Жанр: Любовные романы
Вызов врача
...главными для Николая Сергеевича.
Но сегодня - только второстепенными, потому что главенствовала, тревожно-приятно, в
его сердце Маруся. Ирочка встала после десяти. Припухшее со сна лицо, хмурое и усталое,
несмотря на долгий сон, вялая прихрамывающая походка - казалось, дочь делает над
собой усилия, чтобы включиться в новый день. Она долго плескалась в ванной. Николай
Сергеевич думал, что
позавтракают вместе, он еще расспросит о Марусе. Но когда Ирочка пришла на кухню,
налила себе кофе, сделала бутерброд, поставила на стол книгу, прислонив ее к сахарнице,
Николай Сергеевич понял, что лучше не докучать. Ушел в комнату.
Очень хотелось есть, попить горячего сладкого чаю. Это была маленькая жертва во
благо дочери. Николай Сергеевич по-своему любил такие маленькие жертвы, они
возвышали его в собственных глазах. Деликатность и благородство - всегда жертвы.
Сегодня у Ирины прием больных в поликлинике во вторую смену, с двух. Но до приема
нужно идти по вызовам.
- Папа! - заглянула дочь в комнату. - У нас не работает телефон. Вот незадача! Пойду к
соседям, от них позвоню диспетчеру и вызову монтера.
Вскоре Ирочка вернулась. Она держала в руках листочек со столбиками цифр.
Непосвещенному они показались бы загадочным шифром: 7-1-85 (1-4), код 82, 8-2-44 (22),
код 93... Именно так записывают вызовы участковые терапевты. Первая цифра
обозначает номер дома, вторая - корпус, третья - номер квартиры, в скобках подъезд и
этаж, последними идут цифры кодового замка в двери подъезда. Ни фамилий, ни на что
жалуется больной. Хотя при вызове доктора обязательно требовались эти данные. Врачи,
знал Николай Сергеевич, очень благоволили к тем диспетчерам, которые умеют отбить
вызов, уговорить больного прийти на прием, а не звать доктора на дом. И тут уже зависит
от характера пациента. Некоторые совестливые с высокой температурой идут в
поликлинику, сидят в очереди, а другие требуют прихода врача из-за пустяковой
царапины.
- Много вызовов? - поинтересовался Николай Сергеевич.
- Восемь моих, семь Стромынской, она отпросилась у главного.
В день Ирине полагалось семь вызовов и двенадцать человек на приеме. Реально
вызовов всегда было больше десяти, а на приеме и тридцать пациентов случалось.
- Пожалуйста, - попросила Ирина, - дождись монтера, обещали сегодня прислать.
Лекарство выпил? Нет? Почему? Ты еще не завтракал?
Дочь видела его насквозь, знала, как никто. Она поняла его маленькую жертву: не
докучать, когда ей хотелось побыть одной.
- Папочка! - поцеловала Ирина его в щеку. - Ты у меня самый замечательный!
Она уже оделась, стояла в дверях, когда Николай Сергеевич решился спросить адрес
Маруси.
- Желтый дом, где раньше был гастроном. Третий подъезд, четвертый этаж, квартира
семьдесят три. Зачем тебе?
- На всякий случай.
Ирочка еще раз поцеловала его и ушла.
Николай Сергеевич тщательно побрился, принял душ, сбрызнул лицо одеколоном зятя.
Наверное, это лишнее. Такой резкий вызывающий запах! Он подходит молодому мужчине,
а пожилого делает неуместно молодящимся. Ничего, выветрится. Николай Сергеевич
надел свой единственный парадный костюм, белую рубашку. Опять покусился на вещи
Павла - одолжил у него галстук.
Наряженный и благоухающий, взволнованный предстоящим свиданием, Николай
Сергеевич три часа просидел в ожидании монтера. Тот пришел, воткнул телефонную
вилку в розетку (кто мог ее выдернуть, ведь Николенька спал, когда Ирочка говорила по
телефону?).
- Папаша! - ухмыльнулся монтер. - Надо от склероза лечиться! - И потребовал сто
рублей за вызов.
