Жанр: Любовные романы
Пылающий Эдем
...вут! И никогда он не мог объяснить эту
связь даже самому себе.
— Где ты, Фрэнсис? Вернись к нам, — с легким нетерпением позвала
Марджори.
— Я перенесся в завтрашнее утро, — ответил он, а она бросила на
него свой
я-тебя-не-понимаю
взгляд.
Его беспокоило и кое-что другое. Не
использует
ли он ребенка, потому что
ни к кому больше не привязан? Ни одной живой души, за кого бы он умер? Он
умер бы за Мейган сто раз. Но так поступила бы и Марджори. Он часто наблюдал
за ними, за матерью и дочерью, когда они в светлых платьях гуляли по лугу,
напоминая цветы или бабочек. Мейган, разумеется, и не подозревала, что
именно она соединяет их. Она и, конечно, способность Марджори сострадать,
потому что он не пережил бы разлуки с Мейган, и Марджори это прекрасно
знала. Ее жизненные принципы были жесткими и нерушимыми, но она сама жила в
соответствии с ними, в этом надо было отдать ей должное.
Он почувствовал толчок в бок:
— Посмотри! Посмотри туда! — Куда?
И тут же понял. К центру террасы, где оставался большой незанятый стол,
пробирались Патрик с женой, группа белой молодежи — друзья и родственники
Кэт, два или три чернокожих политика и Кэт.
— Как удачно сочетается с ее волосами розовый цвет, — сказала
Марджори. — Смешно, ведь она никогда не обращала внимание на одежду.
Лионель в открытую разглядывал Кэт, не считаясь с тем, видит она это или
нет.
— А ей и не было нужды обращать на это внимание. Что бы она ни
надевала, все смотрелось на ней благородно, — неожиданно тактично
прозвучали слова Лионеля.
— Ты никогда о ней не говоришь, — заметила Марджори.
— А зачем? Мы разведены. Кроме того, это вряд ли было бы уместно в
вашем доме.
— Ты о чем? Это из-за того, что она одно время была без ума от
Фрэнсиса?
Фрэнсис почувствовал, что краснеет.
— Не говори глупостей, Марджори! — его глаза встретились со
взглядом Лионеля, который явно забавлялся.
— Ты знаешь, что это правда! — настаивала Марджори. — Я не
говорю, что это продолжалось длительное время, но...
Лионель перебил ее:
— Я никогда не говорил о ней в вашем доме, Марджори, из-за трагедии,
случившейся со всеми нами. Вы прекрасно знаете, что причина заключается
только в этом. И еще потому, что она тесно связана с Курсоном.
— Тесно связана? Меня бы нисколько не удивило, — сказала
Марджори, — если бы мне сообщили, что у них роман.
Сердце гнало кровь с такой силой, что ее толчки отдавали болью, но Фрэнсису
удалось спокойно и с любопытством произнести:
— Ты ведь ненавидишь ее, Марджори? Почему? Лионель наслаждался
разыгрывавшимся перед ним спектаклем.
— Что за ерунда, Фрэнсис! С чего бы мне ненавидеть ее? Маленькая
семейная тайна, от нее никакого вреда, — беззаботно ответила она,
словно внезапно поняла, что зашла слишком далеко. — Я открытый человек
и, можно сказать, совсем не ревнива. Если бы это было не так, разве я
привлекла бы твое внимание к тому, как привлекательно она выглядит? Между
прочим, у нее потрясающие серьги.
Все, что можно было увидеть — обнаженная спина Кэт, облако рыжеватых
кудрявых волос и блеск покачивающихся серег.
— Они у нее от бабушки. Не так давно я обнаружил их в банке в сейфе.
Она, очевидно, забыла про них, и я послал их ей. Они не очень ценные. Милые,
но камни с большими изъянами, — Лионель закурил и продолжал. — Ее
никогда не интересовали украшения, за исключением старинных. Помню, как она
вернула мне кольцо с изумрудом. Мне действительно хотелось, чтобы она
оставила его себе. Я зашел к ней в спальню, она укладывала вещи, собиралась
бросить меня. Она сидела на постели голая. Это было зрелище: абсолютно голая
с изумрудным кольцом на пальце. Швырнула его мне через комнату. Впечатляющая
картина. Этот Да Кунья мог бы изобразить ее и назвать
Обнаженная рыжая
женщина с изумрудом
, или что-то в этом роде.
