Жанр: Любовные романы
Пожар страсти
Однажды она совершила поступок, в котором ей придется раскаиваться долгие
годы... Однажды она решила, что любовь ее мужа превратилась в ненависть...
Но так ли это? Возможно, то, что ей кажется ненавистью, на самом деле —
просто неодолимая страсть?
В доме, где происходит встреча матерей, оставшихся без попечения, она
методично обшаривает комнату глазами, словно где-то здесь скрывается ответ
на ее вопрос. Комната выглядит обшарпанной и унылой, на окнах — серые
безрадостные занавески, на подоконниках — пожухлые амариллисы, словно
молящие о том, чтобы их полили, и сам воздух в помещении пропитан печалью.
Отчаявшаяся, лишенная средств иммигрантка, чей муж сбежал в Индию вместе с
двумя дочерьми, сидит, обхватив лицо руками. У нее нет ни средств, ни
житейского опыта, чтобы возбудить против них преследование. Модно одетая
женщина в шарфе кораллового цвета и симпатичных сережках лишилась
двенадцатилетнего сына, который предпочел остаться в отцовском поместье на
берегу озера. Завзятая алкоголичка тщетно умоляет, чтобы ей предоставили еще
один шанс.
Она искренне сочувствует им всем. И тем не менее ничто не сравнится с той
пронзительной болью, которую испытывает она сама. Не в силах оставаться
здесь ни минуты, она тихо поднимается и выходит на улицу, где ее принимает в
свои объятия сырой и теплый полуденный воздух.
С вершины холма, где припаркован ее автомобиль, она смотрит на виднеющиеся
внизу крыши и думает о том, что под любой из них могут таиться зло и
жестокость. Странно, хотя что же в том странного? Стоя не так давно у окна
отеля в Париже, она подумала о том же...
Массивный, окруженный широкими газонами и пышными кустарниками, дом стоял на
границе города. Мимо дома шла дорога в сторону Беркширских холмов. Ландшафт
здесь был неровный, холмистый. Утреннее солнце окрашивало вершины в дымчато-
розовый цвет, а с наступлением вечерней зари можно было видеть, как алая
полоса неба отделяет темные склоны холмов от моря серых облаков.
В один из таких вечеров Гиацинта оторвалась от этюдника и отложила в сторону
уголь, чтобы полюбоваться живописным пейзажем. Тишину нарушал лишь легкий
шелест листьев. Она стояла у открытого окна, радуясь теплому спокойному
сентябрьскому вечеру.
Ею овладело настроение, которое Гиацинта, подшучивая над собой, называла
поэтическим моментом
. Однако было бы несправедливо подшучивать над
подобным настроением, тем более сейчас, когда она была столь несказанно
счастлива, так спокойна, умиротворена и любима.
Внезапно Гиацинта услышала голоса. Ее родители, по своему обыкновению,
расположились на открытой террасе внизу. Она никогда не подслушивала, но
сейчас прозвучало ее имя.
— Гиацинте уже двадцать один, — сказал отец. — Она не
ребенок.
— Ей только идет двадцать первый год.
— Ты меня изумляешь, Францина. Девушка отлично учится, год назад
окончила колледж, приглашена в один из лучших музеев страны. И потом, —
продолжил он с гордостью и вместе с тем вполне серьезно — именно к такому
тону он прибегал, когда хотел похвастаться своей единственной
дочерью, — она художница. Гиацинта сделает себе имя! Ты только подожди
немного.
— Я говорю не о ее академических успехах, а о чувствах. Ты замечал, как
она ходит и все время улыбается? Не удивлюсь, если Гиацинта уже спланировала
свою свадьбу. Я так хотела бы отправить этого парня в Австралию, в Тьерра-дель-
Фуэго, да куда угодно!
Гиа подтянула стул поближе к окну и замерла, прислушиваясь.
— Чем он тебе не угодил, Францина? Допустим, ты от него не в восторге,
это твое право. Но так резко выступать против него? Почему?
— Он разбил ей сердце, Джим, вот в чем причина. Джеральд — бабник. Я
это вижу, чувствую нутром. Сейчас он старается завоевать расположение
Гиацинты, но когда-нибудь бросит ее. Я не доверяю ему. Он будет волочиться
за женщинами, и женщины — за ним. Он слишком эффектен. Ему место в
Голливуде. Гиацинта ему не пара.
