Марджори. Ты не любишь ее.
— Да и она от меня не в восторге, — тихо ответил Патрик.
— Да, ты прав. Думаю, это не ее вина. Таковы ее нравственные устои,
воспитание, сформированные взгляды — все заложено с детства.
— Но ты был воспитан по-другому?
— Мне трудно судить. Ведь ты — единственный представитель своей расы,
кого я знаю так хорошо.
— По крайней мере, ты искренен.
— Стараюсь. Правда лучше, даже если она причиняет боль. Это моя точка
зрения. Но я — трус: я содрогаюсь от ужаса, когда представляю страдания
Марджори.
— Послушай, — мягко сказал Патрик. — Совсем не обязательно
тебе сегодня строить планы на будущее.
Поезжай домой и постарайся выспаться. Утром поработай. Не спеша обдумай, и,
в конце концов, все утрясется, и ты найдешь приемлемое решение.
Фрэнсис молчал, он лишь взглянул на Патрика.
— Ты думаешь, я говорю банальные вещи? Да, наверное. Прости меня. Я не
знаю, что говорят в таких случаях. Лучшего я ничего не могу придумать.
Фрэнсис взял Патрика за руку:
— Хочешь верь — хочешь нет, но я рад, что ты все знаешь. Было бы ужасно
хранить все это в себе. Никому я не доверяю так, как тебе, — Фрэнсис
встал. — Теперь я еду домой.
Марджори сидела в спальне; у ног ее были разбросаны журналы. Она ревела:
веки ее опухли от слез. Она была так некрасива в этот момент! Ему стало
стыдно, что он в первую очередь обратил внимание на ее внешность, даже не
подумав о ней самой.
— Где ты был весь день? — спросила она.
— Ты ведь знаешь, я был на параде.
— Весь день?
— Я встретил знакомых. Мы пообедали, выпили, — он заметил, что она
так и не переоделась с утра и была все в том же платье. — А что делала
ты?
— Сидела и думала, почему же ты не спросил меня, что было вчера в
городе.
— Не понимаю.
— Ты знал, что я ездила к доктору.
— Ну и почему что-то должно произойти?
— Ох, — сказала она с напускным спокойствием, — смею сказать,
что да, это произошло. Доктор сказал, что я беременна. Только и всего!
Фрэнсис похолодел:
— Ради всего святого, почему же ты не сказала мне об этом вчера?!
— А почему ты меня не спросил об этом? Ты все говорил и говорил о
всякой всячине, о своих жеребцах и ни слова... — она всхлипнула.
— Ты уже знала об этом вчера вечером и утром...
— Да, и поэтому я была, как ты изволил выразиться, злой, раздраженной.
Я не злилась. Я была обижена. О Боже, мы так долго ждали, а ты даже не
поинтересовался, что сказал доктор!
Он опустился на колени подле стула, на котором она сидела, обнял ее:
— Марджори, Марджори, ты прекрасно знаешь, что мне не все равно! Но ты
так часто бывала у доктора прежде, что я подумал, что это — обычный визит,
откуда же мне знать! Прости меня!
А сам думал: Кэт!
— Я никак не могу поверить в это. Мне все кажется, что вот-вот я
проснусь, и все это окажется сном! Я так боюсь этого! Так бывает со всеми,
но со мной это впервые!
— Я верю, что так оно и есть. Прекрасно! Изумительно!
— Ты кого больше хочешь, мальчика или девочку? Он так давно мечтал о
сыне! Но ответил достаточно лаконично:
— Мне все равно. Лишь бы все было хорошо!
— Конечно, тебе больше хочется сына. Это глупо, наверное, но мне почему-
то кажется, что у нас будет мальчик, — она болтала, находясь в
состоянии умиротворенности и крайнего возбуждения. — Как мы назовем
его? Мне совсем не нравится имя Джуниор. Если девочка, лучше, думаю, назвать
Мейган. Или Энн — в честь моей любимой бабушки...
Сердце его было полно сострадания не только к Марджори, но и этому
маленькому существу в ее утробе. Он так хотел и так любил этого малыша, еще
не появившегося на свет!
Ох, Кэт, что же мне делать?
Они спустились вниз и поужинали. Затем Марджори захотела прогуляться к морю.