Фрэнсис напрягся от давно знакомого чувства потрясения и ярости при мысли о
Лионеле и Кэт, хотя его это уже больше не касалось. Он понимал, что его
высмеивают.
Лионель
знал
ее. Он
имел
ее. Но не так, как я когда-то имел и знал ее.
Молочно-белая кожа под душем, скользкая от воды, родинка на левой груди,
маленькая щербинка между двумя передними зубами. Плачет над избитой кошкой.
Смеется в постели. Эта дивная постель. Стеганое одеяло с разными птицами на
каждом квадратике...
Какое это теперь имеет для него значение? Прошлое есть прошлое. Она
вычеркнула его. Она предала его, и он вычеркнул ее. Его жизнь очень сильно
изменилась. Он нашел, чем заполнить голову и сердце.
Лионель и Марджори пошли танцевать. Ее лицо над плечом Лионеля выглядело
чистым и гладким, несмотря на печаль. Он смотрел на них, пока они не
затерялись в толпе танцующих. Затем перевел взгляд на спину Кэт. Она
разговаривала, оживленно жестикулируя. До этого момента он успел забыть эти
движения.
Упрямая, фанатичная, категоричная женщина с плохим характером! Черт с ней.
Но нельзя позволить, чтобы с ней что-то случилось. Пусть лучше она сидит в
безопасности в своем маленьком домике за закрытыми дверями, а бури бушуют
снаружи. Она такая маленькая! Ей нравится думать, что она смелая, а она —
всего лишь маленькое создание, совершенно одинокое. Позаботься о ней!
Кэт, что-то случилось между нами. Неужели нельзя ничего поправить? Что-то
случилось.
У него замерзли руки, и он попросил еще чашку кофе, не для того, чтобы
выпить, а чтобы погреть руки. У него раскалывалась голова, и звуки музыки
казались пыткой.
— Что-то случилось, — сказал он вслух. Вернулась Марджори и
объявила, что пора идти.
— Я вижу, что тебе совсем не весело, — это был замаскированный под
великодушие упрек. Но он сделал вид, что не заметил.
Поднялся ветер, и Лионель, державший шаль Марджори, укрыл ей плечи.
— По правде говоря, — услышал Фрэнсис ее тихий голос, — я
рада, что Фрэнсис отказался купить ваши земли. Не предлагайте ему их больше,
хорошо? Я все еще жду, что он устанет от всего этого и вернется домой.
— Не слишком уж уповайте на это, — ответил ей Лионель. — Мне
кажется, что этого никогда не произойдет.
— Никогда — это очень долго, — сказала она.
Но Лионель был прав. Он не собирался уезжать ни из-за политики, ни из-за
экономики, никто и ничто не сможет заставить его! У него достаточно потерь:
смерть отца, дорогая и любимая мать, оставшаяся в одиночестве; потом Кэт —
женщина мечты, пока эта мечта не разбилась; и Патрик. И его ребенок, его
больной ребенок. Для одной жизни достаточно потерь.
Эта земля — все, что у него осталось. Он полюбил ее, словно другую жизнь,
настолько глубоко, что если он покинет ее, то будет тосковать и мучиться до
самой смерти.
Нет. Элевтера принадлежит ему, а он — ей. И нечего больше добавить.
Глава 20
В той или иной жизненной ситуации наступает момент, когда нужно посмотреть
правде в глаза и признать: все изменилось. И тогда картина удивительным
образом проясняется — да, это случилось в тот день, когда он сказал то-то
или она сделала то-то, конечно, это был первый сигнал, начало, а ты не
понял. Или не захотел понять?
Николас Мибейн пришел к власти на волне всеобщей эйфории. Энтузиасты
сравнивали его деятельность с первыми ста днями Рузвельта.
— Мы не обещаем чудес, — заявил он, — но собираемся
немедленно приступить к преобразованиям. Вы их увидите и почувствуете.
И сердце Патрика дрогнуло.
Через два месяца началось строительство великолепного центра отдыха с
футбольными полями, плавательным бассейном, баскетбольными площадками.
Церемония закладки первого камня вылилась в настоящий праздник. Наконец-то
люди получали что-то, что можно было увидеть и потрогать!
