Жанр: Любовные романы
Пылающий Эдем
...йдешь вместе
с ребенком, если я не поступлю так, как хотела ты. Тогда все было в порядке,
да! А сейчас в тебе говорит твое оскорбленное самолюбие и ничего больше.
Что скажут люди?
Ладно, не волнуйся. Я поступлю по-рыцарски. Я никому
ничего не скажу.
— Ты ублюдок!
— Если тебе это доставляет удовольствие, продолжай это говорить.
— Ох, пошел к черту! — закричала она, прижав ко рту кулак и
готовясь заплакать.
Он знал, что она стыдится плакать в его присутствии, и потому отвернулась.
— Ох, пошел к черту! — услышал он опять ее голос.
Хлопнула дверь, и послышалась дробь ее высоких каблуков по лестнице.
Спустя несколько дней он встал рано утром и взглянул в зеркало на свое
измученное лицо, осунувшееся в суматохе последних дней и бессонницы. И
словно ища совет у этого лица, он заговорил с ним:
— Да, лучше быть честным и даже пройти через эти муки. Развод ужасен
сам по себе. Это разрыв, разлом. Разрушение. Когда женишься, ты уверен, что
это навсегда. Но что я мог знать? Ничего. И она тоже. Какие-то флюиды. Это и
иллюзии. И странно, что все это превратилось в ненависть. Злость. И она
больше злится, чем я. Женская гордость. И ей нужен кто-то более подходящий.
Кто-то с Уолл-стрит. Кто-то не столь... не столь что?... не такой как я...
Не столь пылкий, что ли. Она в каком-то смысле богаче, чем такие люди, как
Кэт и я. Мы ищем друг у друга душу, мы хотим получить друг от друга все. Что
же делать, такие уж мы уродились.
На краю террасы он когда-то устроил большую кормушку для канареек,
наполненную сахаром. Она предназначалась для Мейган как забава. Но ее
внимания хватало очень ненадолго, не больше чем на полминуты. Когда он
спустился на террасу, они стояли там. Марджори показывала пальцем на
вьющихся птиц, а Мейган безучастно смотрела в другую сторону. Ему
показалось, что Марджори ведет себя как гостья, как посторонняя.
Услышав его шаги она обернулась. Вокруг глаз ее были темные круга, и он
почувствовал внезапный приступ жалости.
— Ну? — произнесла она, и этот звук был чист и холоден, как
кусочек льда.
Он снова предпринял попытку примирения:
— Надеюсь, ты чувствуешь себя лучше. Все прошло.
— Как будто тебе не все равно, как я себя чувствую!
— Хочешь верь, хочешь нет, но не все равно.
— Если мне что-то и отвратительно в людях, то это ханжество!
— Сколько бы недостатков ты во мне не отыскала, я не думаю, что
ханжество — один из них.
Она прикусила губу. На нижней губе у ней был кровоподтек.
— Марджори, уж если мы собрались сделать это, то не лучше ли вести себя
прилично и спокойно?
— Прилично и спокойно! Полагаю, следующим определением будет
цивилизованно
...
Цивилизованный развод
.
— Почему бы нет? Ты хочешь уехать. Почему же не уехать с миром?
— С миром! И с другой женщиной, стремящейся въехать сюда, пока еще не
остыла моя постель.
Мейган смотрела на них широко раскрытыми глазами. И он спросил себя, могло
ли что-нибудь из происходящего произвести впечатление на рассудок, скрытый
за этими апатичными голубыми глазами. И он заговорил тихо и спокойно:
— Если у тебя есть какие-то... сомнения в отношении себя, то я хотел бы
тебе кое-что сказать. Марджори, ты очень привлекательная и желанная женщина.
Я не знаю никого, кто был бы более привлекателен. Ты очень красивая женщина.
Люди оглядываются на тебя...
— Чертовски много от этого толку!
Она закрыла лицо руками. Потом прошла в дальний конец террасы и села спиной
к нему. В своей горделивой сдержанности она молчаливо боролась с собой. Он
знал эти моменты: достаточно часто видел их. Опечаленный, он отвернулся,
рассматривая сверкающую утреннюю росу на кустах.
Немного погодя, услышав скрип кресла, он поднял голову.