Николай Сергеевич безропотно отдал. Цветы продавали в киоске у метро. Николай
Сергеевич предусмотрительно взял с собой бумагу и липкую ленту, чтобы завернуть
букет, не заморозить. Сначала выбрал три пурпурные розы. Передумал: розы говорят о
страсти, неуместной в его положении. Остановил взгляд на белых хризантемах. Но это
осенние цветы, их можно понять как намек на возраст. Далее попросил сборный букет и
забраковал, потому что блестящая, с воланами обертка смотрелась легкомысленно и
вульгарно.
Продавщица к его сомнениям отнеслась без раздражения. Милая девушка, хотя и
называла его "мужчина" (всяко лучше, чем "папаша", как окрестил монтер), проявила
терпение и участие.
- Мужчина, кому цветы выбираете?
- Даме возраста элегантности, с которой я не виделся многие годы.
Общими усилиями они остановились на желто-кремовых розах. Прелестные упругие
бутоны, наружные лепестки чуть загнуты, по краю терракотового цвета каемочка.
Николай Сергеевич давно не покупал цветов и не предполагал, что они так дороги. Но
ведь логично - зимой эти летние создания и должны быть недешевы. Наблюдая, как
Николай Сергеевич отсчитывает деньги, милая девушка немного сбросила цену и отлично
упаковала букет, бумага Николая Сергеевича не понадобилась. Он воспринял это как
добрый знак и церемонно поблагодарил продавщицу.
Ветер, бушевавший всю ночь, утих. На земле отдельными кучками лежал снежный
песок. Было морозно и хмуро. Самая неприятная московская погода - мороз без снега, как
на Луне. Но Николай Сергеевич, идущий на свидание, на температуру воздуха и
окружающую обстановку не обращал внимания, он испытывал давно забытые чувства -
волнение и трепет.
Мария Петровна думала, что после нервной встряски не сомкнет ночью глаз. Но
(благодаря коньяку, наверное) спала крепко, и первой ее мыслью утром было: дрыхла без
задних ног.
Совершив утренний туалет, легко позавтракав, Мария Петровна села за важное дело -
написание завещания. Первый вариант получился до обидного кратким: "Все завещаю
моей дочери и внуку". Мария Петровна поставила точку и от расстройства тихо
выругалась. Завещание виделось приятным и долгим занятием, вроде просмотра
увлекательного многосерийного фильма, а ей, получается, достались только название
картины и титры в конце.
Она решила перечислить подробно все движимое и недвижимое имущество. Не
посчитает Ирочка ее крохоборкой? Так ведь не в могилу барахло тащит, а им оставляет!
Писанины на день или два. Отлично! Поиск занятия на каждый день давно стал для
Марии Петровны главной проблемой.
На чистом листе бумаги она писала:
"Я, Степанова Мария Петровна, 1945 года рождения, член КПСС с 1970 года..."
Остановилась и про КПСС вычеркнула. Надо же, вырвалось! Потом начисто перепишу,
чтоб без помарок. Продолжила: "находясь в ясном уме (см. медицинскую карточку),
завещаю все нажитое честным трудом имущество моей дочери Ирине Николаевне Кузмич
(в девичестве Григорьевой) и внуку Николаю. Пусть пользуются, а вспоминать меня
добрым словом не обязательно. Далее описываю свое богатство, чтобы ни одна
пронырливая крыса не отхватила, не заграбастала чужое".
Про "крысу", конечно, лишнее, да и стиль вольный, не для юридического документа.
Но с другой стороны, рассуждала Мария Петровна, еще не хватало, чтобы посмертную
волю по указке выражать! Когда в партию вступала, дали образец заявления, а она свое
написала: "Прошу принять в КПСС, чтобы в партии было больше порядочных и
преданных идее коммунизма людей, а не шедупони с партбилетами в кармане".
Секретарь парторганизации чуть в обморок не упал, умолял переписать. Она не
согласилась. Приняли, и не пожалели!
С красной строки Мария Петровна начала перечисление: "Квартира трехкомнатная,
приватизированная (бумаги в серванте, верхний ящик), общей площадью 97 кв. метров,
жилая - 68 кв. метров, кухня - 10 кв. метров". Глупость про метры получается. Что же, они
не увидят, какие тут хоромы? Но и вдохновение, вдруг вспыхнувшее, сдерживать не
хотелось. "Напишу все подробно, как есть, - решила Мария Петровна, потом лишнее
выкину. - На кухне у плиты не работает правая дальняя горелка и духовка барахлит.