За этим последовало открытие музея Сен-Фелиса. Под него отдали здание
восемнадцатого века на Причальной улице. Идея принадлежала Дорис Мибейн, и
постаралась она на славу. Вдоль здания шел высохший крепостной ров, и Дорис
распорядилась засыпать его и засадить зеленью, а в спокойной прохладе
внутренних помещений разместила работы Анатоля Да Куньи, его дар нации. Там
было с десяток картин маслом и две мраморные скульптуры. Над центральным
входом Николас приказал выбить надпись: Pro bono publiko. В проспекте,
выпущенном в связи с этим событием, объяснялось, что это значит:
На благо
народа
. Экспозицию открыли под звуки струнного квартета и сопроводили
неограниченным количеством шампанского в бумажных стаканчиках. Средний класс
Коувтауна смотрел на картины и восхищался. И в самом деле, прекрасное
начало.
У Патрика тоже были идеи. Он решил поговорить с Николасом.
— Прошлой ночью мне кое-что пришло в голову. Мероприятие для
школьников. Я подумал, что неплохо было бы устроить раздачу семян, саженцев
фруктовых деревьев, овощной рассады. Мы снабдили бы участников инструкциями,
а за лучшие результаты назначили бы призы. Таким образом мы достигнем двух
целей: прекрасное занятие для детей и помощь в самообеспечении
продовольствием. Что ты скажешь?
— Великолепно! Займись этим! Набросай план и представь на следующее
исполнительное заседание, — Николас похлопал Патрика по плечу. —
Ты когда-нибудь думал или осмеливался мечтать, что наступят такие дни? Боже,
я помню, как мы вместе учили латинские глаголы! Они не принесли нам особой
пользы. А может быть, и принесли!
Он смеялся, и его глаза сияли от радости.
— Так мы займемся моим предложением?
— Почему нет? Главное, это нам недорого обойдется. У нас
катастрофически мало денег. Катастрофически.
Кто-то позвал Николаса из другого конца комнаты, и он двинулся в ту сторону.
— Еще минуту, — торопливо сказал Патрик. — Я знаю, как ты
занят, но за все дни я не смог переброситься с тобой ни словом. Я хочу
добавить, что можно раздать саженцы и фермерам, раз уж мы займемся этим.
Последний ураган повредил по меньшей мере две тысячи акров леса,
принадлежащего государству, и пока ущерб ничем не возмещен. Эти два
мероприятия можно совместить. Это не потребует больших расходов.
— Ты не забыл, что ты министр образования? То, что ты предлагаешь,
относится к лесному хозяйству.
— Я знаю, но все так переплетено, разным департаментам приходится
работать вместе.
— Я, действительно, уже должен бежать. Правда. Поговорим об этом как-
нибудь в другой раз, — Николас снова потрепал его по плечу. — Ты
должен помнить, что Рим строился не один день. Хотя мне очень нравится твой
энтузиазм! — добавил он на ходу.
А Патрик наслаждался энтузиазмом, как вином. Сколько всего нужно сделать! Он
прекрасно знал, что учителя имеют низкую квалификацию, что они мало получают
и живут в тяжелых условиях. Побывав как-то в Галли он заметил, что крыша на
здании школы, сильно протекавшая еще когда он там работал, находится в том
же плачевном состоянии. А учебники, наглядные пособия... И ничего нельзя
отложить на потом.
На исполнительном заседании он зачитал приготовленный список.
— Не так быстро! — оборвал его Николас. — Ты знаешь, всему
свое время.
— Да, знаю. Тем не менее — когда? — он почувствовал, что давит на
Николаса.
— Деньги, — со значением произнес тот, — деньги. У нас их
нет.
— Но ведь Всемирный банк дал нам заем. И ты только что поднял налоги.
Боюсь, я не понимаю, почему сложилась такая напряженная ситуация.
Николас оглядел собравшихся. Комитет состоял из людей, хорошо знавших друг
друга, и взаимное подтрунивание не возбранялось.
— Насколько я тебя знаю, Патрик, финансовые вопросы — не твоя стихия.
Раздались смешки, и Патрик тоже был вынужден улыбнуться. Все знали, что
деньгами в его семье распоряжается Дезире, хотя бы потому, что он был
слишком небрежен, чтобы вовремя платить по счетам.