— Ладно, Фрэнсис. Давай прекратим все это, — сказала она
быстро. — Я поеду в Мексику или еще куда-нибудь, куда подскажут
адвокаты и где это делается просто и быстро. Я не хочу каких-либо
затруднений.
И с некоторой горечью добавила:
— Уверена, ты очень обрадовался, услышав это.
— Нет, Марджори, я вовсе не рад этому...
— Тебе придется побыть с Мейган, пока все не закончится.
Он кивнул: к горлу подступил такой большой комок, что он просто не мог
говорить. Вместо этого он поднял Мейган на руки и стал тереться щекой о ее
волосы.
— Папочка, — сказала она и попыталась освободиться от него.
Он опустил ее на землю.
— Извини меня, Фрэнсис, я наговорила всяких вещей, но я не хотела тебя
обидеть. Ну, про щелочь. И о том, что ты подарил мне Мейган...
— Конечно, я знал, что ты говорила это без желания обидеть. Люди во зле говорят всякое. Я тоже.
— Нет, ты так не делаешь никогда. Я не припоминаю, чтобы ты когда-
нибудь сказал мне что-то действительно скверное.
Впервые после того, как начался этот кризис, она посмотрела ему прямо в
лицо. Он был тронут.
— Я рад, что ты запомнишь меня таким.
За оградой послышалось ржание лошадей, выведенных на луг. Чей-то ребенок,
вероятно один из озборнских мальчишек, зашумел, встречая утро веселыми
криками.
— Знаешь, Фрэнсис, я должна тебе сказать со всей откровенностью. Здесь
было не так уж плохо.
Это была одна из характерных черт Марджори: несмотря на свою спесь, она
обычно умела оставаться справедливой и по здравому размышлению могла
смягчать и злость, и горделивость. Эту ее черту он про себя называл
пробуждением после причуды. И еще, так как она была реалисткой, она знала,
когда следует атаковать, а когда отступать. И теперь он сказал:
— Я хочу, чтобы ты была счастлива, Марджори. Я на самом деле этого
хочу.
Она сжала кулаки:
— Как же я ненавижу проигрывать! Я спрашиваю себя, могло ли все быть
по-другому. Ты даже не можешь себе представить, как я ненавижу проигрывать!
Ненавижу!
Ее горячность не удивила его:
— Я это знаю. Ты не терпишь, когда все идет не самым лучшим образом.
Если бы ты могла терпеть, тебе было бы легче. Я лишь надеюсь, что ты
найдешь...
Он говорил это тихо и мягко.
— Ты полагаешь, я найду кого-нибудь, кто меня полюбит? Так я тебе кое-
что скажу. Я не думаю, что все женщины действительно хотят быть любимыми, во
всяком случае, не в том смысле, какой имеешь в виду ты. Оставаясь одна, я
никогда не бываю несчастной. О, ты думаешь о моих визитах, вечеринках и тому
подобном, но это не то, о чем я говорю. Я говорю о своем внутреннем я.
Вероятно, мне вообще никто не нужен. Вот почему я не смогла дать тебе то,
что ты хотел.
Возможно, это была правда, но, может быть, всего лишь горечь обиды. Если то
была горечь, а он надеялся на это, то ее разочарование должно было пройти.
Он положил руку ей на плечо:
— Я говорил тебе, что всегда буду заботиться о тебе. Об этом не нужно
беспокоиться.
— Я никогда в этом и не сомневалась, Фрэнсис. Но вот что я считаю...
Прошлой ночью я много думала... Может быть, мне зарыться бизнесом с
антиквариатом или найти какую-то работу в этой области. И тогда я смогу
делать то, что мне хочется, и жить там, где захочу.
— У тебя это хорошо получится.
— Да, подальше от сумасшедшей толпы. В окружении прекрасных вещей,
собранных от самого потопа. Я, конечно, совсем не гожусь для политики или
социального благоустройства, ты прекрасно это знаешь.
Она издала короткий смешок, и это выглядело так, будто она смеется над самой
собой. А ребенок пытался есть траву.
— Нет, нет, не надо! — закричала Марджори, вырывая траву из рук
девочки.
Девчушка заплакала в голос, и мать взяла ее на руки, стала утешать, сгибаясь
под ее тяжестью.
И наблюдая эту картину, Фрэнсис понял, что он связан через ребенка с матерью
и всегда будет с ней связан прочными узами, которые невозможно разорвать.