Она была в состоянии крайнего возбуждения. Он не видел ее такой со дня их
свадьбы. Конечно, не гормоны, а простое человеческое счастье привели ее в
такой восторг. Конечно, это ненадолго. Возбуждение кратковременно. Ну а
простая человеческая радость? Нет, тоже ненадолго. Ведь Марджори, в отличие
от Кэт, не столь жизнерадостна...
Он не спал. Марджори, немножко всплакнув от счастья, крепко спала. Ее
классически правильное, античное лицо было спокойно во сне. Как же он любил
ее или думал, что любит! Вернуться бы назад, в прошлое, и все изменить,
переиначить! Или уйти вперед! Но нет, теперь уже нельзя, он связан по рукам
и ногам. Слишком поздно. Поздно.
Всю ночь ему снились маленькие существа, стучащие, трепещущие, пробивающие
себе дорогу в жизнь! И так всегда, вечно, пока земля стоит под небесами!
Маленькие счастливые несмышленыши! Их единственная забота — расти, цвести,
любить. И да не коснутся их жизней страдания и печали, муки и горечь потерь,
угрызения совести! Всю ночь они стучали, трепетали, прыгали.
— Любимый мой, — сказала Кэт, — ты же хотел ребенка.
— Да, хотел.
— Ты думаешь о том, что это мог бы быть наш ребенок...
— Да, да.
— Но у меня не будет детей, Фрэнсис. Никогда.
— Мне так жаль. Нас. Всех.
— И нет ни чуточки благодарности.
Он лежал на диване в ее спальне. Голову он положил на колени Кэт.
— Я не знаю. У меня такое чувство, будто мне что-то одной рукой дают, а
другой — отбирают.
— Мы не позволим ничего у нас отнять! Мы попробуем сохранить все.
— Но как?
— Я всегда буду здесь. Мы можем встречаться.
— Что, потихоньку, украдкой, днем? Это не то, что я хочу для тебя и
чего ты заслуживаешь.
— Но лучше, чем ничего, дорогой!
В комнатке между увлажнителем и моделью корабля, сидел его отец и умолял
его:
Не говори матери, сынок. Ты же знаешь, ни за что на свете я не причиню
ей боль
.
Но у него-то все было по-другому. Не надо было стыдиться связи с грязной,
неряшливой шлюшкой, не надо было прятаться и скрывать все это. У него есть
любимая! И пусть об этом знает весь мир!
— Да, теперь я понял.
— Понял? Что?
— Нет пути назад, если уж я сделал свой выбор. Я понял это еще тогда,
когда мы завтракали в отеле Кейда. Но я хотел уберечь, пощадить тебя.
— И уберечь Марджори?
— Да, и Марджори тоже. Бог свидетель, я не настолько великодушен. Но я
всегда стараюсь быть искренним, порядочным. Ненавижу лгать, изворачиваться.
— И я тоже. Хотя иногда приходится.
— Патрик сказал мне, что не надо пытаться предугадать будущее, решить
все наскоком. Не торопись, сказал он, и все само собой утрясется. Но он не
знал ничего о ребенке.
— И все равно он прав. Тебе и не надо все за всех решать. Мы никого не
обидим. Нельзя никого обидеть, если ты любишь и любим.
Она опустилась на колени и поцеловала его в лоб. Он обнял ее. Вот оно, его
спасение, его отрада. Здесь в этом доме его любовь! Он отошел, отогрелся
душой, и его охватили мир и спокойствие.
Глава 13
За час до рассвета море фосфоресцировало. Пирога накренилась, фонарь в руке
Билла задрожал, Клэренс вытянул невод и положил его на дно лодки.
— Неплохо для любителя. Богатый улов мальков! Кое-что мы продадим, что-
то подарим твоим друзьям, а остальное — нам на ужин, — он взялся за
весла. — Тяжелая работенка, если этим зарабатывать себе на жизнь, но
совсем неплохое времяпрепровождение развлечения ради. А ты как думаешь,
сынок?
Клэренс и не ждал ответа от собеседника. Билла это устраивало, так как сам
он был молчун. Он очень привязался к старику, больше чем к кому бы то ни
было. Он устроился на корме и смотрел, как занимается заря за горизонтом и
парят над морем птицы.
— Эта лодка похожа на пироги, которые делали карибы острием лука.