— Ты не финансист, — повторил Николас и перешел к следующему
вопросу, касающемуся увеличения числа полицейских.
Мгновение Патрик колебался. Он не привык к своей новой роли и, чтобы
заговорить, ему нужно было сделать усилие. Но он сделал его.
— Мне кажется, город уже переполнен полицией.
— А разве она нам не нужна? Слишком много карманных краж. Мы отпугнем
туристов, если они не будут чувствовать себя здесь в безопасности.
— Детям нечем заняться. Ты помнишь, мы говорили об игровых площадках...
— Да, и мы построили несколько.
— Только три, и последняя до сих пор не оборудована, — он
задумчиво продолжил. — В любом случае, игровые площадки — не решение
проблемы. Все упирается в экономику. Все. И сейчас не шестидесятые годы.
— Совершенно верно. Поэтому нам необходимо поощрять туризм и приток
населения. А для этого нужны законность и порядок.
— Туризм и иммиграция — тоже еще не все, раз уж ты затронул эту тему. Я
хотел поговорить и об этом. Переселенцы ищут дешевые земли, спекулируют ими
и вздувают цены, — начав, он говорил быстро и гладко. — Мы не
должны иметь дело со спекулянтами, а только с теми, кто хочет остаться и
приносить пользу этой стране.
Ему показалось, что он заметил переглядывание и опущенные взгляды. Он
внезапно ощутил, как изменилась атмосфера вокруг него.
— Строительство гостиниц обеспечивает занятость, — мягко вставил
Николас.
— Только временно. А для таких монстров, как
Ланабелл
и ему подобные?
Нет! Такие инвестиции нам не нужны. Они портят залив, осушают землю и
разрушают естественный покров почвы, устраивая свои фешенебельные пляжи.
Уничтожают коралловые рифы, которые предохраняют пляжи от эрозии. Но им это
безразлично. Главное — прибыль сегодня, а что будет потом — им наплевать!
Они сбрасывают в залив нечистоты! Когда ветер дует с моря, вонь чувствуется
на милю вокруг, — он огляделся, надеясь увидеть кивок, знак согласия,
но не увидел; люди вокруг него смотрели куда угодно, только не на
него. — Послушайте, — умоляюще произнес он, — вы все помните
дни, когда в заливе водились омары и морской окунь. А теперь, чтобы поймать
большую рыбу, нужно уйти в море на много миль. Они губят море. Загрязнение и
беспорядочная ловля сделали свое дело. Я видел, что происходит в других
местах, я читал Кусто, — он собирался закончить, но вспомнил еще кое-
что. — Подойдите к окну и скажите мне, неужели мы собираемся уничтожить
один из самых красивых морских пейзажей в мире! Вспомните, что они сделали с
Драммонд-хэд в Гонолулу! Вы видели фотографии...
— Ты перескакиваешь с рыбы на рифы, потом на отели, — перебил его
Николас. — Мы не поспеваем за тобой.
— Я не перескакиваю. Это части одного целого.
В комнате повисла Тишина. Затем Николас заговорил:
— Предлагаю серьезным образом рассмотреть эти замечания. Я дам комитету
задание изучить вопрос землепользования с точки зрения защиты самобытности и
экологии Сен-Фелиса.
Три месяца спустя стало известно, что продан еще один участок под
строительство гостиницы на берегу. Патрик немедленно отправился к Николасу.
— Я не понимаю. Я считал, что на побережье больше не будет никакого
строительства, во всяком случае, вопрос должен обсуждаться.
— Мы потратили на обсуждение два часа. На последнем заседании, которое
ты пропустил.
— Пропустил?
— Да. Я созвал срочное заседание исполнительного комитета. Ты навещал
свою мать на Мартинике. Я распорядился, чтобы тебя известили.
— Меня не известили, и, к моему стыду, я уже несколько месяцев не был
на Мартинике.
— Странно! Это какое-то недоразумение. Мне жаль, мне очень жаль. Я
понимаю, что ты чувствуешь. Но именно сейчас нам нужны средства. Думаю, я
могу обещать, что подобные вещи не повторятся.
Униженный и раздосадованный, Патрик тем не менее не позволил себе обвинить
Николаса. Какой смысл в поспешных решениях? Николас не стал бы его
обманывать. Просто безумие — подозревать его.
