Жанр: Любовные романы
Пылающий Эдем
...л.
— А тебя кто-нибудь просил? Что ты за мной увязался? Тогда иди и
помалкивай!
Ночь была тихая и теплая. Казалось, Коувтаун с его беспорядками где-то
далеко, совсем в другом мире. Билл споткнулся о камень, потревожив безмолвие
ночи. Вдоль дороги тянулся сетчатый забор, через который он мог различить
очертания дремлющего скота. В воздухе пахло ванилью и сеном. Билл
остановился, перевел дыхание; продолжил свой путь. За ним плелся Том. Билл
не знал, зачем он приехал сюда, почему он идет к Фрэнсису.
Еще один поворот — и перед ним раскинулась Элевтера. Справа от него на
небольшом возвышении стоял дом. Луна осветила на мгновение белые колонны.
Однажды он был здесь с Патриком и пил лимонад на этой террасе. Он вспомнил
хозяйку дома: она была одета в платье с кружевным воротником. Была очень
вежливая, но он возненавидел ее. Так он стоял и вспоминал.
Вдруг подул ветер, зашумело море,
заволновались
деревья. В свете луны он
видел, как вдалеке разбилась волна об утес. Красивее этого он не видел
ничего в своей жизни: море, ветер, благоухание и тишина! Красота, способная
причинить боль и разозлить. Ты зол на самого себя, что чувствуешь и
воспринимаешь эту красоту!...
И опять небо заволокли серебристые облака. Будет шторм, — подумал Билл.
В доме был погашен свет, только внизу светилось одно окно. Ублюдки, ложатся
спать! Он смотрел на это окно. Потом он медленно двинулся по тропе. Он не
знал, что его привело сюда и что он здесь хотел. Единственное желание его,
было — посмотреть. Он пробрался сквозь живую изгородь гибискуса, поближе к
дому.
Залаяла собака, за ней — другая. По их тявканью можно было догадаться, что
это — глупые, маленькие щенки.
— Тихо! — послышался мужской голос. Вокруг стояла такая тишина,
что ветер доносил любые звуки.
Билл ждал. В окне он увидел женский силуэт. Он не мог узнать, кто это —
слишком далеко. В каком-то длинном светлом одеянии, воздушная, подобная
белоснежному цветку... она была недосягаема для него. Красивая, ее холят и
лелеют... — Билл вспомнил драгоценности в бархатных коробочках в
магазине Да Куньи. Он чувствовал тонкий аромат ее духов. Чуткое восприятие и
образное мышление донесли запах керосина в зажженой лампе, стоящей на
клеенке в покосившейся хижине. А эта женщина... о чем она думает и что
чувствует? Любит ли она свое жилище?
Он еще долго стоял и смотрел, прислонившись к дереву, на это окошко. Женщина
уже ушла. Билл засунул руки в карманы, в одном из них — бычок сигареты,
остался после
нелегального
курения в гараже. А еще у него целый пакетик
спичек! Он вынимал их, бережно переворачивал в руке. У него появилась
странная, дикая мысль, он отгонял ее, но она снова и снова возвращалась. Его
охватило возбуждение, как тогда в Коувтауне, когда он бежал, сопровождаемый
воем сирен и звоном разбитого стекла. И опять ноги несли его куда-то;
сильное волнение, дикое, веселое, злое. А почему бы и нет? Почему? К черту
все! Почему бы и нет?! Он беззвучно смеялся. Ему было весело до глубины
души. Стараясь держаться подальше от дорожки, на которую падал свет из окна
спальной, он тихо подкрался к дому. Здесь — он не мог ошибиться — пахло
свежей краской. Внизу было приоткрыто окно, под ним прямо на траве валялись
тряпки, о которые вытирали руки маляры. Он подобрал и понюхал их. Да, запах
скипидара и краски.
Все так легко и просто! Великие, гениальные поступки до невероятности
просты! Швырнуть в окно тряпки, рядом с развевающимися шторами, чиркнуть
спичкой и... все дела!
Завороженный, напуганный Том внимательно следил за Биллом.
— Что ты делаешь, Билл? Для чего ты все это делаешь?
— Потому что я так хочу, дурак! И если ты, — угрожающе прошептал
Билл, — когда-нибудь пикнешь кому-нибудь об этом, я скажу, что мы
вместе решили сделать это. И ты будешь...
— Билл, Билл, положись на меня! За кого ты меня принимаешь! Клянусь,
что никогда...