Успею - до смерти плиту поменяю. Плита к ЖЭКу относится, я с них стружку сниму, не
на ту нарвались..."
Она описывала мебель в спальне, когда раздался звонок в дверь. Бросилась открывать,
подумала, Ирочка пришла. На пороге стоял Толик. Принесла нелегкая! Без звонка
телефонного явился, что было ему запрещено. Видите ли, показалось ему, что во
вчерашнем телефонном разговоре Маруся была по-особенному ласкова и мила.
Креститься надо, когда кажется! Да и ладно! Порвать с ним быстро и решительно, прямо
сейчас.
Мария Петровна не дала Толику раздеться, в прихожей озвучила приговор: мы с тобой
расстаемся на веки вечные, чтоб ноги твоей больше здесь не было, любовь прошла, завяли
помидоры. Не удержалась и похвасталась, что у нее теперь есть дочь, даже имя сказала
(приятно было произносить) и то, что дочь лучший терапевт в районной поликлинике.
Толик, понятное дело, с лица опал, принялся канючить и уговаривать. Мария Петровна
выказала непреклонность, силой вытолкнула его за дверь и закрылась на щеколду.
Она отдавала себе отчет, что действует грубо и некультурно. Но иначе с Толиком
нельзя. Почему рядом с ней всегда оказываются слабые, на волю инвалидные мужики?
Коля был ни рыба ни мясо. Володя, второй муж, тоже, прямо сказать... Но ведь любила
она их! Значит, такие мужики - ее судьба. Володя бросил ради нее работу в институте,
мотался за ней по стране. Тихо переводил что-то с древнегерманского, варил борщи к ее
приходу... Как чудесно они жили! И как ужасен, стыден был уход Володи из жизни!
К Толику Мария Петровна еще недавно питала нежные чувства. Называя вещи своими
именами, Толик бросил ей спасательный круг, когда тонула в отчаянии, ухаживая за
полуживым Володей, выла от безысходной тоски по собственной и Володиной судьбе. А
тут Толик со своей смешной и, чего лукавить, живительной для старой бабы любовью.
Как в чистой водице искупалась! Но хватит водных процедур! Побаловались, и довольно!
В новые обстоятельства жизни Толик не вписывался. У Марии Петровны появилась
теперь новая любовь, чистая и великая, - дочь и внучек. Марии Петровне особенно
неприятно вспоминать (и мысленно она почему-то винила Толика), как вчера оболгала
этого недотепу, сказала, будто он зарится на коллекцию, чуть ли не убить (кажется, так и
брякнула про убить) мечтает. Зачем врала? Жалости хотела... все бы за жалость дочери
отдала, любого святого оболгала. Дура старая! А с Толиком правильно поступила! На кой
ляд ему умирающая грымза? Пусть найдет себе молодую бабу, чтоб детей нарожала и
пустышки облизывала. Мария Петровна однажды видела, как молодая мать облизнула
соску-пустышку, прежде чем дать ее лежащему в коляске ребенку. Негигиеничный, но
интимно-сокровенный жест вызвал у Марии остановку сердца. Это было в тот период,
когда она пыталась вернуть Ирочку. Страстно захотелось так же - сначала самой облизать
соску, потом дать своему ребенку, объединиться с ним. Хотя Ирочка в то время
обходилась без сосок, двухлетняя, она смешно топала, держась за бабушкину руку.
Мария Петровна покончила с обстановкой спальни перешла к мебели, стоящей в
гостиной, упомянула "вазу хрустальную большую со сколом по краю", когда опять
раздался звонок в дверь. И опять ёкнуло - Ирочка?
На пороге стоял дедок с цветами. Он держал их перед собой и смущенно улыбался.
Карман пальто оттопыривался - из него торчала оберточная бумага.
- Николай! - узнала Мария Петровна. - Как постарел, пожух! Чисто обсевок!
Признаться, Николай Сергеевич тоже мысленно ахнул оттого, как изменилась Маруся.