— Мы оба не хотели, чтобы все так обернулось, правда? И это не наша вина. Помни это, Марджори.
Она кивнула, соглашаясь.
— Я возьму Мейган на пляж.
— А я буду в офисе, если понадоблюсь. И они разошлись в разные стороны.
Глава 28
Фрэнсис и Кэт должны были сочетаться браком в старой церкви в Хэвенли Рест,
строгом сооружении на скале, у подножья которой плескалось море, а позади
был лес. В середине того дня Фрэнсис и Ти проехали вместе через весь остров.
Они почти не переставали разговаривать с тех пор, как она приехала двумя
днями раньше. Они говорили 6 Кэт, о Маргарет, о Марджори и Мейган, о
политике и фермерских делах. Они делали это так, как не делали с тех пор,
когда он еще мальчишкой приходил из школы домой, в маленькую желтую гостиную
наверху, где она обычно поджидала его, чтобы услышать о том, как он провел
день.
И вдруг между ними воцарилось молчание. Слишком уж много эмоций грозило
вырваться наружу. Даже этот чудесный обряд бракосочетания почти причинял
боль. Как часто бывает, радость ходит рядом с печалью.
Накануне он посадил Мейган на самолет, чтобы отправить ее к Марджори в Нью-
Йорк. Слава Богу, расставание не было болезненным для ребенка, иначе он вряд
ли смог бы это выдержать. Она просто ушла от него, поглощенная сосанием
леденца на палочке, и даже не обернулась. О, он увидит ее снова, конечно,
увидит, но это будет выглядеть уже по-другому. Все прошлое закончилось, было
аккуратно упаковано, снабжено адресом и отослано прочь. Завершение фазы.
Мать коснулась его руки:
— Ты думаешь о Мейган.
— Да.
— Ей будет лучше с Марджори. Хорошая школа, жилье со специальными
удобствами для нее...
— Но как же ты! Ты говоришь это мне, а ведь сама больше никогда...
Он остановился. Это был тот самый вопрос, который задавать ей было
бесполезно. Но к его удивлению на это раз она ответила.
— Нет Правил, которые годились бы для всех. Каждый из нас — продукт
того, что было до него.
Он с любопытством взглянул на нее, но ее лицо было повернуто в сторону, и
его взгляд лишь скользнул по ее черным волосам и остановился на серебристой
зелени сахарного тростника вдоль дороги.
— Можно знать, что надо делать, и быть не в состоянии сделать
это, — заговорила она очень тихим голосом, так, что ему пришлось
напрячь слух. — Но ты не должен думать обо мне как о некой болезненной
мученице. Мне на самом деле живется очень хорошо...
— Разумеется, я знаю об этом, — перебил он ее. — Я знаю, как
ты живешь. И все же, позволь сказать это тебе, какой бы близкой ты не была
со мной, со всеми нами, я всегда чувствовал, ощущал, что какая-то часть тебя
скрыта от меня. Все равно как закрытая дверь, занавес... Мне кажется, отец
чувствовал это тоже.
Она не ответила, но обернувшись, посмотрела на него невыразимо глубоким
взглядом и опустила глаза.
— Ну хорошо, я понимал... мы все это понимали... Вы были странной
парой. Никакие два человека не могли быть столь различны между собой, как
вы.
Она все еще не отвечала.
— Конечно, я понимаю, в ваше время развод был не таким простым делом. К
тому же у вас было четверо детей.
И снова она смотрела куда-то в сторону, а взгляд блуждал по зарослям
тростника, качающегося под ветром. Она заговорила голосом, который он еле
улавливал:
— Я никогда бы не разрушила его дом и семью. Потом он поймал еще одну
фразу:
— Я была обязана ему всем.
Но он был не уверен, что расслышал правильно, и не решался переспросить,
потому что она вдруг резко подняла голову и легким движением, выражающим
упрек, остановила его.
— Хватит с меня! Я приехала на свадьбу и хочу слышать только о ней.
— Ну что же, ты знаешь, что будет только сама церемония, и все. Все
равно ведь ты сразу после нее вернешься домой.
— Я приеду опять зимой. Обещаю.