Огонь побежал по шторе. Жаль, что нельзя остаться посмотреть! Они что есть
сил бежали к шоссе. Если пробежать три или четыре мили по побережью, там, у
перекрестка на Мурхед можно сесть на попутку. Если кто-нибудь и спросит,
достаточно правдоподобным будет объяснение, что они были в Мурхеде. И
никаких проблем! Последнее, что они слышали, когда добежали до шоссе — визг,
громкий лай собак.
— Маленькие никчемные существа, китайские мопсы, — сказал
Ричард. — Хоть бы они замолчали! — он остановился, ожидая, что
скажет Тереза.
— Думаю, что они скучают по Марджори, — ответила Ти.
У нее болела голова — она рано легла спать. Ричард предложил аспирин, она с
благодарностью приняла его, но аспирин не помог, не снял боль. Сильную,
невыносимую боль невозможно терпеть: она перестала понимать, где она, что с
ней.
От стыда она готова сквозь землю провалиться. Стыдно? Почему? Потому что она
родила его или потому что отказалась от него? Она не знала. Ей так жаль его
молодую гордость. Патрик Курсон. Но она страшно боится. Этот страх — ее
наказание, кара господня. Да, она и сейчас боится.
Когда-нибудь он снова войдет в твою жизнь, говорила Агнес. Мудрая и добрая.
Честная и сильная. Агнес, спасшая меня.
Проклятая, проклятая, как остров, который так любила она и ее отец. И любит
Фрэнсис. И, кажется, любит он!
Как решителен он был сегодня! Сильный и решительный, как ее отец. Уединение
этого острова, обилие солнца и света обостряют все чувства и ощущения.
Сильнее гнев, глубже печаль и скорбь, острее желание.
Удивительно, кажется, давно известно, что нельзя ничего забыть, стереть из
памяти. Пытаешься заглушить или вовсе избавиться от каких-то навязчивых
воспоминаний, но... все твои усилия тщетны. Невидимые клеточки, участки
мозга фиксируют, запоминают все независимо от твоей воли и желания. Давно
забытое всплывает в памяти, словно озарение...
Насилие? Изнасилование? И да, и нет. То счастливое лето. Солнце, ветер,
поэзия. Удивительное открытие: твои и его мысли совпадают. Какие наивные,
мудрые, дерзкие и смелые! И какие молодые!
Она взяла его руку. В полуденной тишине пролетел, сверкая золотистым
оперением попугай. Королевский изумрудно-голубой попугай.
Я тебя никогда не
забуду!
— сказала она что-то в этом роде. Она взяла его за руку, с
нежностью посмотрела на него.
Насилие, ты говоришь?
И это случилось, когда ей было пятнадцать лет. Она ничего не знала, но
интуитивно воспринимала все. И тогда она испытывала ранее не ведомые ей
чувства. И никогда больше не суждено ей было чувствовать то, что тогда, в те
дни!
Из ванной выходит Ричард. Спрашивает, как она себя чувствует.
— Лучше, — она обманывает его. На самом деле голова у нее
раскалывается, ее трясет: от озноба не спасает даже одеяло. Она поворачивает
голову на подушке, касаясь щекой распущенных волос. Афродита, говорил
Анатоль.
— Приятная комната. Очень мило, — замечает Ричард.
— Красно-белая, — отвечает она, так как Ричард ждет ее
реакции. — Веселенькая и очень живая.
Хорошо говорить о нейтральных, банальных вещах. Это помогает. Хороший способ
— погрузиться с головой в окружающий тебя повседневный быт. Это очень
помогает, отвлекает, снимает напряжение — сварить кофе или порезать хлеб,
когда кто-то из домашних умирает мучительной смертью.
— Не красно-белая, — уточнил Ричард. У него такой острый глаз и
тонкий вкус! — Неуловимые оттенки: малиновый и кремовый. Ты знаешь, это
китайские пионы.
Он подходит к телефону, трясет его. Никаких гудков.
— Похоже, не работает. Вот уже полчаса не могу никуда дозвониться.
Думаю, что это все из-за забастовки.
— Да, наверное.
— Хочу узнать, как там дела у Марджори. Наш первый внук! — в
голосе его слышалось изумление.
Теперь стал домоседом. В пожилом возрасте, недобро подумала она. Угомонился,
поумнел. С годами утратил страстный темперамент. Я никогда не понимала его.