Он, конечно, понимал, что годы должны взять свое. Но в памяти жила Маруся
двадцатилетняя, с алебастровым лицом, тонкой талией и стремительностью (так он для
себя определял) тела. Сердце болезненно сжалось от невозвратности ее былой красоты.
- Ну и я не первой свежести, - поняла его сконфуженный взгляд Мария Петровна. -
Проходи. Давай поцелуемся! Надушился-то! Как педик! Для меня или ориентацию
поменял?
- Для тебя, Марусенька. Мне иногда кажется... возможно, ошибаюсь... что я так стар,
псиной пахну... У зятя одеколон... позаимствовал.
- Хороший запах, тебе идет. Снимай пальто. Спасибо за цветы! Чудные! Тапочки
надевай, пошли в комнату. Нет, на кухню. Будем чай пить. Врачи, обжоры, все деликатесы
смели. Чем же тебя угостить?
- Да мне ничего не надо! Я на минутку!
- Какая "минутка"? Целую жизнь не виделись. Иди садись сюда, к окну. Удобно?
Подожди, я сейчас.
2
Мария Петровна принесла из комнаты вазу большую хрустальную со сколом по краю,
наполнила водой, поставила цветы и еще раз поблагодарила:
- Прекрасные розы! Мне тысячу лет никто цветов не дарил.
Николай Сергеевич невольно взглянул на подоконник, где стояли белые хризантемы в
кувшине.
Их несколько дней назад принес Толик. Зачем соврала, что давно никто цветов не
дарил? Почему, когда хочешь быть предельно искренней, врешь на каждом шагу?
Николай Сергеевич подумал, что бедная Маруся сама себе покупает осенние цветы.
Мария Петровна распахнула холодильник, осмотрела сиротливые полупустые полки,
привычно выругалась:
- Холера! Шаром покати! Есть сыр и объедки ветчины. Будешь? Сделать бутерброды?
- Спасибо, Марусенька! Ты всегда была очень хлебосольной.
- Откуда знаешь? У тебя не было возможности познакомиться с моей хлебосольностью.
- Я предполагаю, - выкрутился Николай Сергеевич.
Мария Петровна включила газ под чайником, сделала бутерброды, достала из шкафа
вазочки с вареньем и конфетницу с двумя несчастными "Каракумами". Посмотрела на
них и счастливо улыбнулась. Вчера была полная ваза, Ирочка съела. Разворачивала
фантики и трескала конфетки как семечки, будто маленькая девочка.
Николай Сергеевич с легким изумлением наблюдал, как Маруся улыбалась конфетам,
не поставила их на стол, а убрала обратно в шкаф, точно большую ценность.
- Рассказывай, как жил. - Маруся присела за стол.
- Хорошо, спасибо! Мама умерла шесть лет и пять месяцев назад.
Николай Сергеевич запнулся. Получилось неловко: жил хорошо, и тут же - мама
умерла. Но Маруся не заметила неловкости, спросила:
- Так и работал в архиве?
- До пенсии, - подтвердил Николай Сергеевич. - А ты? Кем была?
- Пусковицей.
- Кем-кем?
Вчера Мария Петровна с бухты-барахты, незнакомой докторше (тогда еще чужой
девице) распиналась про свою жизнь, а сегодня почти родному человеку рассказывать не
хотелось.
- Запускала предприятия, - коротко ответила она.
- Замужем... вышла замуж, кажется?
- Да.
- Счастливо?
- Очень.
- А где сейчас твой супруг?
- На том свете.
- Прости!
- У меня коньяк есть! - Мария Петровна протянула руку и достала с полки бутылку, в
которой осталось на два пальца. - Будешь? Мы вчера с Ирочкой... она тебе говорила, что у
меня была?
- Ирочка говорила, - быстро ответил Николай Сергеевич. - От нее и адрес твой узнал.
Марусенька, я не могу, сердце. А ты, если хочешь, конечно!
- Одна не пью. В моем положении спиться - самое простое.
- Да, я знаю...
Засвистел чайник, Николай Сергеевич облегченно перевел дух - он не знал, как завести
разговор с Марусей о болезни, какими словами уговорить ее на операцию.
