Жанр: Любовные романы
Шмотки
...ить, должно
быть, эгоисты. А как любить, если ничего не покупать?
Я провела в
Бон Марше
девять часов. Мне пришлось покинуть магазин, потому
что по трансляции передали, что двери закрываются. По правде сказать, я
падала от усталости. Но, изнурив и успокоив тело и дух, мне удалось
перестать терзаться неразрешимыми вопросами, и я почувствовала себя не такой
подавленной.
Покупки не умещались в такси. Пришлось нанять второе, чтобы оно ехало за
нами. На обратном пути я заметила книжный магазин, и это подпортило мне
настроение: столько книг на белом свете, а мой бедный сосед пытается
добавить к этой груде еще одну. Меня все еще одолевали демоны, и эйфория
превратилась в апатию; кажется, я совершила оплошность, злоупотребив
покупками.
Тошнота
Смех не записывается. Он слышен. Слезы — они вырисовываются — молчаливые.
В моем убежище смех и слезы чередуются. Смехом и слезами размечена моя
жизнь, я знаю немного промежуточных состояний — середина, медиана,
равновесие. Мне хотелось бы восстать против вечной тирании новизны.
Противостоять моде, носить маоистскую униформу, хотя бы в знак
противодействия. Остановить этот лихорадочный бег навстречу времени — чтобы
идти с ним в ногу. Вернуть захваченное! Прекратить это одежное
помешательство, то, что предположительно способствовало моей эмансипации. И
если униформа обычно действует на меня как аллерген, мне следует обратиться
в классицистскую веру, к стилю Ламорлэ; разочаровавшись в жизни, кто-то
становится монахом-кармелитом, кто-то буддистом. Что ж, мне, образумившейся,
следует обратиться к старинным моделям, официальным или церемониальным
одеждам, халату уборщицы или школьной форме, в которой есть нечто... Для
меня существенно — захватить этот огромный гардероб как выморочное
имущество, развернуть его, сдвинуть с места, разоблачить, поставить вне
норм, вне времени, вне досягаемости, расхитить гигантский резервуар
прошедших веков, поскольку мода есть не что иное, как возобновление. Нужно
противостоять бегу времени.
Я опустила на пол в прихожей бумажные пакеты с покупками, их веревочные и
пластиковые ручки врезались мне в запястья. Пакетов было штук пятнадцать, не
считая тех, что помог поднять наверх шофер такси.
Поставленные на пол, бумажные пакеты утратили форму, сплющились, сделались
плоскими, будто протестуя, что их так много. К горлу вдруг подкатила
тошнота, мне стало стыдно. Но мне так хотелось понравиться Богу, и было
невозможно представить, что мне удастся это сделать без всего этого
нагромождения шмоток.
Я поклялась моим одеждам, что после того, как пристрою вновь прибывшие вещи,
побуду с ними и никто посторонний, никакая чужая одежда нас не потревожат. В
этот момент мне захотелось отдохнуть, погрузиться в модные журналы,
приходящие на дом по подписке, отбросив все эти докучные извещения из банка
— я не желала знать, какой там у меня перерасход, это меня не интересовало.
Я предчувствовала приход судебных исполнителей.
Тотчас начать примерять на себя новые шмотки было невозможно: слишком долго
я их выбирала и у меня сложилось впечатление узнавания, нет, хуже — слишком
тесного соседства с самой собой. Как космонавтам, мне требовалось время для
дезактивации. Оба мои
я
соприкасались годами, и если мы выносили друг
друга, то лишь потому, что умело выдерживали паузы молчания и отсутствия.
Мне случалось удалиться на тысячи лье от себя самой, от той, кем я являюсь,
— настолько далеко, что оказывалось больно возвращаться, это доставляло
страдание. В обычном варианте сознание размещается в теле, но это не мой
случай. Мое сознание способно оторваться от тела, стать независимым и
неуловимым.
Звонок Бога раздался как раз тогда, когда я, приготовив себе чашку чая,
завернулась в фиолетовое кимоно, которое отыскала в Сент-Уэн.
Я боялась его, потому что он меня не боялся. Это как с ревностью — из двух
любящих ревнует всегда кто-то один. Бог присвоил себе лучшую роль, мне
досталась другая, выбора не было. Ничто так не обезоруживает, как
вежливость. Бог не делает сложных расчетов. Он предусмотрителен и весьма
воспитан; он звонит, чтобы подтвердить нашу встречу, и спрашивает, не желаю
ли я, чтобы он заехал за мной. Но меня куда больше смущает возможность
оказаться с мужчиной в салоне автомобиля, чем в комнате. Предпочитаю
добраться до кафе самостоятельно. И все-таки что же мне надеть?