А может быть, нечего было понимать и знать. Он всегда думал о чем-то своем,
постороннем, витал в облаках, о чем бы я с ним ни говорила. Его трогало
только искусство. А я и не старалась что-либо изменить. Наверное, это — моя
вина. А может быть, как раз это его и устраивало.
— Фрэнсис говорит, что доктор — очень опытный, получил образование в
Лондоне. Конечно, первый ребенок — самый тяжелый. Хотя у тебя все протекало
достаточно легко. Но ты ведь была так молода!
Прожили вместе всю жизнь как чужие, он, я и наши дети. Семейная пара двух
доброжелательных незнакомцев. Живут рядом, но каждый — сам по себе. Нет, я
долго пыталась построить прочный семейный союз. Я хотела этого. Мне было
нужно это. Только не получилось! Каждый день мы общаемся, обсуждаем что-то,
живем общими повседневными заботами, я по-своему счастлива, хотя между нами
барьер невысказанного, тихое умалчивание тайны, которую не знает он.
А что если сказать ему, кто я есть на самом деле?
Ты выкарабкаешься, говорила Марсель. Она учила ее жить, быть смелой и
хитрой, изворотливой. Это пригодилось. Но сейчас от нее требуется мужество
иного рода: не умение хитрить и изворачиваться, а смелость, решительность —
открыть правду.
Ричард, скажу я, Ричард, выслушай меня, я должна сказать тебе, что...
Он снимает туфли. Комната наполняется розовым светом. Если я скажу что-
нибудь, осыпятся лепестки пионов, а лампа разобьется вдребезги.
— У меня не выходит из головы выступление этого парня, — говорит
Ричард, снимая туфли. — Он — хороший оратор. Наверное, получил
прекрасное образование. Думаю, в Англии, судя по акценту. Он почти белый.
Такому, наверное, тяжелее, чем остальным.
Она думает, конечно, у него нос моего отца, так говорила Агнес? И он немного
похож на Фрэнсиса.
Что-то беспокоит ее. Может быть, она сходит с ума? Она ходит по краю
пропасти.
— Тебе не кажется, что в его лице что-то есть, характерное для нашей
семьи, моей семьи?
— О Боже, нет! Что за безумная мысль!
— А мне так показалось, — все равно, что играть в русскую рулетку.
Так сказать ему? Сейчас или подождать до утра? А может быть, не говорить
вообще?
— Тебе надо проверить зрение, — зевает Ричард. — Да что все
лают эти шавки?
— Наверное, в амбар залезла кошка.
Он зовет собак в дом, гладит, успокаивает их. Затем ложится спать.
— Ну и ветер! — жалуется Ричард. — Не знал, что здесь такой
сильный ветер.
— Это северо-восточный пассат. Я прикрою окна.
Она встает. В течение некоторого времени стоит и смотрит на север, на Биг
Диппер.
— Страшно, — думает она вслух.
— Что ты сказала? Страшно?
— Да. Когда ночь опускается на землю.
Она снова ложится. Судя по его дыханию, Ричард уснул. Ей жаль его. Каково
ему будет утром, если она преподнесет ему...? Ему и всем остальным. Знать бы
только, как поступить! Всему виной этот остров: невозможно даже спокойно
думать.
Печальный ветер. Стонут деревья. Она вспоминает те ночи. Жизнь леса:
кваканье, карканье, писк и визг. Душераздирающий вопль маленького зверька,
очевидно, схваченного хищником. Она помнит все. Только совсем стерлось в
памяти, как стонет ветер всю ночь на Морне.
Да, это будет бессонная ночь. Не стоит, да и бесполезно противостоять этому:
уснуть все равно не удастся. И утром, когда заиграют первые утренние блики
на потолке комнаты и запоют первые птицы, она так и не сомкнет глаз. Может
быть, она и решит, как ей поступить. Она молится за всех страждущих и
ищущих.
Может быть, в конце концов она и вздремнет немного. А что если она спит
сейчас, а не думает о своих многочисленных проблемах? Она насторожилась. Что-
то не так. Что происходит? Порывы ветра сопровождаются странным треском,
пощелкиванием, и как шаги по высокой траве, как папиросная бумага слегка
потрескивает в коробке. Может быть, это похрапывает Ричард? Но нет, он спит
тихо в своей кровати. Должно быть, надвигается буря. Она снова погружается в
свои беспорядочные воспоминания.
Немного погодя она слышит рокот прибоя. Странно, дом расположен достаточно
далеко от побережья. Она удивлена, но не очень. Она слишком устала. Она
снова возвращается к своим мыслям.