Сделана из ствола камедного дерева. Они валили дерево во время новолуния,
думали это спасает от гниения. Волшебство, магия древних. Э... думаю, все мы
верим в какие-то чудеса, в волшебство. Правда?
Стало светло, выключили фонари. Цепочка маленьких лодок потянулась к берегу,
к Коувтауну. Ночные рыбаки возвращались домой. Все они проделали длинный
путь, огибая остров. Зубчатая линия верхушек деревьев становилась видимой,
по мере того как прояснялось небо. Светлело. Далеко на высокогорных
пастбищах пасся домашний скот. Крыши деревенских домов сверкали в лучах
солнца. Красивый дом с огромными воздушными клумбами и газонами возник будто
из небытия.
—
Крис-Крафт
, — сказал Клэренс, указывая на частное
владение. — Посмотри, как он красив. Потянет аж на пятьдесят тысяч
долларов!
Внизу на обрыве стоял дом с портиками и колоннами. Типичный дом
землевладельца Вест-Индии. Ставни были закрыты. Должно быть, его обитатели
спали.
—
Флориссант
, — сказал Клэренс. — Владение семьи Фрэнсисов.
Сзади него имение
Маргарита
. Раньше принадлежало Драйденсам. Один из них
женился на девушке из семьи Фрэнсисов. Я тогда был мальчишкой. Женился по
расчету, из-за богатства, состояния и прочего. Полковник Драйден был моим
командиром во время Первой мировой войны.
Билл встрепенулся. Такое интересное сообщение он услышал в первый раз.
— Вы были на войне! Вы никогда не рассказываете о войне.
— Не люблю вспоминать. Плохое время!
— Вы убили кого-нибудь?
— Никогда не задавай подобных вопросов! — серьезно ответил
Клэренс. — Если человек убил другого, то не по своей вине. И не надо
лишний раз ему напоминать об этом! Хотя я и не знаю, что значит убить
человека. Самому не довелось. Я служил в столовой.
— Ну а что плохого-то в этом? Клэренс вспоминал:
— Это было... вся война — это то, чем мы жили. Например, черный в
британской армии и мечтать не смел, что когда-нибудь станет офицером; выше
сержанта он подняться не мог. В Таранто — это в Италии, я служил там, —
нам не разрешали ходить в кинотеатры или офицерские столовые. Эти запреты —
вообще-то, это, конечно, все мелочи — сводят с ума. Некоторые не
выдерживали. В Таранто был бунт. Ужасно, когда люди теряют разум, так ведут
себя! — он перешел на шепот.
— Я не слышу вас, — с нетерпением сказал Билл.
— Я говорю, ужасно, когда люди поступают так безрассудно. Они совершают
жуткие поступки, и также поступают с ними. Я потерял там младшего брата.
— Умер?
— Да. Застрелен во время бунта. Я вернулся домой. Я работал на грузовом
корабле
Ориана
. Он привозил назад мятежников для исполнения приговора.
— И это был конец?
— Да нет. Конца нет и не будет. Каждый конец порождает начало. Так, в
1919 в Гондурасе и на Тринидаде было много мятежей и бунтов. После
демобилизации черные солдаты буйствовали: сжигали дома и владения белых,
магазины, учреждения. Билл был взволнован:
— А что было потом?
— Все восстания были подавлены. Да, так бывает всегда. Только насилие
ничего не решает. Все мечты и красивые разговоры — ничто, если все кончается
войной. Ты знаешь, — задумчиво сказал Клэренс, — об этом много
говорили, а британская Лейбористская партия поддержала предложение Дю Буа о
создании Африканского государства из бывших германских колоний; это мы
помогли Британии завоевать эти колонии. Репарация за вековое рабство, так он
сказал, отдавая нам нашу исконную землю, с которой были изгнаны наши предки.
А на Барбадосе даже планировали репатриировать негров Вест-Индии.
— Что такое репатриировать?
— Вернуть их на Родину. Но, — Клэренс с пафосом продолжал, —
к сожалению, все это закончилось ничем. Здесь мой дом, и здесь жили
шесть, — Клэренс считал, загибая пальцы, — семь или восемь
поколений моих предков. Если я не ошибаюсь, два столетия. Думаю, и твои
тоже. Тебе кто-нибудь рассказывал об этом?
— Нет, — ответил Билл. Глупый вопрос! Кто мог рассказать ему?