Слишком много платьев и образов. Как стать одновременно всеми теми, кем я
была всего лишь раз? Как стать той, кого он полюбит? Будет ли с моей стороны
ошибкой смешать в одном наряде, по чуть-чуть, хиппи, баби, бобо, зюппи и
яппи. Мне случалось побывать во всех этих ипостасях одновременно и
последовательно. Хиппи водятся повсюду, тогда как баба, спорт-люкс, релакс-
комфорт,
North Face
,
Хелли Хансен
или
Тимберлэнд
нужно отмерять на
аптечных весах.
В свидании нет ничего важнее, чем первое впечатление от тет-а-тет.
От того, предстану ли я перед Богом в сером костюме от Дольче-Габбана,
кожаной куртке от
Прада
и в кроссовках
Nike
без шнурков (направление
йети, Киану Ривз в
Матрице
) или в стиле гранж — застиранная рубашка в
клетку поверх футболки, такой же затасканной, как скверный парик и крупной
вязки свитер Курта Кобейна и Кортни Лав, зависит мое будущее, потому что
встречают по одежке и, стало быть, она влияет на судьбу.
— Когда вы вошли, я вас не узнал...
Все они так говорят. Но он произнес эти слова чуть насмешливо и по сравнению
с другими более ласково.
Нормально. Меня никогда не узнают, поскольку я все время меняюсь. Мы — мое
одеяние и я сама — уселись. И с этого момента в первый раз за всю нашу
совместную жизнь между нами возникли разногласия. Ничего общего с теми, что
были связаны с суровостью униформы или вычурностью костюма, который был на
мне во время визита в Ламорлэ. Нет, это была глубокая дисгармония — той
особенной природы, что омрачала обстановку, как тетушка, вечно ляпающая что-
нибудь невпопад, которую обычно стараются скрывать от гостей. Мои шмотки
будто налились свинцом, они звучали фальшиво, из-за них моя попытка
обольщения могла потерпеть неудачу, но, несмотря на это препятствие, я была
готова заткнуть глотку любому бедолаге, который осмелился бы раскритиковать
их. Мое естество терзало меня, это столь оспариваемое естество казалось мне
сделанным из ткани цветком, готовым заговорить. Но было слишком рано. Но
почему именно в тот момент, когда я сидела в кафе напротив мужчины, во мне
поднялась волна беспокойства? Почему именно сейчас, а не позже, в спокойной
обстановке, в моей гардеробной? Должно быть, я созрела: километры ткани,
килограммы стразов и пайеток довершили мое взросление. Может быть, пришла
пора расстаться со всем этим? Невозможно. Я вцепилась в свою розовую
кроличью накидку, хоть это могло сослужить мне скверную службу в глазах профессора-
медика.
Он заказал шампанское. Мы чокнулись, прежде чем заговорить как любовники,
коими мы не были.
Он разглядывал меня благоговейно и вместе с тем с вожделением, уверенно
используя то и дело повисавшие паузы; эти молчаливые паузы тревожили меня;
робея, я щедро сыпала словами, будто покрывая нудное до жути черное платье
брошками, булавками или фальшивыми украшениями. Я была порабощена.
Бесполезно спрашивать почему, прочтите лучше
Космополитен
или
Мари-Клер
.
Нередко во время пауз его глаза были прикованы к моим губам. Нумерованные
незнакомцы научили меня дешифровать этот взгляд. Ввинчивающийся в рот взгляд
означает:
Хочу увлечь тебя в спальню, закрыть дверь на ключ и ласкать
. Мне
хотелось того же. Пылко. Немедленно. Я бы не побоялась сбросить свои шмотки.
О почтенные дамы! Мои шмотки были не только воспитанными, осведомленными,
образованными, они помогли мне научиться обходиться без них. Тяжесть желания
нарастала. Меня качали волшебные волны. Доктор Джекил не возник из
последнего дождя.
— Так вы называете себя Дарлинг? — спросил он, разглядывая меня. Потом
повторил с легкой понимающей усмешкой: — Дарлинг, Дарлинг. Звучит как песня.
Разве можно остаться равнодушным к той, кого зовут Дарлинг?
— Надеюсь, нет.
Я улыбнулась, а он откровенно радостно продолжал глядеть на меня.