Но, сомнений нет! Она ощущает едкий запах дыма. Новый звук: шипенье, треск,
подобный тому, когда мясо жарится на сковородке. Она встает с кровати,
неуверенно стоит посреди комнаты, стараясь определить направление. Где-то
что-то горит. И вдруг она понимает все! В панике она бросается к двери
спальной, распахивает ее. Нестерпимая жара, подобная ослепляющему солнцу
отбрасывает ее назад в комнату. И холл, и лестница горят ярким пламенем.
Клубы дыма в ее легких. Неистовой силой она пытается захлопнуть дверь. Но не
побороть ей напора этого палящего горящего зноя. Она задыхается. Языки
пламени перекинулись в комнату. Они как солдаты, целая армия солдат,
бряцающая своим смертоносным оружием. Они цепляются за прозрачные шторы и
ковер, они
лижут
кружевные плечи ее рубашки, ее длинные черные волосы.
Мучительная боль в легких.
— Ричард! — кричит она.
Полусонный он ковыляет к окну, выбивает его и выталкивает ее. Жуткая
какофония звуков в ее ушах. Его крик, крик человека объятого сметающим все
на своем пути пламенем, и ее — она, скованная страхом, спасается, падает на
старые деревянные коробки под окном.
Глава 15
Частная клиника доктора Стрэнда находилась в предместье Коувтауна, за Домом
Правительства. Фрэнсис ждал здесь вот уже четырнадцать часов. Он нервно
мерил шагами коридор, пытаясь читать, немного вздремнул. Была полночь,
Фрэнсис стоял у окна и смотрел вниз на порт, на светящиеся огоньки
проезжавших машин.
Доктор подошел к Фрэнсису.
— Мы измеряем ее давление, мистер Лютер, — сообщил он. —
Давление держится. Она хорошо себя чувствует в данный момент.
Медикаментозное насыщение.
Фрэнсис кивнул. Не ошибся ли он в докторе? Стоит ли так полагаться на его
опыт? У него — хорошая репутация. У него — седые волосы, что почему-то
всегда внушает доверие.
— У нас еще есть время. Мы постараемся не прибегать к кесареву сечению.
Молодые мужья, ожидающие в приемном отделении — выигрышная тема для
различных шуток и карикатур. Окружающие считают подобные ситуации комичными.
Бог знает почему. На самом же деле муж терзается, его одолевают сомнения,
мучают многочисленные вопросы. Одни терзаются от страха за судьбу своих
любимых жен, другие молят о благополучном рождении своего первенца. Как
несправедливо все, неправильно, порочно...
— Очень хорошая пациентка, мужественная женщина! — говорил доктор
Стрэнд. — Она так хочет этого ребенка! Ни жалоб, ни стона. Достойная
женщина.
— Да, достойная. Даже очень.
А если бы это был ребенок Кэт? Его охватило чувство вины перед Марджори. Да,
он виноват, это — грех. Как беззащитен он перед судом своей совести.
Он не часто бывал у Кэт со времени беременности Марджори: раз десять, не
больше, если не считать их поездки на Барбадос. Они остановились в отеле.
Всю ночь ветер качал пальмы. Он подарил ей букетик гардений; они росли там
повсюду. Их сладкий, до боли знакомый аромат — они пахли мускусом — мешал
ему спать. Да все это напоминало ему отца. Да, да! Не говори матери, сынок.
Ты же знаешь, ни за что на свете я не причиню ей боль. И до конца остался
верен этому принципу: не обидел ее и не бросил детей. Но нельзя же ведь
сравнивать ту женщину с Кэт!
А что мы вообще знаем о себе и о других? — думал Фрэнсис. Я перестал
надеяться, что моя мать когда-нибудь приедет на Сен-Фелис. Из-за чего она
так долго не приезжала сюда, какие таинственные причины, а может быть, страх
удерживали ее вдали, на расстоянии от этого острова? Я так и не узнал. А
сама знала ли она истинную причину? Он метался, перескакивал мысленно с
одного на другое, Марджори, Кэт, его родители, еще не родившийся ребенок.
Господи, помилуй его! И пусть их связывают с сыном более близкие, лучшие
отношения, чем были у Фрэнсиса с отцом!
Он сидел, обхватив голову руками, ничего не замечая вокруг; к нему подошел
доктор, тронул его за плечо.
— Вам надо выпить. Если бы не беспорядок на улицах, я бы принес вам что-
нибудь.