— Да, ты еще слишком мал, чтобы интересоваться подобными вещами. Ты
голоден? Дезире дала с собой бутерброды и пирог.
Билл заметил, что Клэренс больше не называет ее Диззи, Патрику это не
нравится. Клэренс развернул сверток:
— Кокосовый пирог. Твой любимый. Она очень любит тебя, Билл. Ты ведь
знаешь?
Билл кивнул, он почувствовал раздражение. Она никогда не любила его. Она
хорошо с ним обращалась, потому что этого хотел Патрик и с сиротой положено
быть добрым. Да, интересно сидеть молча и наблюдать со стороны за людьми,
оценивать их. Нехитрое это дело! — так размышлял Билл, поедая
бутерброд. Дезире на самом деле ленива. Она не слишком задумывается над
жизнью. Предел ее мечтаний — спокойная семейная жизнь, любить мужа и быть
любимой, ее дочки. Она тратит много денег на одежду и красивые безделушки
для дома. Патрик недоволен, но палец о палец не ударит, чтобы запретить ей
это. А может быть, и не может. Билл пожал плечами.
— Посмотри, — сказал Клэренс, — помнишь я говорил тебе об
имении
Маргарита
? Отсюда видна крыша дома. Очень интересный в
архитектурном плане дом, с ротондой. Всегда мечтал стать архитектором и если
бы не обстоятельства...
Маргарита
, — пробормотал он задумчиво. —
Они называли свои имения в честь жен или дочерей, когда дом давали в
приданое. Да, должно быть, красиво жили землевладельцы в те времена!
Множество слуг, подающих еду и напитки на серебряных подносах. Садовники
выращивали красивые цветы, черные любовницы в галунах... — он
усмехнулся. — Не дурно, не дурно. Но это длилось недолго. Опыт истории
показывает: ничто не вечно, ни Римская империя, ничто. Скажи, ты прочитал
то, что я тебе дал — отрывок об Уилберфорсе, положившему конец работорговле
в Британской империи?
— Нет, еще. Мы и в школе еще этого не проходили.
— Да, может быть, и не будете проходить. При нынешнем-то уровне образования! Прочитай это сам!
Старик был помешан на истории. Билл почувствовал нетерпение. Но он слишком
любил Клэренса и постарался не показать этого.
— Да, потом для латифундистов наступили тяжелые времена! Долги,
закладные, банкротства.
— Так им и надо! — перебил его Билл.
— Мой дед рассказывал, по всей округе стояли брошенные дома, окруженные
настоящими джунглями. Деревья росли даже на прогнивших крышах, —
внезапно Клэренс остановился. — Тебе, наверное, скучно слушать все это?
Билл усмехнулся.
— Даже если тебе только одиннадцать, это не значит, что ты еще слишком
мал, чтобы изучать свое прошлое.
— Почему? — Билл был не согласен.
— Потому что без истории нельзя построить лучшее будущее.
— Ну а вы его как-нибудь улучшили? Клэренс строго посмотрел на него:
— Да, улучшил. Послушай меня, мой мальчик. Мой дед работал на сахарной
плантации и получал всего лишь пять фунтов в год. Он жил там и арендовал
дом, хибару. И в любую минуту хозяин мог вышвырнуть его.
Ты спрашиваешь меня, а сейчас лучше? Да, я верю, что движение трудящихся
сыграло положительную роль в истории, хотя может быть не всегда такую как
хотелось бы. Кто его знает! — он налег на весла с такой силой, что они
заскрипели. — Я слишком стар. Будущее в руках таких людей, как Николас
Мибейн и твой отец. Они еще дальше продвинут нас в нашем развитии. Я рад,
что твой отец ушел из школы. Он способен на большее.
Что-то заклокотало в груди Билла. Он сорвался. Грубый тон. Грубые слова:
— Он не мой отец! Почему вы всегда называете его моим отцом?
— Нет, он — твой отец. Он заботится о тебе больше, чем кто-либо когда
бы то ни было. Иногда ты поражаешь меня, Билл. Ты настолько критически
подходишь ко всем и ко всему, бываешь столь угрюм и циничен! Но надо
заметить, что ты умен не по годам — и уж ты бы мог научиться разбираться в
людях! — Клэренс опустил весла, положил руку на колено Билла. —
Мне обидно и больно слышать твои слова —
он не мой отец
!