— Господи, тебя слишком далеко заносит воображение. Джеральд предан ей.
Приезжает три раза в неделю, да еще и на уик-энд.
— Я не говорю, что он неискренний. Сейчас это вполне возможно. Конечно,
у нее есть такие качества, которые не у всякой обнаружишь. Она умна. Со
вкусом и с достоинством. И очевидно, обожает его. Мужчине это льстит.
— Все же, по-моему, ты делаешь из мухи слона.
— Джим! Я говорю о возможном унижении, о жестоком разочаровании. Он не
для нее! Нет, не для нее!
Сердце в груди Гиацинты застучало, как колокол.
Не для меня? Да что вам
известно о нем или даже обо мне? Вы ровным счетом ничего не знаете о моей
жизни!
— Она очень добрая, Джим. Добрейшее создание.
— Да-да, так оно и есть.
Совершенно явственно, как если бы сидела на террасе с ними рядом, Гиацинта
увидела их лица: светлые, как у нее, глаза отца, задумчиво устремленные
вдаль; ясно-голубые глаза матери, словно мечущие искры, когда она чем-то
взволнована.
— Не вижу ничего страшного, Францина. Приятный молодой человек, с
хорошими манерами, умен, окончил медицинский колледж, почетный член
медицинского общества. Вполне подходящий претендент, если бы ты спросила мое
мнение. И признаться, он мне нравится.
— Да, он может понравиться. Но я опять-таки скажу, что Джеральд слишком
расчетлив. Гиацинта же — полная невинность. Что она знает о жизни? Или о
людях? Она общалась только с парнями из колледжа, да, возможно, встречала
пару-тройку художников на своей работе. Не более того. Почти весь этот год
ее опекал Джеральд.
Лучший год в моей жизни, — подумала Гиацинта. — Год, который
изменил мою жизнь
.
— Она типичная художница, студентка, погруженная в свое дело, и всегда
была такой.
— Многие бывают художниками, студентами и погружены в свои дела. Среди
них есть по-настоящему замечательные люди.
— Именно они наиболее уязвимы.
— Если ты в самом деле так считаешь, то почему не поговоришь с ней об
этом?
— Поговорить с Гиацинтой? При всей ее кажущейся мягкости она бывает
упряма как мул. Вспомни, сколько мы просили ее бросить курить? Разве она
послушалась? Только и видишь ее с сигаретой в руке.
Может, следует спуститься вниз, предстать перед ними и гневно высказать все
то, что накипело у нее на душе? Однако Гиацинта осталась у окна, ожидая
продолжения разговора.
Отец негромко сказал:
— Ты слишком болезненно все переживаешь.
— А что мне остается? Спокойно сидеть и наблюдать, как мужчина
старается заполучить от моего ребенка то, что ему нужно?
— Что ты имеешь в виду? Секс?
— Кто знает? Есть кое-что и помимо секса.
— Например? — осведомился отец.
— Ты только посмотри. Ну что плохого в этом доме? Здесь удобно и уютно.
И Джеральд все ходил здесь, что-то высматривал. Я это видела.
— Ну и что? Он просто проявил любопытство. Это вполне естественно.
Джеральд всю жизнь жил в бедности и всем обязан университету. Не стоит
относиться к нему так критично и подозревать во всех грехах. — Отец
вздохнул. Он очень не любил спорить.
— Я реалистично смотрю на вещи.
— Давай зайдем в дом. Появились москиты.
Однако Францина еще не все высказала.
— Пусть тебя не вводят в заблуждение ум Гиа, ее энергия и амбиции. По
сути своей она книжный червь. Дай ей какую-то книгу или новый компакт-диск —
и она будет счастлива. Ее потребности очень невелики. И сама она простая. А
этот парень отнюдь не прост. У них даже вкусы разные.
Отец засмеялся:
— Много ты знала о моем характере, выходя за меня замуж?
— Это совсем другое дело. Ты был уважаемым человеком, солью земли. Да
ты и сейчас такой. — Францина грустно засмеялась. — Гиа мягкая,
как ты. Она не такая, как я, Джим.
— Вот видишь, из нас получилась хорошая пара, не так ли? Думаю, ты зря
беспокоишься. Поверь мне. И даже если бы все было так, как ты говоришь, мы
не могли бы ничего поделать.