Он насторожился.
— Что происходит? Вы что-нибудь слышали?
— Бунты, беспорядки, демонстрации — по всему острову. Большой марш
протеста против налогообложения в округе Принцессы Мэри. Кто-то стрелял в
полицейских, те открыли ответный огонь. Трое убитых, несколько человек
ранено. То же самое и на юге острова. Еще на прошлой неделе лорд Фрейм
предполагал, что так оно и будет. По-моему, с Бермудских островов сюда идет
крейсер с подразделением солдат. Они сумеют навести здесь порядок, если
успеют, — мрачно заключил доктор. — Почему бы вам не прилечь и не
отдохнуть немного? Я скоро вернусь.
Фрэнсис снова лег. Он страшно устал. Выносить такое нравственное напряжение
— нет сил! Лучше весь день проработать в поле! Да, неспокойная ночь — он
вспомнил рассказы о восстаниях — кровавая ночь, ночь мести! Нет, утешал он
себя, в двадцатом веке такого быть не может! Сама мысль об этом абсурдна.
Век Гитлера и Сталина...?
Его разбудили какие-то шелестящие звуки. В другом конце комнаты при свете
лампы Лионель читал газету. Он шевелил губами, внимательно просматривая
газету, как обычно делают люди, не привыкшие к чтению.
— Привет. Ты давно здесь? — спросил Фрэнсис.
— Да нет, всего несколько минут. Еле добрался. Кругом посты. Губернатор
ввел военное положение. Город наводнен бесчинствующими пьяными молодчиками,
напуганными торговцами, землевладельцами, которые хотят пересидеть в городе,
только бы не оставаться одним в своих имениях. Гостиница Кейда переполнена.
Как Марджори?
— Пока ничего нового. Может быть, будут делать кесарево сечение. Как
здорово, что ты здесь, Лионель!
— Все нормально. Все-таки мы — одна семья. Помимо всего прочего, мне
нравится Марджори.
— И ты ей тоже.
Не ожидал я, что способен так хорошо скрывать свои чувства, подумал Фрэнсис.
Он чувствовал себя хитрым, коварным. Вот здесь перед ним сидит этот
добродушный непутевый человек, а он вынужден скрывать приступы дикой
ревности, что этот человек жил с Кэт,
обладал
ею. Старый, архаичный, но
очень экспрессивный глагол. Имел, обладал ее плотью!
Он почувствовал насмешливый взгляд Лионеля.
— Чертовски тяжело тебе, Фрэнсис. Могу я быть откровенен с тобой?
— Да, конечно.
— Мне все известно о тебе и Кэт. Не спрашивай, откуда. Мир полон
слухов.
— Я и не собираюсь спрашивать.
— Именно это я имел в виду, когда говорил, что тебе тяжело.
— Да, — словно со стороны Фрэнсис слышал свой бесстрастный голос.
Типичный англичанин, каким его принято изображать на сцене, подумал Фрэнсис.
Не знаешь, что говорить.
— Если бы ее ты увидел тогда, а не... — начал Лионель и замолчал.
А не Марджори. О, если бы только...! Но может быть, ничего бы и не
изменилось. Он был тогда так молод, неопытен и испытывал такой благоговейный
трепет перед красотой! Теперь он не тот, что прежде. Романтическое
увлечение, влюбленность были так непродолжительны и прошли так же быстро и
незаметно, как одно время года сменяется другим где-нибудь на севере.
— Вы были бы прекрасной парой, — заключил Лионель; он механически
вертел в руках нож. — Что ты собираешься, делать?
— О Боже! — вздохнул Фрэнсис. — У нас теперь ребенок.
Лионель кивнул.
— Да, конечно, и ты не хочешь погубить жизнь Марджори. Ты можешь
оставить все, как есть. Правда? Семья в Элевтере и уютное гнездышко в
городе. Все так живут.
Кэт уже предлагала ему это. Лучше, чем ничего, сказала она. Но она
заслуживает большего! И он сказал это:
— Кэт заслуживает большего. Да и Марджори тоже. Лионель улыбнулся. У
него была добрая, приветливая улыбка.
— Да, старина, ты связан по рукам и ногам нравственными
обязательствами. Искренне сочувствую тебе. Ты принимаешь все слишком близко
к сердцу и ничего не можешь поделать с этим.
— Наверное, не могу.