— Хорошо, я виноват, — сказал Билл.
— Так почему же ты поступаешь так?
— Посмотрите на него, а потом на меня.
— Так ты о цвете кожи? Это тебя беспокоит? Почему? Ты что думаешь, ты —
чистый африканец? Или я? Только в какой-то степени. Пойми, только годы,
время так разделило, развело в разные стороны черных и цветных. У цветных —
хорошая работа, деньги, право голоса. А ты знаешь, как они объединились? Да,
первые-то были черные. Они много, адски много работали, так что смогли
покупать крошечные земельные наделы. Потом получили право голоса. И цветные
тоже захотели избираться в парламент. И... — Клэренс засмеялся,
откинувшись назад. Лодка по течению приближалась к берегу. — А негры
просто не стали платить налоги — они все прекрасно поняли. И потеряли право
голоса. Так, значит, платить налоги в обмен на их голоса будут эти
светлокожие умники! Здорово! Правда? — закричал Клэренс, у него было
озорное выражение лица.
Похоже, Билла все это развеселило:
— Уловки, мошенничество. Всегда так было. Обман вместо борьбы за свои
права. Он и мистер Мибейн постоянно околачиваются у мистера Лютера в его
чудесном доме!
Элевтера означает свободу
, он повторяет это каждый раз,
когда мы едем туда. Свобода от кого? Во всяком случае не для людей нашего
класса! Вы думаете, мы когда-нибудь будем жить так, как они? Он угощает нас
холодным, ледяным напитком и куском торта. И считает, что он такой щедрый!
— Кто? Фрэнсис Лютер? Да, парень, ты, похоже, высмеиваешь одного из
самых честных и порядочных людей острова.
— Я слышал, однажды вы сказали, что не доверяете ему.
— Я совсем не это имел в виду. Я довольно осмотрителен в своих
суждениях. Дайте ему возможность доказать, что он действительно думает то,
что говорит — вот что я имел в виду. А он и доказал это: он построил дома,
открыл бесплатную амбулаторию с медсестрой. Раз в месяц туда приезжает врач
и ведет прием. Никто этого не сделал, а он сделал! Очень достойный
человек, — решительно повторил Клэренс.
Билл хмыкнул, вспомнив что-то:
— Он путается с Кэт Тэрбокс в городе.
— Что? Что это за разговоры? Где ты это слышал?
— Я слышал, как Дезире разговаривала с Пат... с отцом на кухне. Он
сказал, что это неправда, а она утверждала, что люди видели его в ее доме.
— Эти люди сведут с ума кого угодно! Ох, уж эти люди! Единственно на
что они способны, так это — распространять слухи и грязные сплетни. Но
Дезире меня удивляет! А ты не повторяй это! Понял?
— Ладно, не буду. — Клэренс был вне себя от гнева, этого нельзя
было не заметить. — Ну хорошо, не буду. Но, дядя Клэренс, все что вы
говорили насчет медсестры у Фрэнсиса и прочего — правильно, но все же...
— Что все же?
— Все это ерунда, мелочь! Это то же, что и бросать в порту монетки, за
которыми ныряют детишки. Они считают этих белых туристов такими добрыми —
ведь они бросают деньги! На днях в городе, на улице, меня остановили мужчина
и женщина, американцы, насколько я понял по их выговору. Они дали мне
конфеты. Я швырнул их на землю и сказал им все, что я думаю по этому поводу.
— Билл, Билл, ты поступил плохо! Не надо было делать этого. Эти люди не
хотели обидеть тебя, наоборот, у них были добрые намерения. Ты что, не
понимаешь?
Его лицо было печально. Борозды морщин доходили до самых висков, откуда
свисали пряди белых волос, подобно хлопковым волокнам. Как он стар! —
подумал Билл, слишком стар!
— Нет, я не понимаю тебя, Билл. Не могу вспомнить, каким я был в твоем
возрасте. Но не думаю, что таким, как ты. Нет, не был! Ты очень умный,
смышленый мальчик. Гораздо умнее, чем я был в твоем возрасте. Но учиться ты
не хочешь. Иногда, — хитро продолжал Клэренс, — я вижу, как ты
сидишь с учебниками, смотришь — и ничего не видишь. О чем ты думаешь, Билл?