Вдруг наступил тот момент, которого я так опасалась: его взгляд с моих губ
перекочевал на меховую накидку. Мои румяна цвета индийской розы приобрели
оттенок фуксии. Остерегаясь насмешек, я спустила накидку на спинку кресла,
открыв плечи — округлые и сияющие, как созревший плод. И все изменилось. Я
правильно сделала, запустив обратную перемотку,— все сравнения сразу отпали.
Все. Никакое другое свидание — даже с мужем номер 1 или с незнакомцем номер
2 — не сопровождалось этим внутренним рокотом.
Глаза его засияли, в этом было трудно усомниться. Я превратилась в
вожделенный объект, как тот, что красуется в витрине, в самом центре, это
мне нравилось. Бог был со мной, а не только с моей юбкой. Бог с восторгом
смотрел на мою загорелую кожу, даже не подозревая обо всяких там
искусственных загарах, притирках
Estee Lauder
и солнышке, распыляемом с
помощью пульверизатора в немедленно сохнущем автозагаре
Ланком
. Я
смеялась, показывая белые, как бусы из таитянского жемчуга, зубы. Мне
хотелось, чтобы меня укротил этот мужчина. Он пробудил меня, он польстил
моему женскому тщеславию.
— Вы замерзнете.
Мне и правда было холодно. Но я хотела, чтобы он видел мои плечи. Желая
пленить его, я решила, что не стоит пренебрегать даже малейшим
преимуществом. И потом, я стыдилась своей кроличьей накидки и стыдилась, что
испытываю этот стыд. Я трепетала при одной мысли, что он заметит это.
— Если вам не холодно, тем лучше, потому что мне нравятся ваши плечи и
совсем не нравится ваша розовая кроличья накидка.
Ну вот, он оскорбляет членов моей семьи.
Я изобразила смущение.
— Да?
— Я хочу сказать, что, чтобы выделяться среди толпы, вам вовсе не нужен этот
розовый кролик. Достаточно платья, обвевающего ваши колени при ходьбе. Ваш
приход был великолепен. Вы так прекрасны, что к этому можно прибавить? По-
прежнему пятьдесят кило на метр семьдесят четыре?
Я кивнула.
— Надеюсь, вы не сбежите от меня, если я скажу вам, что ваши плечи — это
самое дивное украшение в мире...
— Ну, все зависит от... если у вас по-прежнему семьдесят кило на метр
восемьдесят.
Это точно, бог влюбленных существует, иначе у меня бы недостало дерзости для
подобной реплики.
Он рассмеялся:
— Так вы не забыли...
Я бросила взгляд на часы: он покорен, пора уходить. Именно так действовал
Казанова: на первом свидании нельзя перебарщивать, уход должен вызывать
сожаление. И потом, я переживала жестокую бурю: я была готова отринуть своих
предков, предать накидку из розового кролика от Дольче-Габбана, только бы
понравиться мужчине, способному напялить на себя брюки-багги, эдакому
вылезшему из лаборатории Тен-Тену без Милу.
— Дарлинг, ваше имя — это декларация любви.
— Но люди зачастую не смеют обращаться ко мне так.
— Я смею.
— Понимаю, но Дарлинг не в счет, поскольку это прозвище.
— А вы хотели бы, чтобы было иначе?
Покраснев, я уткнулась носом в бокал шампанского, щеки расцвели розовой
карамелью; было такое ощущение, что витавшие над моей головой стрекозы
опустились мне на волосы, а затем проникли внутрь и закружились там; мне
казалось, что вся моя жизнь зависит от этого свидания. Сколько же времени я
уже сижу напротив него: пятнадцать минут, полчаса? Я не знала. Знала только,
что напряжение этого момента стоило нескольких жизней. Слова теснились в
голове, но я не могла вымолвить ни звука. Вокруг нас было довольно много
народа, но никогда еще я не была к этому столь равнодушна.
Повисло молчание. Решительно, он мастерски играет в эти игры. Мне не
хотелось, чтобы он расспрашивал меня о том, чем я занимаюсь; не сейчас, мне
необходимо подыскать оправдания для моего шкафа, для походов в
Бон Марше
и
на блошиные рынки, мой ответ его явно разочарует. Поймав мой взгляд, будто
брошенный предмет, он заставил меня поднять голову. Нет, сейчас он вовсе не
помышлял ни о моих, ни о своих занятиях. Он настойчиво вглядывался в мое
лицо. В этот момент он — я в этом уверена — хотел понять совсем иное, куда
более существенное, он хотел понять, к примеру, находит ли во мне отклик то
влечение, которое он испытывает ко мне. Казанова не рекомендовал бы мне
отвечать на сей безмолвный вопрос. Я была захвачена неумолимым потоком, меня
влекло к нему — к его сущности, телу, коже, дыханию, вибрациям. Я была
готова сдаться на милость победителя, он упорно не отводил взгляда и, судя
по всему, испытывал те же чувства.