Мария Петровна спросила, будет он чай или кофе. Сошлись на кофе - растворимом,
слабеньком, только кипяток закрасить, от крепкого сердцебиение и бессонница. У
Николая Сергеевича не было аппетита, но он жевал бутерброды, потому что их
приготовила Маруся. С детства укоренившаяся привычка. Мама говорила: "Тебе нужно
покушать", и он послушно ел. Как-то приехал дальний родственник, мама пригласила его
за накрытый стол, но родственник отказался - не голоден. Коля с мамой переглянусь:
какая бестактность! Для вас готовили, а вы пренебрегаете! Коля тогда сел за стол,
принялся есть и нахваливать мамину стряпню. Это был маленький подвиг. Жизнь состоит
из маленьких подвигов.
- Благодарю! Очень вкусно! - преувеличенно похвалил Николай Сергеевич, вытер губы
и пальцы салфеткой.
Мария Петровна усмехнулась: чего тут вкусного, жевал - давился, она ведь видела.
Куртуазные ширли-мырли. Давно от них отвыкла, забыла. Но сейчас даже приятно -
молодость вспомнить. Как она, валенок деревенский, попала в дом, где с крахмальными
салфетками обедать садятся. Дом - громко сказано, комната в коммуналке с тараканами -
не хотите?
- Коля! А ведь твои предки не из столбовых дворян?
- Отнюдь. Моя бабушка служила гувернанткой в богатой купеческой семье. Сын хозяев
ее... с ней...
- Понятно, оприходовал.
- Да, соблазнил. Мне кажется, мама всегда остро переживала, что она внебрачный
ребенок, хотя, естественно, этого не показывала. И роковым образом повторила судьбу
бабушки. Мой отец - красный командир, пограничник. Маруся, я тебе выдам тайну: они
не успели расписаться, отец погиб, и я тоже внебрачный ребенок.
- А раньше мне ничего не рассказывал! - упрекнула Мария Петровна.
- Но ты и не спрашивала, - справедливо возразил Николай Сергеевич.
- Хорошенькая традиция - в подоле приносить.
- К счастью, Ирочка ее избежала. У Ирочки прекрасная семья, замечательный муж и
прекрасный сын.
- Расскажи мне о внуке.
- Мне слов не подобрать, какой Николенька чудный мальчик!
Но слов Николай Сергеевич нашел очень много, говорил долго, перечисляя
достоинства внука, пересказывая его вопросы, повествуя о шалостях и проказах. Мария
Петровна слушала не перебивая, с блаженным выражением лица, смеялась до слез,
восхищенно прижимала руки к груди. Лучшего слушателя для рассказа о любимом внуке
Николай Сергеевич не мог бы найти.
Между ним и Марусей вдруг установилась теплая связь, точно ниточки протянулись,
опутали пространство, и стало невыносимо приятно. У Николая Сергеевича выступили
слезы умиления. Маруся уже не казалась ему постаревшей, напротив - молодой, чудесным
образом сохранившейся, точь-в-точь такой, как жила в памяти. Единственная и любимая.
- Милая моя, желанная, Марусенька! - пробормотал Николай Сергеевич и полез за
платком, чтобы утереть глаза.
Мария Петровна шмыгнула носом, втягивая ответные слезы.
- Ну, привет! - буркнула нарочито укоризненно. - Давай рыдать, как два старых пенька.
- Маруся! Ты нисколько не изменилась! - горячо и искренне заверил Николай
Сергеевич. - Так же прекрасна, как и прежде!
- Какое там "прежде"! Коля, у меня климакс начался три года назад.
- А у меня - пятнадцать! Они рассмеялись, и связь их стала прочнее и роднее. Точно
впали в детство или охмелели без вина.
- Ирочка сказала, что обварила тебя кипятком!
- Точно! Смотри!
Мария Петровна задрала юбку и показала красные пятна на бедре. Но Николай
Петрович смотрел не на них, вернее - на них, ожоги, но и на всю ногу целиком, упругую,
крепкую, обворожительную. Николай Петрович почувствовал давно забытые шевеления
плоти, растерялся, захлопал глазами.
- А говорил, климакс! - попеняла Маруся, опустив юбку и прекрасно поняв его
состояние. - Ишь, зарделся! Не балуй! - шутливо погрозила она пальцем.
- Не буду! - молодецки пообещал Николай Сергеевич.