— Оба мы знаем, что я совсем не такой, погрубей, пожестче. Я не
воспринимаю все так, как ты. Ты страдаешь, а я нет. По-моему, ты немного
тронутый. Но ты мне нравишься, несмотря ни на что. Поверь мне, тебе было бы
проще жить, если бы ты поменьше думал о других, а побольше — о себе.
— Может быть, ты и прав.
Слова, слова! Каждый такой, какой он есть. Себя не переделаешь: Фрэнсис не
смог бы вести себя так, как Лионель, и наоборот. Но сегодня утром он подумал
и позаботился в первую очередь о себе? А может быть, и не о себе. Он отдавал
эти дерзкие приказания убрать и вывезти урожай вовсе не потому, что думал о
своем благополучии, он думал о благополучии ребенка, деньгах, достатке,
надежном будущем своего ребенка. Это уже было нечто иное, чем думать только
о себе, хотя ребенок еще и не появился на свет.
Лионель принялся опять за чтение газеты. А Фрэнсис сидел, вздрагивая при
каждом звуке, стараясь уловить тот важный для него долгожданный звук, но в
коридоре раздавались лишь звуки шагов. Он рассматривал
высокохудожественные
фотографии на стене: лошади, по колено в высокой
траве — он вспомнил Кэт; колонны веранды, тень на лужайке, совсем как в
Элевтере; темнокожие дети на школьном дворе, как в Галли, где он впервые
встретил Патрика...
Выключили свет.
— Наверное, отключили электростанцию. А до этого — телефон, ты знаешь, — заметил Лионель.
Вошла сестра. Она принесла масляные лампы.
— По всей округе, — пожары, — сообщила она. — Вернулся
наш рабочий; он рассказал, что они напали на радиостанцию, забросали ее
камнями, бутылками, выбили все стекла, поломали всю аппаратуру.
Они не посмеют напасть на Элевтеру! — подумал Фрэнсис. Они не громят
личные владения. Да и потом, это так далеко от дороги. Вслух он сказал:
— У меня были неприятности сегодня утром, — он рассказал Лионелю,
что произошло. — Как жаль, что телефон не работает — я бы позвонил и
узнал, собрали ли они урожай.
Лионель покачал головой.
— Ну что, получил! Да я и не виню тебя. Проклятые радикалы! А как же
твой распрекрасный дружок Патрик, ты порвал с ним?
— Не знаю. Я был зол, как собака, но сейчас я немного поостыл.
Вероятно, он ничего не мог сделать, но я все же думаю, он мог бы и
постараться...
— Ты как всегда в своем репертуаре: всех оправдываешь! Да уж, этот
Курсон явно не на твоей стороне. Между прочим, мне сказали, что сегодня днем
Курсон выступил с очень подстрекательской речью. Он призывал толпу к
погромам и поджогам.
Фрэнсис покачал головой:
— Нет, невозможно. В это я не поверю. Лионель пожал плечами.
— Тебе вовсе не обязательно оставаться здесь, — тактично заметил
Фрэнсис. — Я уж как-нибудь сам.
— Здесь безопаснее. На улицу и носа не высунешь! Да и куда я пойду?
Отель и клуб переполнены.
Так и сидели они в ожидании: один спал, откинувшись на спинку стула, другой
не мог сомкнуть глаз. Как медленно тянется время! Эти ползущие по циферблату
стрелки сводят с ума! Бесконечная ночь. Слабо мерцала масляная лампа.
Застывшая, непредсказуемая тишина; не знаешь, чего ждать: стрельбы, выбитых
стекол, дверей. А может быть, за дверями операционной, отделяемой коридором,
происходит что-то ужасное, трагичное...
Последний час ночи, еще темно, но рассвет уже близок. Вошел доктор. Вид у
него был усталый, но довольный: он пришел с радостной вестью.
— Естественные роды. Тяжелые, но, слава Богу, все обошлось. Вы можете
посмотреть на мать и младенца.
Еще не отойдя от наркоза, Марджори улыбалась; на лице ее было выражение
умиротворенности, несмотря на боль и страдание. Волосы на висках вьются —
так бывало всегда, когда они были влажные. Наверное, рождение ребенка далось
ей с болью и потом.
— Она хотела этого малыша, — сказал доктор Стрэнд. — И
боролась за него.
У Фрэнсиса навернулись на глаза слезы.
— Я так рад, — глупо пробормотал он.
А почему, собственно, глупо? Что еще можно чувствовать в такие минуты, как
не простую человеческую радость! Он у
...Закладка в соц.сетях