И все-таки его не оставляло чувство, что его просто успокоили, как
успокаивают ребенка, требующего невозможного.
Дезире возилась у плиты. По ее поднятым плечам он понял, что она не в духе.
— Я сегодня была у Дорис. У Николаса было какое-то деловое собрание
дома. Когда мы подъехали, мужчины как раз уходили.
Он вздрогнул:
— Собрание? Ты имеешь в виду, исполнительный комитет?
— Нет, конечно, нет, хотя я видела там Родни Спурра и Харрисона Эймса.
Других я не знаю. Там были даже белые. Один из них очень толстый, низкий
мужчина, который строит дом на скале, весь из стекла, ну ты знаешь.
— Юген. Говорят, он вкладывает здесь большие деньги.
Дезире повернулась к нему:
— Я пообещала Дорис, что не скажу тебе, но Николас говорит, что с тобой
невозможно сотрудничать.
Патрик был потрясен:
— Невозможно сотрудничать! Что, черт возьми, он хотел этим сказать?
— Что ты... постоянно критикуешь.
— Критикую!
— Надеюсь, у тебя нет неприятностей? Вы же всю жизнь дружили.
— И что же такого я могу сделать? Или делал когда-нибудь?
— Я не знаю. Иногда с тобой действительно невозможно иметь дело. Ты
можешь быть очень упрямым. И никогда не уступаешь, если не считаешь нужным
или отстаиваешь какую-то свою идею.
— Ты имеешь в виду, что я не изменяю своим убеждениям?
— Не волнуйся так! Но ты упрямый, ты сам знаешь, — Дезире
недовольно кривила губы, — почему, например, ты не дал мне тогда
поехать с Дорис в Европу? Если начистоту, то она считает, что с твоей
стороны это обычный эгоизм, и я так считаю. Я никогда нигде не была...
— Я не мог позволить себе эту поездку, вот почему!
— А я-то полагала, что для члена правительства некоторые вещи
становятся доступнее.
— Я вошел в правительство не для того, чтобы обогатиться.
— Мог бы, по крайней мере, отпустить меня с Дорис!
— Я ни за что на свете не позволю тебе принять милостыню!
— Милостыню! Твой лучший друг! Ты оказал бы Дорис услугу. Она хотела,
чтобы я поехала. Между прочим, у них горы денег: Для них это ничего не
значит!
— Горы денег, — задумчиво повторил Патрик. — Не знаю. Доктор
Мибейн был не так уж богат и у него четверо детей. Не знаю.
— Николас сам делает деньги! Он вкладывает средства в гостиницы и.
пляжи по всему острову. Новый ночной клуб на Причальной улице... он владеет
половиной. Ты знал об этом? И новая гостиница, о которой они только что
объявили — это тоже его!
Патрик сел.
Дезире продолжала высоким голосом, похожим на голос Дорис Мибейн:
— Почему мы не можем получать от жизни удовольствие? Сидим в той же
грязи, когда ты мог быть впереди, как и Николас!
Холодно, со злостью он ответил:
— Ты когда-нибудь повзрослеешь?
Ее глаза наполнились слезами, и он тут же пожалел о сказанном. Она просто не
сдержалась. Ее сегодняшние жалобы были первыми за все время их совместной
жизни. Хотя она всегда имела очень мало по сравнению со многими ее друзьями.
Она, и он прекрасно знал это, подавляла свои желания и довольствовалась тем
малым, что он был в состоянии дать ей. А сейчас, в новой ситуации она была
сбита с толку. Муж Дорис обеспечивает ее, а ее собственный муж — нет, и при
этом совершенно не обращает на это внимание. Ему хотелось ей все объяснить,
но его замешательство было так велико, что он промолчал.
Он отправился спать с тяжелым сердцем и долго не мог уснуть. Так вот чем
занимается Николас! Скорее всего, они все этим занимаются и хранят поэтому
молчание, когда он говорит. Они знали, что он не на их стороне. Значит он
один! С кем он может поговорить?
Его охватило горькое сознание того, что его предали. Он мог бы довериться
жене, но не осмелился. Она так несдержанна на язык. Получалось, что
единственным с кем можно было поговорить, была Кэт Тэрбокс.
По пути домой из центра города ему приходится идти мимо редакции
Рупора
.