Внизу хлопнула дверь. На землю спускалась ночь. Гиацинта сидела в полумраке.
Ее трясло, она чувствовала себя обиженной, униженной, оскорбленной.
Говорить такие незаслуженные, такие жестокие слова о Джеральде! Ведь он
деликатный, заботливый — и такой порядочный! Да, если определить его одним
словом — именно порядочный! Джеральд так много работал, а жизнь его никогда
не баловала. Тем не менее он никогда не жаловался и был счастлив, когда ему
перепадал даже маленький подарок судьбы — книга на день рождения или
приглашение на обед в этом доме.
Сейчас спущусь вниз и встану на его защиту, — в ярости подумала
Гиацинта. — Но почему я мешкаю?
Она ощутила противную слабость в
ногах. Ее постепенно покинули энергия и желание что-то предпринять.
Без толку пытаться поработать еще в этот вечер. Гиацинта закурила сигарету,
убрала со стола эскизы и уголь, разделась и легла.
Внезапно ею овладел страх.
О Господи, вдруг что-то случится? Ведь может же
произойти что-нибудь неприятное? Если бы Джеральд был здесь, он приласкал бы
меня и успокоил...
Перед ней прошли картины недавнего прошлого.
Гиацинта отчетливо помнила их первую встречу, место и час, первые слова и
даже в чем была одета. На ней был плащ, поскольку весь день шел дождь, и на
стоянках перед музеем блестели лужи. Она спустилась с холма и проезжала мимо
университета, когда в зеркале заднего вида увидела молодого человека,
стоящего перед медицинским колледжем и не защищенного от дождя ни плащом, ни
зонтиком. Он прижимал к груди пачку книг в пластиковом пакете, хотя сам,
видимо, насквозь промок.
Гиацинта подъехала к нему.
— Может, подбросить?
— Я жду автобуса. Он ходит каждый час, но, похоже, я пропустил его.
— Наверняка пропустили. Я подброшу вас, куда вам надо. Забирайтесь в
машину.
— Спасибо, но мне в другую сторону.
— Не важно. Не можете же вы стоять еще час под дождем. В такую погоду и
собаку не выгонишь на улицу.
— Не откажусь. Что ж, если можете, подвезите меня до следующей
автобусной остановки. Это будет здорово.
— Вам незачем ждать автобуса. Где вы живете? Я подвезу вас до дома.
— Увы! Я живу в Линдене. Нет, высадите меня на остановке.
Гиацинта не знала никого, кто жил бы в Линдене. Это был заводской городок с
железнодорожным мостом и потоком грузовиков — место, которое люди едва
замечали, когда проезжали мимо. И находился он по крайней мере в десяти
милях отсюда.
Молодой человек продолжал трогательно прижимать книги к груди. Гиацинте было
плохо видно его лицо, скрытое всклокоченными волосами и приподнятым
промокшим воротником.
— Мы поедем в Линден, — заявила она.
— Ну нет, я не могу вам это позволить.
— Вы не в силах помешать мне, разве что на ходу выпрыгнете из машины.
— Ну ладно. — Он улыбнулся. — Меня зовут Джеральд. А вас?
— Гиацинта. Ненавижу свое имя.
Зачем она это брякнула? Она постоянно извинялась за свое дурацкое имя. Надо
покончить с этой привычкой.
— Отчего же? Симпатичное имя. И вполне гармонирует с вашим лицом.
Симпатичное имя. Надо же так сказать!
— Моя машина сломалась. Ей тринадцать лет, — объяснил он. —
Наверное, сел аккумулятор.
— Скорее всего.
Воцарилось молчание. Должно быть, молодой человек испытывал неловкость и
поэтому заговорил первым:
— Я студент четвертого курса медицинского колледжа. Оканчиваю в мае. А
вы тоже студентка?
— Я окончила в минувшем мае. Сейчас работаю.
— Вы уже вышли в жизнь. А мне еще три, а то и четыре года трубить, если
поступлю в аспирантуру после ординатуры.
— Вы, похоже, сожалеете об этом?
— Нет, я люблю свое дело. Просто мне надо зарабатывать. А чем
занимаетесь вы?
— Я искусствовед. Работаю в музее, занимаюсь сохранением старых или
поврежденных работ. Еще пишу маслом, и у меня есть студия дома.