Я поклялась своим шмоткам никогда не попадать в подобную зависимость,
сохранять свою свободу, покидать квартиру лишь затем, чтобы играть, а вовсе
не любить, ведь жизнь похожа на фарс, и банки, дипломы, газеты, телевидение,
все деловые начинания составляют громадный круг развлечений. Каким же
образом оказалось, что я — несмотря на запреты моего многочисленного
семейства: кружев, шелков, хлопка, дакрона, лайкры, перлона, ровила, рил-
сана, тергаля и терилена, — таки попала в любовные сети?
Он не спросил меня, чем я занимаюсь,— ему это было безразлично. Он знал, что
главное заключено во взглядах, в притяжении, что на некоторое время я
осиротела, без игр, без словесных перепалок, без экстравагантных штучек и
что там еще полагается в придачу.
Он извлек меня из панциря кокетства, лишив хитроумных приемов, осталась лишь
я сама — воплощение стремления и наготы.
Не в силах более выдержать это молчание, я заметила:
— Бог — это ведь тоже не слишком банальное имя.
— Это прозвище.
Неужто знавшие его женщины называли его Богом? Впрочем, мне не хотелось
думать об этом.
— Бог и Дарлинг начинаются на одну и ту же букву, — заметил он со
счастливым видом.
Он мог бы прибавить, что это неспроста, но промолчал. Я тоже. Что я могла к
этому добавить? Мне хотелось бы заявить:
А что, если игры в сторону?
—
чтобы не повторять своих ошибок. Я вдруг вспомнила о муже номер 1, обо всех
предшествовавших ему и последующих незнакомцах, но не следует путать то, что
происходит сейчас, с прошлыми ошибками. Даже если бы на меня внезапно напал
приступ идиотской честности, нет нужды излагать ему свою биографию — ведь он
меня ни о чем не спрашивал, и я ощущала себя девственной, как только что
купленное платье, с этикеткой, в фирменном пакете на выходе из магазина.
Впрочем, все на мне было незапятнанно чистым, надетым лишь для него одного,
как подвенечное платье.
Он наклонился ко мне, я вдохнула его запах, пытаясь понять и не понимая, что
же кроется за этой плотной мужской массой, за этой тайной, загадкой, может
именно поэтому столь влекущей. Слов не было; и между тем как тонок язык
влюбленных. В охватившем меня безумии я еще никогда не была так близка к
истине, — истине, которую мне еще предстояло открыть, быть может в ближайшие
полчаса.
— Вы замужем? — вдруг спросил он.
— Да... была, но уже давно. А вы?
— Был, но уже давно, — эхом ответил он.
Это было произнесено. Но был и другой диалог, разворачивавшийся тем временем
в моей голове, в моей жизни, моем мире, шмотках — всем том, чем я жила до
сих пор и что казалось неразрывно связанным со мной.
Мне захотелось сделаться прозрачной, поверить ему все — мою
неуравновешенность, мои слабости, лихорадочный шопинг, рассказать о ночи с
соседом-философом, признаться, что я могла дарить себе мужчин, поскольку мне
недоставало единственного, а именно — его, рассказать, что женщины нередко
подбирают мужчин подобным образом, даже не догадываясь, по какой
таинственной причине это происходит. Но с философом я не занималась любовью,
я лишь спала рядом с ним, мне было необходимо в нем то, что не мог дать
никакой кашемировый пуловер, даже тройной вязки, ведь мне был необходим Бог.
Было ли это любовью?
— Нам нужно идти, — сказал он наконец. — Что вы об этом думаете?
— Правда же, мне редко случается испытывать такое волнение,— Я не солгала в
этот момент, полностью отдавая себе отчет, какую опасность таит высказанная
мною истина.
Он нежно прикоснулся пальцами к моим губам и сказал мне на ухо:
— Это именно то, что я жаждал услышать.