— Я рад. Ты полюбишь Кэт, когда узнаешь ее поближе. И она тебя тоже
полюбит, — сказал он, желая сделать ей приятное. — У нее всего
лишь несколько кузин и кузенов. Они приедут сегодня. Будет и наш новый премьер-
министр. А также его теща, вдова нашего последнего премьера. Ты помнишь, я
рассказывал тебе о Патрике.
— Да, я помню.
— Мне его недостает.
Внезапно в его памяти возник момент той ночи, вспомнились огни фар,
пересекающие лужайку, и Патрик, что-то говорящий, нерешительный,
собирающийся что-то ему сказать и не сказавший... Что это могло быть? Он
заморгал, возвращаясь из прошлого в настоящее.
— Его ум, мышление... Ох, пожалуй, это звучит напыщенно или даже глупо,
я не знаю... его мышление, казалось, является отражением моего собственного.
Почти всегда. Это было почти зеркальное отражение. Поэтому мне было очень
легко говорить с ним.
— Могу себе представить. А что скажешь, у него была хорошая жизнь?
Странный вопрос, подумал Фрэнсис. Что значит хорошая жизнь?
— Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.
— Ах, ну вел ли он все время страшную борьбу, пришелся ли он здесь к
месту с его английским образованием, было ли у него достаточно денег...
— Он никогда не хотел слишком многого. Да, ему здесь было, я бы сказал,
неплохо. И он любил это место, на самом деле любил. Я думаю, у него здесь
было хорошее, здоровое детство, в простых условиях... И еще он ужасно любил
свою мать. Некоторые из здешних туземных женщин так добры и нежны. Они
великолепные матери. И он взял очень хорошую девушку в жены. Дезире
очаровательна. Ты сама увидишь.
На противоположной стороне острова недавно прошел дождь. Вода еще блестела
на листьях и старых камнях, когда они въехали в церковный двор. Кэт уже была
там. На ней были розовое платье и розовая шляпка на светлых волосах. Она
поцеловала Ти.
— Я так рада, что вы приехали. Я знаю, вам не легко было вновь увидеть
Сен-Фелис.
— Я хотела приехать, — засмеялась Ти. — Кроме того, я боюсь,
что никогда не смогу научиться говорить Фрэнсису:
нет
.
— Я тоже.
Обе женщины с минуту стояли, рассматривая друг друга, а потом, словно
убедившись в том, что их прежняя оценка была верной, повернулись к дверям.
Вместе с ними в церковь вошли Дезире с дочерьми и их женихами. За ними
последовали кузины Кэт. Дезире принесла с собой букет алых цветов и положила
его на алтарь. Если не считать этого букета, то больше никаких украшений в
церкви не было.
— Мы приехали рано, — сказала Кэт. — Отец Бейкер еще не
пришел. Я чувствую себя как Джульетта, убегающая вместе с Ромео в келью
монаха.
— Патрик и я были обвенчаны здесь вот таким же ветреным днем, как
сегодня, — заметила Дезире.
Кэт была потрясена:
— Я никогда не сделала бы этого, если бы знала! Я была абсолютно
уверена, что вы венчались в городе.
— Да будет вам. Посмотрите, какой красивый вид!
Через открытую дверь можно было видеть кусочек океана с быстро несущимися по
нему бурунами.
— Разве это не восхитительно? — воскликнула Лорен. —
Здесь
покоятся останки Пьера и Элевтера Франсуа, сыновей Элевтера и Анжелики
Франсуа, умерших и обретших рай...
... в год одна тысяча семьсот второй от Рождества Христова... Наши слезы
омоют вашу могилу
. Восхитительно!
Пришел отец Бейкер в туфлях на каучуковой подошве.
— Если покопаться в родословных достаточно глубоко, то окажется, что
практически в каждом жителе этого острова течет кровь либо Да Куньи, либо
Франсуа, а то и их обоих.
— Я хотела бы поставить здесь памятник Патрику, — сказала
Дезире. — Я не знаю, чья кровь в нем текла, тем не менее...
И голос ее затих.
Ти положила руку на плечо Дезире:
— Было бы очень хорошо сохранить здесь память о нем, — сказала она
ласково и тихо. — Вы поговорите об этом с отцом Бейкером и позвольте
мне внести свою лепту?
— Я не понимаю... — начала было Дезире.
— Ведь он был... мне рассказывали... необыкновенным человеком. Вот мне
и хотелось бы почтить этим его память. Пожалуйста, не отказывайтесь!