— Никогда не слышал и даже не подозревал, что есть такое занятие и что
им можно зарабатывать на жизнь.
— Это не просто средство заработать на жизнь. Здесь нужно большое
мастерство.
Ей не следовало так говорить. Фраза прозвучала как-то высокомерно, хотя
Гиацинта этого не хотела. Чтобы смягчить свои слова, она пустилась в
объяснения:
— Мы получаем картины и скульптуры со всей страны, предметы, которые
были повреждены или вообще никогда не реставрировались. Сейчас, например, я
удаляю лак с портрета, написанного маслом и выполненного в 1870 году. Он
весь пожелтел.
— Весьма интересно.
— О да! Я очень люблю это, но мне еще нужно многому научиться.
Реставрация требует огромной самоотдачи.
— Это похоже на хирургию.
Странная вещь — беседа. Если не вернешь мяч, а дашь ему упасть, люди сочтут,
что ты проявляешь недружелюбие. Поэтому нужно быстро что-то придумать и
сказать. Впрочем, чего ради волноваться, что этот незнакомец сочтет ее
недружелюбной? Тем не менее Гиацинта продолжила беседу:
— Говорят, наш университет — один из лучших в стране.
— Да, и я ему благодарен. Но если бы мне удалось получить кредит где-
нибудь на Западе или на Юге, я бы учился там.
— Я тоже хотела уйти из него, но у меня есть три старших брата, которые
уже это сделали. А я знала: мои родители надеялись, что я останусь дома.
Снова воцарилось молчание. Через минуту или две Джеральд нарушил его:
— У вас замечательная машина.
— Полагаю, это награда мне за то, что я осталась дома.
В самом деле, этот маленький красный автомобиль, эта сверкающая игрушка, был
ее наградой, как и летняя поездка для изучения искусства в Италии. Хорошо,
что она вовремя сдержалась и не сказала этого. Не стоит говорить о поездках
по Европе человеку, который живет на стипендию.
— Вы создаете настоящий культурный центр из старинного заводского
городка? — спросил Джеральд. — Я слышал, музей пользуется
известностью.
— Верно. Вы когда-нибудь были в нем?
— Нет. Я мало смыслю в искусстве.
— Это так интересно! Вы должны его как-нибудь посетить.
— Возможно, я так и сделаю.
Дворники едва справлялись с потоками дождя. Выбоины на дорогах превратились
в лужи, и машине было непросто двигаться по высокой воде. Беседа угасла сама
собой, и лишь после поворота на Линден Гиацинта осведомилась, где его дом.
— Он на улице Смита, в центре города. Я вам покажу.
Когда Джеральд вылез из машины и стал благодарить Гиацинту, она впервые
заметила, что он весьма внушительного роста, что у него блестящие черные
волосы, живые глаза и овальное лицо. Джеральд наверняка привлекал к себе
внимание как женщин, так и мужчин.
— У меня нет слов, чтобы выразить вам благодарность, — серьезно
сказал он.
— Вы говорите так, будто я оказала вам бог весть какую услугу.
— Так оно и есть.
Гиацинта возвращалась по улице, где роскошные магазины перемежались с
обветшавшими домишками. Здесь ремонтировали обувь, продавали газеты и мясо,
стригли и укладывали волосы. В окнах жилых домов виднелись линялые шторы.
Дождь к тому времени почти кончился, и все увиденное девушкой удивительным
образом отрезвило ее.
Джеральд. Он даже не назвал своей фамилии. Гиацинте вспомнилось, что в какой-
то момент у нее мелькнула мысль, которой она тут же устыдилась:
Джеральд —
именно тот человек, которого я могла бы полюбить
. И эта мысль пришла спустя
двадцать минут после знакомства.
Никогда не знаешь, что тебе принесет завтрашний день, — говаривала
бабушка, любившая пословицы и афоризмы. — Никто не знает, когда
встретит своего суже-ного
.
Вероятно, бабушка была права. Спустя два дня после того страшного дождя,
находясь на работе, Гиацинта почувствовала, что головы всех сотрудников
повернулись к двери за ее спиной. Она тоже обернулась и увидела Джеральда,
который вглядывался в зал.
— Можно войти? — спросил он.
Гиацинта вспыхнула, не веря своим глазам и не зная, что ответить, но Джеральд уже вошел в помещение.
— Я последовал вашему совету и решил посетить музей, — сказал он.