— Я думаю о том, что вы, взрослые, ничего не делаете! Сидите и говорите
о комитетах, выборах, о будущей независимости. О том, что трудно сводить
концы с концами и что обувь такая дорогая. Но в магазине у Да Куньи продают
французское вино и бриллианты, а стоят они больше, чем твой дом! Разговоры,
болтовня!
— Ну и что ты предлагаешь?
— Выйти на улицы! Стрелять! Пусть сгорят дотла их дома! Отбирать,
отнимать то, что нужно нам! Вот и все.
— Это ни к чему не приведет. Это просто дикость! Надо цивилизованно
действовать, через правительство, профсоюзы. Ты еще ребенок. Подойди ко мне.
Давай закончим с рыбой и пойдем домой!
На берегу уже собралась небольшая группа людей, поджидающих ловцов рыбы.
Шумел импровизированный рынок, вовсю шла бойкая торговля и обмен.
Самодельные метлы, шляпы, корзины, выпечка, цветастые передники и прочее
лежали на столиках и перевернутых ящиках. Билл положил сеть со сверкающей
чешуей рыбой в коробку, Клэренс в это время привязывал к причалу лодку.
— Лучше не говори никому, сынок, о том, что хочешь поджигать
дома, — предупредил он Билла, который стоял и смотрел на Клэренса,
суетившегося с веревкой.
Недотепа. Недотепа. Вот так и профурычил свою жизнь! Он почувствовал
необъяснимую нежность к Клэренсу. Ему хотелось подойти и погладить его по
плечу. Но он не сделал этого: гнев и злоба вытеснили все остальные чувства
из его души.
Наступил день, когда Тереза Лютер приехала на Сен-Фелис. Ти Френсис долго
сопротивлялась в ней, но Тереза Лютер в конце концов уступила.
— Да, как можно отказываться? — возмущался Ричард. — Он так
давно приглашал нас приехать, и теперь, когда появится наш первый внук...
— Я несу ответственность, — начала было она.
— Глупости! Твои дочери достаточно взрослые. Они и присмотрят за
Маргарет. И неплохо справятся с этим. Да и отдохнут без тебя пару
недель, — мягко сказал он.
Неудачи и превратности судьбы несколько смягчили его, хотя и подорвали силы.
Но это даже придает ему некоторое благородство, — подумала она.
— Посмотри, — сказал Ричард, — я достал этот старый альбом.
Вот ты.
Да, на фотографии была она, серьезная, бледная, темноволосая. Здесь — вся их
семья на лужайке Элевтеры. Отец держит трость с золотым набалдашником.
Джулия в платье с оборками стоит вместе с Ти у лестницы Драммонд-Холла.
— А эта фотография снята, наверное, за год до нашей женитьбы, не больше, — заметил Ричард.
— Да, наверное.
Он сказал добродушно:
— Фрэнсис будет так рад! Представляю выражение его лица, когда ты
войдешь в дом!
— И когда войдешь ты.
Альбом лежал на подоконнике. Воспоминания о прошедшем, пожелтевшие
фотографии.
— Плохо, что вы такие унылые и хмурые. А ведь это — ваш первый день в
Париже, сказал тогда Анатоль Да Кунья.
Ты — сильная девушка, гораздо выносливее, чем ты думаешь, так Марсель учила ее искусству выживания.
Странно, все эти годы я не вспоминала о ней. Впрочем, ничего странного в
этом нет: я отгоняла любое воспоминание. Ты сделаешь все, что предначертано
тебе судьбой, говорила Марсель.
Да, так оно и было. Женитьба без любви, взрывоопасная, как ящик с динамитом
в чулане... Если надо, преодолеть, пережить можно все. Теперь судьба зовет
меня! На сей раз я должна вернуться. Никаких отговорок!
— Так ты поедешь? — спросил Ричард. — Отдавать распоряжения?
— Да, я поеду, — ответила Тереза Лютер.
Все было почти таким же, как и прежде. Городской рынок, рядом собор, стойка
для безалкогольных напитков и темные серо-зеленые тамаринды. Хриплые
радиоприемники, больше машин, больше сирен, реклама боевика в окнах магазина
— вот и все изменения.
А дом изменился. Было пристроено новое крыло с комнатами для гостей, детская
для новорожденного. Марджори обставила дом в аристократическом стиле. Совсем
как она в молодости. Да, он совер
...Закладка в соц.сетях