— Ну, тогда благодарю вас, — просто сказала Дезире.
Она улыбалась, но только ртом, а глаза ее были полны светлых слез, и к
удивлению Фрэнсиса в глазах его матери тоже стояли слезы.
— А вот мемориальная доска, поставленная Фрэнсисом, — сказал отец
Бейкер, подводя группу гостей к новой белой каменной плите у западной стены
храма. И он прочитал вслух четко выгравированную надпись:
В знак любви и памяти к моему отцу, Ричарду Лютеру...
На второй половине доски не было ничего.
— А это место для меня, когда придет мой день, — сказала Ти.
— На самом деле? — с недоумением спросила Кэт.
— Вы удивлены? Я не могу жить здесь. И все же хочу покоиться здесь
после смерти, среди своих близких.
Фрэнсис взглянул на мать, улавливая своим чувствительным ухом каждый нюанс
ее тона. Не могу жить здесь? Она сказала не могу, а не не хочу или мне не
нравится. И в тысячный раз он спросил себя, почему, зная ее так хорошо, он
не знал о ней очень многого и никогда этого не узнает.
Наступившую тишину нарушила Лорен. У нее был красивый голос, веселый и чуть
хрипловатый.
— Хватит надгробных камней! Мы собрались на свадьбу!
— Вы правы, — сказал отец Бейкер. — Давайте начнем.
И он раскрыл свою потрепанную черную книгу, готовясь начать церемонию.
— Дорогие мои, мы собрались здесь...
Старые, давно известные слова звучали музыкой в ушах Фрэнсиса, но голова его
была чересчур переполнена мыслями, чтобы понимать значение этих слов. Он как
бы прислушивался к себе. Он никогда не думал о себе как о религиозном
человеке, но сейчас, здесь, ему открылось, что нужно иметь в себе что-то
достаточно прочное, если хочешь выжить. Нужно верить, что делаешь все, что
можешь, на что способен, будь это разрыв брака, который никогда не должен
был заключаться, или начало другого брака, в который нужно было вступить давным-
давно, или забота о требующем ее ребенке (а разве не все дети так или иначе
нуждаются в заботе?), или борьба с преступными людьми. Если ты творишь
добро, твое дело восторжествует. Он должен в это верить. Вероятно, он, в
конце концов, тоже религиозен.
Потом все закончилось, он поцеловал свою жену, и все они вышли из церкви,
чтобы постоять и посмотреть на океан, словно им не хотелось разрушать
очарование этого дня своим расставанием.
— Как бы радовался за вас обоих сегодня наш Патрик! — воскликнула
Дезире. — Ведь он так любил вас.
— И мы его любили, — ответила ей Кэт. — Каждый любил, Кто
знал его. Я бы очень хотела, чтобы вы были с ним знакомы, — добавила
она, обращаясь к Ти.
— Я тоже, — сказала Ти.
Небольшая группа собравшихся на церемонию явно не решалась расставаться. И
вдруг Кэт вскрикнула:
— Сморите, смотрите! Вон там!
Все повернулись в направлении ее вытянутой руки. Из пальмовой рощи в
джунглях, поднимающихся на холм за церковью, выпорхнула с резким шумом
пестрая стая птиц и, сделав крутой разворот, столь же быстро исчезла.
— Попугаи, — сказал отец Бейкер. — Здесь достаточно пустынно
и безлюдно, поэтому они чувствуют себя в безопасности.
— Прелесть, прелесть! — в восторге повторяла Дезире. — Вы
знаете, я родилась на этом острове и прожила здесь всю жизнь, но никогда не
видела диких попугаев. А вы видели? — спросила она Ти.
— Да, однажды видела. Очень давно.
Ти подошла к самому краю скалы. И тут словно по взаимному согласию все
устремили на нее свои взоры. Грациозная и все еще достаточно молодая, она
стояла там и прикрыв от солнца глаза ладонью, смотрела на море. Стояла так,
в раздувающейся от ветра юбке, с высоко поднятой головой, сильная и гибкая
под напором ветра, и была похожа на фигуру, вырезанную на носу какого-то
древнего гордого корабля.
— Это, наверное, самое красивое место на земле, — сказала она
наконец. — Разве не об этом ты мне всегда говоришь, Фрэнсис?
— Но вы же покидаете его, — возразила Кэт.