Он скучает по работе в газете. Там кипит жизнь, трещат телетайпы, звонят
телефоны. А за столом редактора — Кэт. Когда он работал там, то часто ловил
себя на том, что подолгу смотрел на нее через комнату со своего места. У нее
одно из тех лиц, по которым легко читать даже скрываемые мысли и чувства.
Иногда и сейчас он провожал ее по вечерам до угла ее улицы.
— Ты какой-то мрачный, — заметила она во время такой прогулки на
следующий день после его разговора с Дезире.
Почти против своей воли он пересказал ей слова Дезире.
— Я в тревоге, — закончил он. — У меня такое ощущение, что я
нахожусь в центре замкнутого круга, все вокруг рушится, а я не могу
докричаться до Николаса и не знаю почему.
— Почему ты не скажешь ему о том, что узнал?
— Я не могу. Я пообещал Дезире. И потом, это ничего не изменит. Меня не
касается, куда человек вкладывает свои деньги.
— Это тебя касается, потому что это совсем другое дело, и ты это
понимаешь. По мне, так все это плохо пахнет, — они остановились, и Кэт
достала какой-то листок бумага. — Посмотри, мы собираемся
электрифицировать деревни и поставить очистные сооружения. На северной
стороне острова каждое утро до сих пор сбрасывают в океан нечистоты. Все
молчат, хотя прекрасно знают, что делается. Питьевую воду собирают по-
прежнему во время дождей. А Николас снова и снова говорит о поливном
садоводчестве и консервных заводах. Безусловно, это выглядит очень
деятельно! Наши дорога — ужасны. У нас стало больше машин и больше
несчастных случаев. Я знаю, что невозможно сделать все сразу, но мне бы
хотелось увидеть хоть какое-то движение в этом направлении.
— Я не понимаю Николаса, — повторил он с грустью. Некоторое время
Кэт, казалось, что-то обдумывала.
Потом она сказала:
— Я хочу кое-что показать тебе. Прямо сейчас. У тебя найдется свободный
час?
— Найдется.
— Нам понадобится твой автомобиль. Ты когда-нибудь был на территории
Ланабелла
?
— В его пешеходной части? Нет.
— Там, где стоят новые коттеджи, за пешеходным мостиком.
Они оставили машину в отдаленном конце пляжа, подальше от глаз и в полумиле
от главного здания. Колеи здесь поросли травой.
— Здесь мало ездят, — отметил Патрик. Пешеходный мостик был
перекинут через узкий канал. На белом песке по краю маленького острова
выстроились коттеджи с остроконечными крышами. За коттеджами был сооружен
пруд неопределенной формы. Среди клумб на шелковистой траве стояли зонтики и
дорогие стулья. Все было тихо и спокойно. Всего одна пара лежала под
солнцем.
— Не сезон, — сказал Патрик.
— Здесь всегда мало народу. Ты же знаешь, это не общественное место.
— И очень изолированное. Если точно не знаешь, где оно, то не
догадаешься о нем.
— Вот именно. Пойдем, может быть, какой-то из коттеджей не заперт, или
посмотрим в окно.
Все раздвижные стеклянные двери оказались запертыми, но сквозь них прекрасно
было видно внутреннее убранство комнат, белые коврики на розовом полу
веранды и широкие кровати с позолоченной резьбой. Похоже на бордель, подумал
Патрик, но вслух ничего не сказал.
— Кошмар, правда? — спросила Кэт, когда они возвращались к машине.
— Да. Кто эти люди?
— Ты даже не догадываешься?
У него были смутные подозрения, но он промолчал.
— Воровская шайка. Он уставился на нее.
— Я не могу доказать, но я почти уверена. Больше чем уверена. Эти люди
приезжают из Штатов, привозят своих девочек, делают свои дела, и частным
образом производят платежи, а правительство их покрывает.
— За что они платят?
— Думаю, за наркотики, — серьезно сказала она, а поскольку он
недоуменно смотрел на нее, продолжила: — Почему ты так удивлен? Весьма
распространенное в Центральной Америке явление.
На это он ничего не смог ответить.
— Ты подавлен, потому что это Николас, — она тронула его за
руку. — Правда, я могу и ошибаться.
— Ты ошибаешься, &mda
...Закладка в соц.сетях