- У меня вчера произошло... такой особенный день! Вот бывает: пять лет пройдет, а
вспомнить нечего. А тут два часа, в которые уместилась, спрессовались все счастья и
несчастья, которые на роду написаны. И подлость страшная, хоть и забытая... на
плывуне...
- Что?
- Однажды было, на плывуне фундамент завода в Подмосковье построили, он и
поплыл. Геодезистам хоть уши отрывай, хоть в тюрьму сажай - поздно, угробили
народные деньги. Нельзя на плывуне строить. А подлость - тот же плывун.
Слова Маруси приземлили радостно и весело вознесшиеся чувства.
- Стоить ли грустное вспоминать? - ласково спросил Николай Сергеевич. - Столько лет
прошло, печали забылись, теперь...
- Да если б я знала, что девочка страдает, что обо мне думает! Я бы глотки вам
перегрызла! Я бы ее украла, увезла! Я была бы нормальной! Счастливой! Думала - вы, ты с
матушкой своей, раздери вас черти, аристократы! А что я могу ребенку дать? Чему
научить? У-у-уй! - застонала, как от боли, Мария Петровна и стукнула кулаком по столу.
Николай Сергеевич растерялся от этой вспышки, вздрогнул от удара по столу.
- Но, Марусенька, - пробормотал он, - все сложилось замечательно. Ирочка была
окружена любовью...
Он говорил, но сам не слышал своих слов, да и Мария Петровна не слышала. Она
смотрела на него, сжав губы, прикусив язык.
Мария Петровна могла сказать! Ох, как она могла бы ответить! Сколько накопилось,
сколько за последние сутки приросло! Вот только зачем рвать на куски больное сердце
этого старика, когда-то бывшего ее мужем, навсегда оставшегося отцом ее единственного
ребенка? Кому от ее гневных речей станет легче? Мария Петровна не дала сорваться с
языка проклятиям.
- ...прекрасный ровный характер... - продолжал говорить о дочери Николай Сергеевич.
- Все-таки давай выпьем, - перебила Мария Петровна и открыла бутылку, достала рюмки.
- Не умрешь от трех капель коньяка.
- Не умру, - согласился Николай Сергеевич, поднял рюмку и провозгласил тост: - За
твое, Маруся, здоровье!
- Плевать мне на здоровье! Давай выпьем... За встречу и чтоб они сдохли!
- Кто?
- Враги Ирочки и внука.
- Но у них нет врагов!
- Это у тебя, рохля, врагов нет! А Ирочка из другого теста, мой замес, я видела. И
Коленьку, по твоим рассказам, Бог характером не обидел, жару еще даст. Без врагов такие
не обходятся. Подожди, закуску достану.
Две конфеты, мелькнувшие в начале их застолья, появились вновь на свет и были
поделены поровну. Выпили, закусили.
Конфеты и скромные бутерброды навели Николая Сергеевича на мысль, что Маруся
нуждайся.
- Марусенька, я бы с радостью хотел... Давай буду помогать тебе материально?
- Ты что, окосел?
- Самую малость. Ведь ты по возрасту еще не на пенсии? И не работаешь?
- У меня любовник богатый.
- А? Что? Извини, - сконфузился Николай Сергеевич.
- Пошутила, нет у меня никакого любовника. Но если бы захотела, они б тут в очередь
стояли.
- Верю.
- Знаешь, как-то с возрастом... пересыхает... нет желания. Кино смотрю, там целуются,
если долго - раздражает.
- Меня тоже.
- Вдуматься, то есть убрать плотское желание, поцелуи - дурацкое и некрасивое
занятие.
- Но, Марусенька, остаются еще чистые лобзания. Мне подчас хочется Николеньку
осыпать поцелуями...
- Не трави душу!
- Прости! И все-таки хочу вернуться к материальному вопросу...
- Я не бедствую! Не забивай себе голову. Кстати, сейчас пишу завещание. Не совсем по
форме получается, а точно протокол обыска с лирическими отступлениями. Но уж как
могу! Все оставляю дочери и внуку. Копию завещания, после нотариуса, тебе отдам,
хорошо?
- Пожалуйста, не принимай близко к сердцу слова Ирочки... ее претензии на квартиру.