И вновь Ти улыбнулась своей долгой печальной улыбкой.
— Да, да. Я должна, — сказала она и, взглянув на часы,
добавила. — Фактически уже через час.
Лорен и Фрэнклин предложили отвезти ее в аэропорт, чтобы Кэт и Фрэнсис могли
сразу же ехать домой.
— Будь счастлив, — сказала Ти, даря Фрэнсису прощальный
поцелуй. — На этот раз ты будешь счастлив. Я это поняла, как только
взглянула на нее.
Он хотел сказать ей еще так много. Сказать, как он хочет, чтобы Она тоже
была счастлива. Сказать, что возможно еще не все потеряно, и она еще сможет
найти себе друга... Но он сказал лишь одну фразу:
— Благослови тебя Бог и спасибо, что приехала, и желаю благополучно
вернуться домой.
Потом она подняла руку в прощальном приветствии и уехала.
Когда он сел за руль их машины, Кэт положила руку на его руку.
— Очень непростая женщина, твоя мама.
Он кивнул, слишком обуреваемый чувствами, чтобы говорить. Но потом сказал:
— Ты тоже весьма непростая, особенная женщина.
Они проехали через Коувтаун, где в разгаре был воскресный базар. Вдоль
тротуара стояли корзины с серебристой рыбой. Тут были и угри, и килька, и
кефаль. Отряд девушек-скаутов в коричневой форме английского образца
выстроился у входа в картинную галерею Да Кунья.
— Здесь мало что изменилось, — заметил Фрэнсис.
— Разве?
— О, ты знаешь, что я имел в виду, — сказал он и потянулся к ней,
чтобы поцеловать. — Да, конечно, все изменилось полчаса тому назад.
Они выехали на шоссе, ведущее к Элевтере.
— Домой, — сказал он.
Озборн уже ожидал их, чтобы поздравить.
— Я должен сказать вам, как я рад, как все мы рады, что вы
остаетесь! — восклицал он, крепко пожимая руку Фрэнсиса. За все эти
годы, прожитые вместе, он лишь во второй раз так раскрылся перед ним.
Фрэнсис и Кэт пересекли подъездную аллею, направляясь к веранде. Под ногами
заскрипел гравий.
— Ох, эти каблуки! — сказала она. Он посмотрел вниз:
— Дорогая моя, у тебя красивые ноги.
— Красивые ноги? И это все, чем ты способен восторгаться в день нашей свадьбы... Моими ногами?
— Остальное я оставлю на потом, — сказал он ей.
— Ой, смотри. Вон самолет, он только что взлетел! Ты думаешь, это
самолет Ти?
Самолет все еще был достаточно низко, и его иллюминаторы были различимы с
земли. Он подумал, что Ти, возможно, смотрит сейчас вниз и может увидеть
Дедушку на веранде и свою старую белую лошадь в стойле.
— Ты помнишь тот день, когда ты привезла меня сюда? — спросил он
внезапно.
— Я помню все. И ящериц, и коз, и тишину, твое лицо.
— Ты все еще говоришь стихами.
И они посмотрели друг на друга. Это был долгий, трепетный взгляд, потом она
отвернулась и произнесла что-то ординарное, чтобы снять волнение.
— Я па минутку отлучусь посмотреть на собак. Он не мог не рассмеяться.
— Не смейся! Им нелегко привыкать к новому месту. Они будут
волноваться.
— Ну хорошо, — сказал он. — Я приду туда через несколько
минут.
И он проследил, как она вошла в дом, скрывшись за дверью. Но сам он был
чересчур возбужден, чтобы оставаться в доме. Он словно родился заново. Он
был и Элевтером Франсуа, впервые стоявшем на этом месте. Он был и человеком
завтрашнего дня.
Боже мой! Это был великий день, когда можно было запрокинуть назад голову и
кричать ветру! Крикнуть туда, где волны бьются о скалы, рассыпаясь брызгами
восторга; крикнуть туда, где мрачная, как тяжкий сон, Морн Блю, поднимаясь
уступ за уступом, расстилает свои бесконечные оттенки зеленого; крикнуть
туда, где над живой землей бегут облака и где во все стороны, далеко-далеко,
на сколько хватает глаз, переливаясь, блестит в своем движении вода.
Закладка в соц.сетях