— Мы... мы здесь работаем, — смущенно промолвила Гиацинта,
полагая, что сотрудникам не понравится этот визит.
Она в это время полировала старинное бронзовое изображение Будды. Ей хорошо
запомнился этот момент — просторное, полное воздуха и света помещение, ее
дрожащие руки на сокровище, и Джеральд, который смотрит на нее.
— Понимаю. Я подожду вас снаружи. Я лишь хотел снова увидеть вас.
Гиацинта помнила все. Успокоившись и остыв от гнева, она посмотрела на
потемневший потолок и улыбнулась.
Однако утром ею снова овладел гнев.
Он слишком расчетлив. Он разобьет ей сердце. Будет волочиться за
женщинами
.
Гиацинта раздраженно провела щеткой по волосам.
Разобьет мое сердце? Нет,
Францина, это ты разбиваешь мне сердце
.
— Почему ты называешь свою мать по имени? — как-то спросил
Джеральд.
— Потому что Францине это нравится, — объяснила она.
На самом деле ее настоящее имя было Франсес. Четыре или пять поколений назад
предки матери приехали из Франции, и хотя она не знала ни слова из этого
прекрасного языка, но любила изображать из себя француженку. Вероятно,
полагала, что это добавляет шарма ее красоте.
Негодование Гиа усиливалось. Все мелкие обиды и досадные недоразумения,
которые обычно накапливаются у живущих под одной крышей, выплеснулись на
поверхность. Она проговорила вслух:
— Завоевав второй приз в конкурсе красоты штата, ты ожидала, что твоя
дочь повторит этот успех или даже пойдет дальше. Я отлично все понимаю!
Знаю, что разочаровала вас. Я слишком высока и угловата, неуклюжа и
сухопара. Я не толкалась по субботам в вечерней толпе, как это делали вы в
моем возрасте. Я не была атлеткой или капитаном женской команды по плаванию,
не играла в баскетбол на первенство города. Ты никогда не интересовалась
моей живописью. Ты этого не говорила, но я это чувствовала. Да, ты любишь
меня, в этом я не сомневаюсь. Ты была хорошей матерью, но тем не менее
разочаровалась во мне. Только ты. Не отец, не руководство музея и, конечно
же, не Джеральд.
В доме было тихо. Внезапно Гиацинте захотелось сбежать из дома, пока никто
не проснулся. Как можно смотреть в лицо матери после вчерашнего вечера?
Быстро одевшись, она в чулках направилась к лестнице.
Стены были украшены семейными фотографиями. Гиацинта проходила мимо них,
должно быть, тысячи раз, но почему-то именно сегодня, хотя она торопилась,
что-то заставило ее задержаться и снова посмотреть на этих людей. Вот
джентльмен девятнадцатого века с высоким накрахмаленным воротничком. А вот
девушка 1920-х годов в шляпке, похожей на колокол. Какие они были на самом
деле, что стоит за их вежливыми улыбками? Похожа ли она на них? Вот ее
старшие братья — Джордж в белом костюме и, конечно же, с неизменной
теннисной ракеткой; двое других на своих свадьбах вместе со своими
нарядными, благовоспитанными невестами. Джордж, Поль и Томас олицетворяли
мужскую красоту, унаследованную от матери. Они были совсем не такими, как
Гиацинта.
— Ты дала им нормальные человеческие имена, — много раз упрекала
она мать. — А меня назвала по-дурацки. О чем ты думала?
— Они были обречены носить эти скучные имена, — с удивительным
терпением объясняла Францина, — поскольку два их деда и дядя погибли на
войне. А когда появилась ты, я мечтала о чем-то красивом для своей
единственной дочери. Мне хотелось, чтобы это было имя весеннего цветка.
В общем-то умная Францина иногда высказывала совершенно абсурдные мысли и
проявляла легкую чудаковатость. Такое суждение о матери вызывало в Гиацинте
ощущение дискомфорта. Но когда абсурдность превращается в жестокость, как
это было накануне вечером, это уже не просто дискомфорт.
Гиацинта завела машину и доехала до развилки. Куда направиться? Сегодня, в
субботу, и завтра Джеральд собирался готовиться к экзамену, назначенному на
понедельник. Центр охраны памятников старины при музее официально закрыт для
всех, кроме старших сотрудников, имеющих специальный доступ. Оставалось одно
— бабушкин дом.