Наша дочь вовсе не корыстная особа!
- Смотрю на тебя, и кажется: хоть и прожил ты с дочерью тридцать лет, а знаешь ее
хуже, чем я поняла за один вечер.
- Значит, ты на нее не обижаешься?
- Еще не хватало мне обижаться!
- И слава богу! Маруся, еще вот... твое здоровье. Знаешь, я в детстве страшно боялся
корыта. Висело такое, соседское в коридоре на стенке, и страшно меня пугало. Казалось -
оно живое и страшное.
- С чего это ты вдруг про корыто вспомнил?
- Лампа бестеневая, из-за которой ты на операцию лечь боишься, - то же корыто.
Марии Петровне не нужно было объяснять, что ее страх перед операцией, перед
лампой - дурь и нелепость. Это Мария Петровна прекрасно знала. Но одно дело - знать,
другое - перебороть нутряной, въевшийся в каждую клетку тела страх. Она вспомнила, как
сдавала госкомиссии хлопкопрядильную фабрику во Владимирской области. Шли по
цеху, а потом нужно было подняться по железной лестнице на высоту пятого этажа -
сверху отличный вид открывался. Один из членов комиссии позеленел, испариной
покрылся, отказался лезть наверх. Страх высоты. Чем страх высоты лучше или менее
позорней боязни хирургической лампы?
Молчание Маруси Николай Сергеевич воспринял как одобряющий знак.
- Можно, в конце концов, обратиться к специалистам. Сначала подлечиться в одной
больнице, потом лечь в онкологию.
- В какой "одной"? - вытаращила глаза Мария Петровна. - В психушке, что ли? Ты меня
в желтый дом хочешь засунуть?
- Не я, - пошел на попятную Николай Сергеевич. - Это идея зятя, Ирочкиного мужа,
Павла.
- Передай этому Павлу... Нет, не надо ничего передавать. Слушай сюда! Тема моего
здоровья закрыта! Без комментариев!
Это выражение Мария Петровна услышала по телевизору. Депутат, которому
журналисты толкали в харю микрофоны и ждали внятного объяснения по какому-то
острому конфликту, отплюнулся: "Без комментариев!" На месте тех журналистов Мария
Петровна треснула бы депутата микрофоном по башке. Хрен моржовый! Люди к
экранами прилипли, страна замерла, а ты - без комментариев! Но сейчас эти слова вдруг
выскочили и оказались к месту.
- Как же так, Маруся? Ведь ты...
- Николай, я устала. Да и тебе, наверное, пора.
- Можно мне иногда навещать тебя?
- Конечно, только позвони предварительно. Я не большая любительница сюрпризов,
особенно когда в холодильнике шаропокатизм. Запиши мой телефон. Коля, а ты не мог бы
внучека привести? - затаив дыхание попросила Мария Петровна.
- Если Ирочка не будет против.
- Ясно. Это мы уже проходили. Если бабушка Маргарита Ильинична не будет против,
если Ирочка не будет против...
- Но, Маруся, ты понимаешь...
- Понимаю. Всегда была понятливая как... как... Мария Петровна не нашла с кем бы
себя сравнить, махнула рукой и первой вышла из кухни.
Свидание с матерью Ирина пережила как острую фазу болезни, после которой
чувствуешь слабость в теле и замедленность мысли. Ты еще окончательно не выздоровел,
вирус сидит в тебе, и когда избавишься от него - неизвестно. Многие вирусы человек
носит постоянно, до смерти.
Ирина ходила по вызовам, о матери конкретно не думала, но какой-то участок мозга,
запасной мыслительный механизм, переваривал ситуацию. И выдал результат; надо
сосредоточиться на главном. Оставить в покое драматические конфликты с правыми и
виноватыми. Главное - затолкать мать в больницу и сделать операцию.
Вызовов было много, Ирина пришла в поликлинику только за полчаса до приема. В
"неурожайные" дни между вызовами и приемом она успевала сделать закупки или даже
заглянуть домой и приготовить ужин.
У Ирины не было знакомого оперирующего онколога, к которому можно направить
мать. А нужен, во-первых, профессионально достойный, во-вторых, способн
...Закладка в соц.сетях