На мою беду, в тот самый момент, когда он на прощание поцеловал меня в щеку,
почти коснувшись края губ, я, понятия не имевшая, когда он позвонит мне
снова, вдруг осознала тяжесть сложившейся ситуации. Разве возможно так
привязаться к мужчине, с которым вы ни разу не занимались любовью?
Помогая мне надеть мою розовую кроличью накидку, он нежно усмехнулся. Сколь
бы странным это не показалось, но у меня возникло впечатление, что эта
усмешка разом стерла чувственную окраску нашей встречи и все слова, что он
прошептал мне.
Он смеялся надо мной. Вежливо, одновременно забавляясь и наслаждаясь
женственностью, наслаждаясь различием между нами.
Разумеется, он прочел в моем взгляде растерянность, впрочем, я понимала, что
мыслями он уже не со мной. Он обдумывает протокол заседания кафедры? Или
отвечает на письма? Мне неведомы его занятия. Единственное, в чем я могу
быть уверена, это в том, что мысли его где-то далеко, что он вовсе не
мечтает о том, чтобы, заперев дверь на ключ, оказаться со мной в постели.
Мужчины наделены странной прерогативой: они в любой момент могут прервать
любовную сцену, отбросить занимающую их мысль, отвернуться от любимой
женщины при виде новой модели автомобиля или заинтересовавшись заголовком
газетной статьи. А ведь мои шмотки были куплены, разглажены, надушены,
дополнены украшениями, гламуризированы и надеты лишь для них. Мои шмотки
составляют громадную любовную эпопею. Мне это не нравится. Но здесь, в это
мгновение, меня пронзило желание опуститься на колени — прямо на улице,
перед витриной или в церкви и взмолиться:
Хоть бы он в меня влюбился!
Господи, сделай так, чтобы он полюбил меня!
Мы расстались перед каким-то отелем, неподалеку от кафе, и он даже не
предложил меня проводить.
Я улыбнулась; улыбка была безупречной, улыбка стратега.
— Хотите, я подвезу вас на своем мотороллере?
— Нет...
— Ну пока.
А я в тот миг желала лишь одного: удержать этого мужчину, уткнуться лбом ему
в плечо. Пусть он обнял бы меня и этот миг длился бы бесконечно долго, заняв
место множества будущих незнакомцев, быть может всех незнакомцев на свете,
чтобы он взял меня за подбородок и прижался губами к моим, и поцелуй длился
бы до тех самых пор, пока все мои шмотки, выйдя из моды, вновь сделались бы
остромодными.
Приношу извинения богу гардеробов.
При возвращении юбка, даже сшитая из муслина, всегда тяжела, она не трепещет
на ветру, она ниспадает, как приспущенный в знак траура флаг. Я шагаю, и мне
кажется, что я возвращаюсь из длительного путешествия, полного кокетства,
жеманства, надежд, желаний. После гигантского шопинга в отделе различных
ощущений осталось впечатление неудовлетворенности от того, что человеческая
особь не может принадлежать вам, как платье из розовато-бежевого муслина;
можно сколь угодно тщательно разместить его в шкафу, снабдив этикеткой, но
рук Бога, коснувшегося этого платья, сюда не поместить. У мечты есть свои
пределы; платье — это средство плюс намерение. Перед этим свиданием я, без
конца расхаживая по комнате, вновь думала о мире. Об идеализированном мире,
без чистильщиков сапог, без total look, без корсетов, без сумочек в тон
туфлям, без злых шмоток, без страдающих ожирением подруг, без компромиссных
свиданий, без презрения к той или к тому, кем ты являешься.
Но из этого ничего не вышло.
Меня терзал один вопрос: почему повсюду, даже в любви, всегда должен быть
победитель? Кто выиграл партию — Бог или я, Дарлинг?
Мне кажется очевидным, что победа осталась за Богом.
Но то, что чувствуют, порой отличается от того, что есть на самом деле.
Я совсем упустила из виду, что следовало быть забавной, а обычно это мне так
здорово удается. Я упустила из виду, что следовало томно вздыхать: когда
женщина бросает взгляд на мужчину и протяжно вздыхает — это так женственно и
исполнено недомолвок...
В этой встрече было немало хорошего, и между тем было плохое, мне то и дело
припоминались моменты, которые можно было расценить как упущенные. Плохое
было связано с ними — с моими шмотками, вдруг превратившимися в
провинциальных родственниц, разрядившихся, чтобы отправиться в город;
уверена, что это мне и навредило.