Бабушке всегда можно открыть сердце. Она успокаивала и приободряла. Даже сам
ее дом на старой улочке в сердце старинного, неповторимо-живописного городка
оказывал благотворное, целительное действие: эта терраса вокруг дома,
деревянная резьба, цветы, в зависимости от сезона — тюльпаны, жимолость,
астры, на фоне задней изгороди. В этом доме бабушка родилась и вышла замуж.
Скорее всего она здесь и умрет, хотя думать об этом преждевременно. Она
крепка и вполне довольна жизнью. Трудно, даже невозможно себе представить,
чтобы бабушка стремилась к популярности или ее беспокоил вопрос:
А что
подумают люди?
Всем было хорошо известно, что она и Францина не питали друг
к другу большой любви.
В нос ударили запахи сахара и корицы, открылась входная дверь. Гиа
принюхалась.
— Уже печешь? Сейчас лишь начало девятого.
— Яблочные пироги, — объяснила бабушка, — вон для той
отвергнутой миром панны на нашей улице. Я стараюсь что-нибудь принести им на
уик-энд. Заходи. Или ты предпочитаешь террасу? Сейчас довольно тепло.
— Терраса — это здорово.
— Тогда подожди, пока я принесу свое шитье. Я делаю одеяло для малыша
твоего брата из квадратиков и кружков разного цвета — розовых, голубых и
желтых, чтобы не ошибиться.
Невозможно вообразить, чтобы руки бабушки пребывали в покое. Может, это
объяснялось ее воспитанием в строгом пуританском духе, а может, просто
большим запасом энергии. И пока бабушка располагалась рядом с ней и
раскладывала шитье, Гиацинте показалось, что и у нее тоже есть толика этой
же энергии.
— Я и не предполагала, что когда-нибудь буду шить вещи для правнука или
правнучки. Тебе это нравится? Только честно.
Гиа взглянула внимательнее на одеяло.
— Пожалуй, не нужно так много розового. По-моему, розовый цвет стоит
использовать только как отделку.
Бабушка наклонила голову в одну сторону, затем в другую.
— А знаешь, ты права. У тебя всегда было хорошее чувство цвета. Тебе
нужно что-то придумать для новорожденного — какой-нибудь фамильный подарок
от тети Гиацинты. Надеюсь, ты не забыла, как вязать коврики?
— Это было давно, но я не забыла.
— Конечно, не забыла. У тебя ведь золотые руки, Гиа. Я пыталась обучить
твою мать, но ее это не интересовало.
И в самом деле, невозможно было представить Францину за работой, которая
требует усидчивости, или проводящую часы на кухне. Она любила проводить
время вне дома, заниматься благотворительными и прочими делами, как правило,
ею же и организованными; любила спорт и часто одерживала победы в таких
видах, как теннис и гольф. Францина была создана для того, чтобы побеждать,
руководить и вести за собой других.
— Расскажи мне о своей работе, — попросила бабушка. — Твой
отец говорит, что ты работаешь в одном из лучших центров страны по охране
памятников старины.
— Это так, но я всего лишь начинающая. Нужны многие годы учебы и
практики, чтобы мне доверили реставрацию полотна стоимостью в несколько
миллионов долларов.
— В один прекрасный день ты сделаешь себе имя своими собственными
работами. Твой этюд, где ты изобразила дремлющего отца, — просто
прелесть.
Гиа была рада это слышать. В самом деле, все, кто видел эту картину,
находили ее весьма удачной.
Несколько раз внимательно посмотрев на внучку, бабушка вдруг спросила:
— Почему ты приехала сегодня так рано? Тебя, должно быть, что-то
тревожит.
Поведав бабушке о своих невзгодах и облегчив душу, Гиацинта внезапно
пожалела, что приехала. В конце концов, это всего лишь старая как мир
история — мать неодобрительно относится к возлюбленному дочери. Гиа пожала
плечами.
— Мне не стоило рассказывать об этом. Не думаю, что ты примешь чью-то
сторону. Я не должна вмешивать в это тебя. Мне следовало бы держать все при
себе.
— Совсем не обязательно, если ты чувствуешь себя лучше, когда
выговоришься. Я всегда готова тебя выслушать, Гиа, ты же знаешь. Хочу дать
лишь один совет. Не
...Закладка в соц.сетях