И так, на ходу, я вновь представляю себе всю сцену, представляю; что жизнь
дает вторую попытку. Захожу в кафе, бросаю сумочку на столик, приветствую
профессора и замолкаю, чтобы заполнить пустоту. Пустота меня не смущает, я
больше не боюсь молчаливых пауз, я знаю, как отметить молчание улыбкой, я
уже не принадлежу к толпе, никаких розовых мехов, ни чересчур пышных юбок,
ни сетчатых чулок, ни закругленных каблучков, чтобы закруглить, нет, я
одеваюсь не для того, чтобы на меня указывали пальцем или изнасиловали, я
больше не являюсь добычей в безнадежной любовной гонке. Я одета так, чтобы
выглядеть аутентично, как редактрисы из отдела моды в
Геральд трибюн
во
время показа коллекций, более того, одета так, чтобы выглядеть правдиво:
длинное платье, сандалии на плоской подошве, волосы естественного цвета. Я
хитрю, не показываю, что хочу себя показать. Я не отрываюсь от реальности
ради мечты, я контролирую себя, я живу в настоящем, не веду двух бесед зараз
— я имею в виду слова, которыми мы обмениваемся снаружи и те, что мне
нравится обращать к своему внутреннему
я
. Двойная речь, двойная жизнь,
двойственное отношение — и партия проиграна.
Я позволяю говорить за себя молчанию и взглядам. Я открываю его руки,
длинные руки хирурга, спокойно наблюдаю за его попытками сблизиться, за
взглядом, блуждающим от моих губ к груди, я не критикую его брюки-багги.
Сильные мужчины вежливы по отношению к женщинам, в них нет страха. Следует
предоставить им действовать.
Чтобы придать себе храбрости, мне следовало бы повторять, что мне везет, что
моя жизнь прекрасна: ни утреннего звона будильника, ни детей, ни мужа, ни
начальников, ни подчиненных, ни униформы, ни тренера по гимнастике, у меня
нет необходимости возвращаться в Ламорлэ, пытаться понравиться тем, кто не
нравится мне самой, у меня свой мир, приятели, сосед-философ, бывший муж,
богатый и снисходительный, у меня есть мои шмотки, черные, белые, от Армани,
Жозефа,
Прада
, Ямамото, три пары джинсов
Levis
, и вообще я сознаю, что
лучшее — это друг плохого.
Я вышагиваю по мостовой, слезы текут по щекам, и тушь жжет глаза. Я вновь и
вновь перелопачиваю детали этой незаконченной истории, оставившей ощущение
неудовлетворенности. Опускаю в урну свою меховую накидку; могла бы отдать
кому-нибудь, но вряд ли кого-то осчастливил бы такой подарок.
Предпочитаю мерзнуть.
Что-то я не заметила, чтобы ему захотелось расшнуровать мои ботинки. Заметил
ли он мои круглые каблучки? Меня не покидает воспоминание об этой встрече
двух почти немых людей. Но ведь суть всегда нема. Злосчастная судьба: месяц
мыслительных потуг смыло за несколько минут. Он сказал:
Пока
. Каждый раз
одно и то же: я напяливаю потрясающее платье, способное обратить в бегство
орду монахов, и достигаю цели. Я ведь даже не неряха, презираю себя за
неспособность стать ею. Я завсегдатай карточных столов в казино Трувиля — из
тех, с кем выигрывает лишь касса
"Бон Марше. У меня болит сердце, у моих чувств сердечный спазм, малейшее
прикосновение сводит меня с ума, мысли свертываются, и поезд идет под откос
еще стремительнее, чем обычно.
С мужчинами всегда так: они перемещаются стайками, как куропатки; достаточно
завоевать одного, чтобы покорились все прочие. Если бы я уступила философу,
Бог бы не устоял.
Почему следует скрывать от мужчины, что влюблена, если хочешь, чтобы
влюбился он?
Задам этот вопрос соседу-философу.
— Спортивный костюм уже вошел в привычку? — спросил меня сосед-философ.
Переминаясь с ноги на ногу на щетинистом коврике перед его дверью, я
ответила:
— Это, наверное, ученичество. Мне кажется, что я очутилась в открытом море и
могу плыть, лишь вцепившись в свой одежный шкаф, как в спасательный плот.
Это ощущение возникло у меня, когда я сидела в кафе напротив Бога. С
некоторого времени моя маниакальная приверженность к спортивному костюму
напоминает революцию.
— Ты виделась с Богом?
— И была покорена.
— Тогда откуда этот ка
...Закладка в соц.сетях
